Мне милы люди захолустья
и те, что собираются цвести.
Я вижу разлинованные устья
и лицевые, тканые пути.
А мир с изнанки пучится баяном
и радугой, задумчивой, как трос.
Морщинистым и грозным истуканом
молчит Москвы дробящийся колосс.
Конечно, множатся виденья чаще,
чем на развилке пустотелый телеграфный гром.
Я помню, как ходил по ненавистной, мокрой чаще
тот, кто купил теперь творожистый аэродром.
Теперь не отделить от бриза
в забавный зал попавший утром бант.
Последний вздох кустарного каприза
не принял бы восторженный вагант.
Заброшенное пугало косится
на симметричный, мертвенный гештальт.
Искрясь, летит попутчица-синица,
и слышно, как в порту играет альт.
Неправда, что везде, как бы на съёмке,
одна заквашенная жуть и говор между нар.
Ведь мёрзлое бельё похоже на домов обломки
и в тот же самый миг на белый, действующий пар.
1988
1-39
© Copyright: Михаил Щербина 3, 2025
Свидетельство о публикации №125012205420
Свидетельство о публикации №125012205420
Рецензии