1-42

Я юность свою ненавижу. Мне вовсе не нужно скрывать,
что я погубил её. Сила
безумных надежд не близка мне. Я лучше улягусь в кровать,
чтоб осень меня усыпила.

Конечно, я знаю туманов её боевой каталог
из белой, прохладной бумаги.
Глухой, затаившийся дождь шелестит у гниющих проток.
Я вижу бетонные флаги.

Я вижу себя в своём детстве. Я видеть себя не готов.
Сквозь вечную хрупкость досады
во мне прорастало презрение к миру. Не выберешь слов 
для вычурной, злобной монады

отсутствия чувств. По-другому назвать я её не смогу
теперь, в моей роли урода.
Случиться могло ли не это? А кто бы имел курагу
и баночку жидкого мёда?

Бесстыжий, отверженный маятник сделает сладостный взмах,
и мне перед смертью, в неволе,
возможно, припомнится трактор, застрявший в забытых полях,
а может быть, столик из соли.

Я юность свою ненавижу... Да, это действительно так!
Ведь жизнь она мне сократила.
Я дверь открываю за щель в середине доски. На чердак
лучи льются, словно белила.