Rainer Maria Rilke, Eine Sibylle

Einst, vor Zeiten, nannte man sie alt.
Doch sie blieb und kam dieselbe Strasse
taeglich. Und man aenderte die Masse,
und man zaehlte sie wie einen Wald

nach Jahrhunderten. Sie aber stand
jeden Abend auf derselben Stelle,
schwarz wie eine alte Zitadelle,
hoch und hohl und ausgebrannt;

von den Worten, die sich unbewacht
wider ihren Willen in ihr mehrten,
immerfort umschrieen und umflogen,
waehrend die schon wieder heimgekehrten
dunkel unter ihren Augenbogen
sassen, fertig fuer die Nacht.


Подстрочник

Райнер Мария Рильке, одна Сибилла

Однажды, до времён, её называли старой.
Но она осталась и приходила по одной и той же улице
ежедневно. И (тогда) оценку изменили
и посчитали её как лес

спустя столетия. Она же стояла
каждый вечер на том же месте,
чёрная, как старая цитадель,
высокая, пустая и выгоревшая;

словами, которые исподволь,
против её воли в ней множились,
окрикиваемая и облетаемая
в то время время, как уже вернувшиеся домой
темно под её глазными дугами
сидели, готовые к ночи.


A Sybil, translated by Leonard Cottrell

Long before our time they called her old,
but she'd walk down the same road every day.
Her age became too much to say
in years – and, like a forest's, would be told
in centuries. She comes to stand at dusk –
her spot each time the same – and to foretell.
She is a hollow, wrinkled husk,
dark as a fire-gutted citadel.

She has to turn her flock of talking loose
or it will grow too crowded to relieve.
Flapping, screaming, words are flying all
around her. Then, returning home to roost,
they find a perch beneath her eyebrows' eaves
and in that shadow wait for night to fall.


A Sibyl, translated by Len Krisak

Once, long ago, they called her old. But she
lived on, and down the same street, every day,
she came, until they had to change the way
they told her age, counting each century,
as if she were a forest. Still, she stood
there every night like some black citadel —
an ancient, rooted, burnt-out, towering shell
that never moved and never would.

Wild words, left unattended to, took flight;
flocks, multiplied inside, against her will.
Words circled her — etrnally-screaming crows —
while those already back, now roosting, still,
darkened under the arches of her brows,
and waited, ready for the night.