Rainer Maria Rilke, Schlangen-Beschwoerung

Wenn auf dem Markt, sich wiegend, der Beschwoerer
die Kuerbisfloete pfeift, die reizt und lullt,
so kann es sein, dass er sich einen Hoerer
herueberlockt, der ganz aus dem Tumult

der Buden eintritt in den Kreis der Pfeife,
die will und will und will und die erreicht,
dass das Reptil in seinem Korb sich steife
und die das Steife schmeichlerisch erweicht,

abwechselnd immer schwindelnder und blinder
mit dem, was schreckt und streckt, und dem, was loest—;
und dann genuegt ein Blick: so hat der Inder
dir eine Fremde eingefloesst,

in der du stirbst. Es ist, als ueberstuerze
gluehender Himmel dich. Es geht ein Sprung
durch dein Gesicht. Es legen sich Gewuerze
auf deine nordische Erinnerung,

die dir nichts hilft. Dich feien keine Kraefte,
die Sonne gaert, das Fieber faellt und trifft;
von boeser Freude steilen sich die Schaefte,
und in den Schlangen glaenzt das Gift.


Подстрочник

Райнер Мария Рильке, Заклинание змей

Когда на рынке, раскачиваясь, заклинатель
на тыквенной флейте свистит, что влечёт и баюкает,
то, может быть, он слушателя
привлекает, что из неразберихи

лавок вступает в круг флейты,
которая хочет, и хочет, и хочет, и достигает (того),
что рептилия в своей корзинке костенеет,
и которая (флейта) эту окостенелость льстиво размягчает,

чередуя постоянно головокружительнее и всё более слепо
между тем, что пугает и распрастывает, и тем, что расслабляет –:
и тогда достаточно мгновения: так индус
чужбину в тебя вдул,

в которой ты умрёшь. Это так, как будто рухнет
раскалённое небо на тебя. Твой взор
прорезает трещина. Пряности ложатся
на твою северную память,

которая тебе не помогает. Тебя не оберегают никакие силы,
солнце пребывает в брожении, лихорадка сбивает и настигает;
от злобной радости распрямляются стерженьки
и в змеях блестит яд.


Snake-charming, translated by Edward Snow

When the charmer, swaying in the market,
pipes on that flute of gourd, which lulls and rouses,
it can sometimes happen that he lures
a listener across, who steps from the tumult

of the stalls into the circle of the pipe,
which wills and wills and wills until at last
it makes the reptile stiffen in its basket
and fawns upon the stiffness till it softens,

alternating ever more blindly and dizzily
what startles and stretches with what unloosens—;
and then just a glance: and the Indian
has infused a foreignness in you,

in which you die. It's as though a blazing
sky crashed in on you. A crack
runs down your face. Spices pile themselves
upon your Nordic memory,

which is no help. No power is a charm,
the sun ferments, the fever falls and strikes;
the shafts rise up with a malicious joy,
and poison glistens in the snakes.