2-22

Когда проснулся я, на улице стемнело,
и горько ощутим был прерванный погром.
Я жизнь не заслужил... Зачем же то и дело
мне некто говорит: «Ступай, сожги роддом!»?

Любовь к себе мертва, и не вернутся связи
со всем, что мне дано надеждой послужной.
Гремели якоря. Стыл свет на автобазе,
и щепками не пах остывший перегной.

В престижных областях исчезло много ткани,
десертные часы звенели вдалеке,
и голову склонил на слизистом диване
довольный господин, сжимающий в кульке

двух заспанных котят. Утихли автоматы,
и сумрак смог укрыть строения в дыму,
и кто-то с веток снял подтаявшие латы,
и наступила ночь, удобная ему.

Да, жизнь не удалась, а стала глупой смесью
отчаянья и грёз... Куда б меня ни звал
тщедушный рок в слезах, я знаю: к поднебесью
по вымершей Москве пронёсся самосвал.

Звучал он иногда, как странная трещотка,
но всё же подсказал, что дёргать дверь за гвоздь
никак нельзя. Возможно, что возникнет лодка,
а там и смерть войдёт и сядет, словно гость.