Rainer Maria Rilke, Vor dem Sommerregen

Auf einmal ist aus allem Gruen im Park
man weiss nicht was, ein Etwas, fortgenommen;
man fuehlt ihn naeher an die Fenster kommen
und schweigsam sein. Instaendig nur und stark

ertoent aus dem Gehoelz der Regenpfeifer,
man denkt an einen Hieronymus:
so sehr steigt irgend Einsamkeit und Eifer
aus dieser einen Stimme, die der Guss

erhoeren wird. Des Saales Waende sind
mit ihren Bildern von uns fortgetreten,
als duerften sie nicht hoeren was wir sagen.

Es spiegeln die verblichenen Tapeten
das ungewisse Licht von Nachmittagen,
in denen man sich fuerchtete als Kind.


Подстрочник

Райнер Мария Рильке, Перед летним дождём

Вдруг из всей зелени в парке
неизвестно что, нечто, отнялось;
чувствуется, что он (парк) приближается к окнам
и молчалив. Лишь истово и громко

звучит из ветвей зуёк (букв. дождевой свистун),
на ум приходит некий иероним:
так сильно растёт какое-то одиночество и пыл
из этого одного голоса, который ливень

услышит. Стены зала
со своими картинами от нас отодвинулись,
как будто им нельзя слышать, что мы говорим.

Выцветшие обои отражают
неверный свет заполудней,
в которые пугался, будучи ребёнком.


Before Summer Rain, translated by Edward Snow

Suddenly from all the green in the park
something—you can’t say what—has disappeared;
you feel the park come closer to the window
and silently gaze. From the copse

the calls of a plover, strong and urgent—
and you’re reminded of a Saint Jerome:
so intensely do solitude and zeal arise
from that one voice, to which the downpour

will hearken. The walls of the great hall
have with their portraits moved away from us,
as if they shouldn’t overhear us talking.

Reflected on the faded tapestries
is that uncertain light of afternoons,
in which as a child you felt afraid.