1-29

Ничего не умея, я мог бы весной по откосам противным
поджигать на проталинах хлам и траву. В ожиданьи тупом
я вошёл бы в страну выездных биссектрис, заблестевших под ливнем,
и остался бы в виде изгоя, стоящего над директивами,
чтоб увидеть, как в мир, заселяемый антагонистами дивными,
без усилья проникнет прожектор, мотающий льдистым лучом.

Зашатается громоотвод. Дом погаснет и вспыхнет мгновенно.
А снежки, что кидали на крышу? Куда же исчезли они?
Середина апреля. Мне чудится: третья звенит перемена.
Самой длинной была она, кажется. Кто же пройдёт под знамёнами?
Где тот класс, что себя удивлял вечеринками разноимёнными?
Где тот воздух, что делал особенно жёлтыми в окнах огни?

Где тот мальчик, что счётные палочки, взятые крепкой резинкой,
вынимал на уроке из ранца? А где гастроном, чьих дверей
не открыть, потому что они тяжелы от стекла? Под пластинкой
я скрывал тексты «Beatles», небольшую записку и две фотографии
мамы в школьной одежде. Зачем я запомнил, как вертится в гравии
лунный блик возле моря? А страх перед жизнью? Его бы скорей

извести, чтобы он не мешал ничему, даже свету - от спички!
Ну, да хватит об этом! Мне кажется: только мечта - не солжёт.
Часто в детстве я путал: рукавчики, а на шкафу - рукавички?
Остальное участвует в том, что усилено властью забытого.
Нет, я думаю, мне одному не добраться до сыпкого Дмитрова,
но и в зоне под №5 по пути на Голутвин - улёт.