Rainer Maria Rilke, Mohammeds Berufung

Da aber als in sein Versteck der Hohe,
sofort Erkennbare: der Engel, trat,
aufrecht, der lautere und lichterlohe:
da tat er allen Anspruch ab und bat

bleiben zu duerfen der von seinen Reisen
innen verwirrte Kaufmann, der er war;
er hatte nie gelesen - und nun gar
ein solches Wort, zu viel fuer einen Weisen.

Der Engel aber, herrisch, wies und wies
ihm, was geschrieben stand auf seinem Blatte,
und gab nicht nach und wollte wieder: Lies.

Da las er: so, dass sich der Engel bog.
Und war schon einer, der gelesen hatte
und konnte und gehorchte und vollzog.


Подстрочник

Райнер Мария Рильке, Призвание Магомета

Но когда в его укрытие высокий,
сразу узнаваемый: ангел, вступил,
в рост, ясный и сияющий:
тогда он отрёкся от всех притязаний и молил

позволения остаться тем, от своих путешествий
внутренне смятённым, торговецем, каким он был;
он никогда не читал – а тут ко всему
такое слово, слишком (даже) для мудреца.

но ангел, повелительно, предъявлял и предъявлял
ему, что стояло написанным на его листке,
и не отставал, и требовал снова: читай.

Тогда читал он: так, что высокий ангел склонился.
И был уже прочитавшим,
и способным, и повиновался, и исполнил.


Mohammed's Summoning, translated by Edward Snow

But when the Angel – impossible
to mistake – stepped into his hiding place,
erect, regal, all purity and blaze:
then he renounced all claims and pleaded

only to be left the thing he was: a mere
merchant, whose travels had deranged him;
he had never learned to read – and now
such a word – too much even for a wise man.

But the Angel, imperious, kept thrusting
at him what stood written on his page
and would not hear and kept insisting: Read.

Then he read: so deeply, that the Angel bowed.
And was already someone who had read
and was able and obeyed and brought to pass.