Из жизни Анисьи и Блудни...

"Зорька, Зорькаааааа..." - летело по деревне эхо. "Мееее, меееее..." – возвращалось в ответ.
 -  Опять коза блудливая загуляла, - выглядывая в окно,  возмутилась Дарья Никифоровна.
–  Ну, что за коза! И какая из неё Зорька?! Cамая что ни на есть Блудня.
Час от часу не легче! Вот уж  ношу  непосильную соседушка на свои плечи взвалила, а молока-то и на полбидона наберёшь ли?! Будь на то моя воля я б эту шелудивую и блудливую давным-давно на базар отвезла да там и бросила б, авось кто-нибудь позарится. Чего с неблагодарной возиться?! Ни шерсти, ни молока, одна морока!
 
Дарья Никифоровна поспешно перекрестилась, развернувшись в сторону образов, плюнула три раза через левое плечо и добавила:
- Да простит меня Бог.

 - Дык ведь так оно  и спокойнЕе былО б, - поддакнул всегда  согласный с супругой Иван Васильевич, степенно насыпая щепотку махорки на кусочек бумажки, а после, свернув трубочкой и тщательно послюнявив края языком, добавил:
 - Не умеете вы, бабы, мужика при жизни возносить, а как в одиночестве накукукаетесь, то и глупую козу готовы ублажать.
 
- Ой, гляньте, люди добрые, чо надумал мужик! Ещё чего не хватало - возносить вашего брата! А на руках чтоб носили, как малое дитё, не мечтаешь случаем, бесстыжая твоя физиономия?! Кормим, поим, обстирываем, а всё зря – так и нацеливаетесь на волюшку сбежать. Ох, и верно же говорят - сколько волка ни корми - в лес  смотрит окаянный!
Никак я в толк не возьму, а  Анисья-то тут с какого боку?! Она мужика свово ублажала с самой ранней зореньки. Бывало ни свет, ни заря поднимется и вокруг благоверного кренделя выписывает, вытанцовывает, как пчёлка над медоносным цветком.

Вань, поди-ка сюда, глянь - вона тащит Егорка–почтальон бодливую козу на верёвочке, а упрямица, будь ей трижды неладно, упирается копытами в землю, точно ослиха какая. Ой, Вань, сейчас живот от смеха лопнет, аж слезу вышибает, да вот только жаль мне Анисью, у неё-то слёзы  солонее.

Односельчане искренне любили Анисью. Старожилы вспоминали добром дедов и прадедов рода древнего. Ни разу никто словом дурным  не обмолвился.
Отец Анисьи, Фёдор Платонович, кузнечных дел мастер,  во всей округе слыл  наипервейшим кузнецом, а матушку, Надежду Захаровну, уважали - портнихой почитали отменной.

В деревне  каждый человек на виду, как на ладони. От слухов  не схоронишься, от языков острых не запечатаешься. Друг про дружку все тайные секреты доподлинно известны. Если загулял мужик от супружницы - скопом  деревенька изменщика осудит, приговор вынесет, презрением накажет.

Не то что в городах, где за каменными стенами, словно в зверинце каком, люди сидят и ничегошеньки о соседях ни сном ни духом не ведают.
Вроде бы в одном доме проживают, а не здороваются, «утром добрым»  не перекидываются с домочадцами.

А в деревнях-то совсем другое дело:
всё общее  - одна ячейка. Беда у кого случится, так всей деревней бедуют. Счастье кому привалит – опять же, всей деревней радуются.
Вот и Анисье деревенские сочувствовали, жалели сердечную.
Единственным ребёнком у родителей была. Не послал Бог Захаровне других детей, хоть доброту и душевность проявляла к каждому. Отец, Федор Платонович, первым покинул грешную землю, а через два года за ним и верная жёнушка последовала.

Осталась Анисья в родной избе одна-одинёшенька. Трудолюбивой и чистоплотной росла. Покойная матушка лень укрощать учила и хозяйскую жилку-сноровку прививала дочере сызмальства.
Надобно сказать, что дом  богатым убранством не отличался. Жили скромно. И дочь научили малым довольствоваться...
 
Вот так Анисья и живёт-поживает - хлеб жуёт да козьим молочком запивает.
И всякий Божий день летит по деревне эхо - "Зоооорькаааа... - Мееее...", а когда сумерки сгущаются, и месяц начинает осыпать деревеньку дремотным серебром, засыпает и она.
И снится ей, что вернулись домой матушка с отцом. Сели за круглый, добротный стол, и полилось рекой из глиняного кувшина мягкое, пахнущее луговыми травами, молоко...