Rainer Maria Rilke, Die Flamingos

In Spiegelbildern wie von Fragonard
ist doch von ihrem Weiss und ihrer Roete
nicht mehr gegeben, als dir einer boete,
wenn er von seiner Freundin sagt: sie war

noch sanft von Schlaf. Denn steigen sie ins Gruene
und stehn, auf rosa Stielen leicht gedreht,
beisammen, bluehend, wie in einem Beet,
verfuehren sie verfuehrender als Phryne

sich selber; bis sie ihres Auges Bleiche
hinhalsend bergen in der eignen Weiche,
in welcher Schwarz und Fruchtrot sich versteckt.

Auf einmal kreischt ein Neid durch die Voliere;
sie aber haben sich erstaunt gestreckt
und schreiten einzeln ins Imaginaere.


Подстрочник

Райнер Мария Рильке, Фламинго

В отражениях, как от Фрагонара,
всё-таки от их белизны и их красноты
представлено не более, чем представил бы некто,
говорящий о своей подруге: она была

ещё разнеженной после сна. Ведь (когда) переходят они в зелень
и стоят, на розовых стеблях, слегка повёрнуты,
вместе, цветя, как на одной клумбе,
искушают они искусительнее, чем Фрина,

сами себя; до того, как они своего глаза блёклость,
"вшеивая", прячут в собственной мягкости,
в которой чернота и фруктовая краснота прячутся.

Вдруг проскрипит зависть по вольеру;
а они удивлённо выпрямляются
и отступают поодиночке в воображаемое.


The Flamingos, translated by Edward Snow

Such Fragonard-like reflections
can no more convey their white and red
than if someone in love told you
of the friend whose image lingers: she was

still soft with sleep. They stilt into the green
and stand there, turned slightly on pink stems,
together, blooming, as in some garden plot,
seducing themselves, more seductively

than Phryne; until their necks curl down and they
bury their pale eyes in their own softness,
where black and fruit-red lie concealed.

Suddenly an envy shrieks through the great cage;
but they have stretched out in astonishment
and stride, each alone, into the world of dreams.