Новые стихи-3

1.
внешняя жизнь представляет угрозу для Флорентийской республики,
монах Джироламо придумал проповедь для пресыщенной публики,
видит огненный столп в груди пророка Аггея,
толпа попивает граппу, постепенно зверея.
вот похожа на Грету Гарбо, укутанный в байку бамбино,
слушает проповедь о непрощении всеедином,
рядом крадут не закрепленные цепью велосипеды,
капает красная кровь со лба некрещенной Леды.
капает красная кровь, обнесенная рвом беседка
с той стороны земли, где суп черепаший редко
нищим на стол подают, посему им ни сном, ни духом
пригоршню этой трухи – всё прядущим кудель старухам
пользы нет никакой – и ношу берет полегче
на дом, и дети в зной на бревна бросают жемчуг.

2.

ибо ни огнь поедающий, ни огнь очищающий
в этом костре, молился о пропащей сестре,
о мистике модном де Местре, с которым обедал он вместе,
на званом обеде сидел за квадратным столом, белой скатертью рот утирая,
и вилка – всё ждал – упадет белой даме под ноги вторая.
она тут сидит и молчит, порошковый карбид разбавляя,
чистейшей водой – не уверен, что это живая.
ни огнь очищающий, ни огнь поедающий не спасают от вечного хлада.
вот хлеб предлагали ему, говорил – по диете не надо.
крошки сметал со стола, голубиную почту прикармливал у телеграфа,
и колебалась страна, как бокал на подставке и плаха.
направо пойдет, налево пойдет – разоблачит комплот,
от белой дамы ответа ждет вот уж десятый год,
а она всё невестится в мелкой песочнице в белом,
на амбразуру ложится ржавеющим телом,
ибо не спасают от жалости ни огнь, ни песок,
ни абонентская плата в ложе "Красный Восток",
слушает неравномерный стук, передающийся через стенку,
на плиту бежит молоко, сдувает белую пенку. 
***

в лесу там где не ходит никто живой лежит Олег Кошевой
с былинкой в зубах исправно тушенку ест слушает сборник the best
любой басурманской группы получает полезные крупы
в руки одни не помнит своей родни
как-то они с фотокарточки мятой глядели
и комиссар иногда попадал мимо цели
говорил Олегу о плотности снега в условиях вечной мерзлой камеры
где сохранен мощами старый его однокашник твердивший что Бог уже с нами
и синий мизинец оттопыривал чаркой круги чертя
и подвывал иногда или пел как дитя
но круги его стерли никто не проверит не вор ли
из города Марафона техники ржавой колонна
всё порывался Олег выйти из теплой берлоги на свет
смоляного бычка у костра пасли не разбирая дороги
веточкой тонкою гнать его подальше от волчьих когтей
Родина слышит и знает куда обращаться к ней
***
принцесса Цецилия выросла в спартанских условиях.
ее отец был строг к своим детям, но мягок к подданным,
в либеральных реформах увяз, историософских теориях,
и в государстве миазмам скорбным, костям обглоданным
не было места, соседним князьям продавал чернозем –
в общем Цецилии эта война нипочем.
частицы конденсата воды спускаются с гор Кавказа,
я не писала в пространных письмах тебе ни разу,
как украли ради презренного злата ее абреки –
ну и как на этой земле не разувериться в человеке.
она укутана в газ и прозрачный тюль –
когда уснула, на улице был июль.
Петр и Павел в одноименном своем соборе
грозно глядят на тех, кто во дворик вскоре
выйдет, пойдет в музей старинных монет
так, будто смерти на аверсе больше нет.
***
Читать про смерть Меркуцио
да пить из кружки ржавой.
Достать бы самоварную
трубу, за переправой
Всё тот же сад вишневый,
прах сердечной мышцы,
Признания в любви твердят
себе самоубийцы.
И речка мелкая течет вдоль
трассы на восток,
И золотое дно укутано
в песок.
Открытое окно, где булку
русскую едят оттенка
серой глины.
Гадать любя на спортлото,
романс поют старинный,
Глотают легкий слог,
запутавшись с фермато.
Уйти по одному, шоссе
не виновато.
Достать бы самоварную
трубу – всё кипяток и сахар,
И заклинать судьбу каленой
сталью с маху.
***
Татарское «старьем берем
шурум-бурум»,
И крестик золотой
сознательных рабочих,
И веревочка на сером лбу,
И красные гвоздики в ночь
уносят сквозь толпу.
У одноногого шарманщика
сквозь всхлипы тюрлюлю,
Скитанья во хмелю,
Воззвания к труду,
к воскресной жертве
по рублю,
Лишь блудный попугай сулит
слепое счастье без возврата,
Летят костяшки домино
в соседний пруд куда-то.
Орешки – дух касторки
и земли,
И петушки на палочке
тягучи.
Ворота запирать,
менять замки на всякий
случай.
Солдатики в дубовый
шкап ложатся тихо рядом –
Лавандой сверху посыпать
и муравьиным ядом.
***
Монету медную кладет
под медный зуб,
Не стоит сладости труда
наш поиск мятого билета,
Не местные мы сами
на табличке,
И ростовский князь удельный
выбросил отсель на
Сорок верст, и сок шиповника,
и кипяток гостиниц,
пепел на плаву,
Туристы греют первый снег
над маршалом, слыву
Как скорбный ангел данных
паспортных, имен заветных
переклички,
Не состоит, почти что
выбыл, две минуты – срок
последней электрички.
Гляди сквозь пыльное стекло
на свет фонарика во мгле
аптечной,
Всё новым адом алфавита
потекло в асфальтовые
печи.
***
Спрашивает: «А ты читала Жака Делиля?
Как, ну это очень известное имя,
Девятнадцатый век, о том, как разводить сады.
Нет, ну как же о нем совсем не слышала ты.
Зачем разводить сады? Каждый должен возделывать сад
Какой-то. Деревья без подписи он поливать из брандспойта
Обязан. Поскольку в садах не бывает березок и сосен,
Наш климат опасен, порою совсем уж несносен,
И прячется смерть, умывая листву клейковиной,
В какой-нибудь роще пустой и беседке старинной».
Говорит: «Посмотри на эту гравюру, мужика засунули сдуру
В какую-то ванну, проводит он время бездарно.
Как его поливать из ушата — так нет здесь гораздых на это,
Но художник не знал политеса, не ведал к нему пиетета,
А просто фиксировал тело, застывшее в хвойном пару,
И жизнь утекала в бревенчатый пол, заполняла дыру
Обмылками, пеной густой разорвавшейся бомбы,
А что с нею делать вне рамы хотелось потом бы».
 
* * *
Словно тайная горечь кассирши музея истории малых театров,
Вот он с нею под ручку идет и с десяток засвеченных кадров.
Подведенные губы и память подводит, но в Ленинской библиотеке
Меж страниц не алеет цветок, скудны знания о человеке.
Словно тайная горечь девицы в тургеневской палевой шали.
Что природа сулит забытье, ей биологи недосказали,
И проводит по шали рукой, состраданье мешая со скукой,
И не помнила сцены такой в примечаньи любви близорукой.
Он уехал — и сердцу легко, и забредший турист с картой центра
Рассмотреть не пытается их, фотокарточки кажутся кем-то.
Что студийцы двадцатых годов и программа спектаклей с анонсом.
Дернешь ниточку — снова клюет для теней принесенное просо.
 
* * *
И кустик сурепки лежит на груди, и не ведал Жан-Жак, силуэт вырезая в столовой,
Ни скорби, ни глада, на смуглой щеке розовела помада.
Ребенок послушный вступил бы с судьбою в простительный сговор,
Но льется певучая речь, южнорусский томительный говор.
Вот синька, столярный повысохший клей и барвинок-могильница синий.
Свеча оплывет, силуэт черной шерстью сольется отныне
С другой темнотой. Не напрасно убил Элоизу —
Останутся живы теперь все живущие, тянутся снизу,
Хватают за белый подол, красный крест в белом лбу,
Я плавать умела когда-то, но плохо гребу.
И мертво-живая вода из приемника в сонные уши.
Прощанье, когда остановится солнце снаружи
По слову сему, бесполезно уже, код замка,
Конечно, забыла, но все-таки помнит рука.
 
* * *
засим позволь откланяться тебе, забыть пароль, рассыпать соль
на дереве махогони, мороженую воблу,
которая внутри безвременно утопла
над печенью вокруг орбиты, не напомнит Космос,
куда бы притяжение земли ни занесло нас,
засыпан пеплом, обнесен забором и гражданским браком,
выгуливать собак нельзя, соленой кости лаком
резиновый обмылок возле клумбы с перманентом,
и родина прошла, и не было измен там.
простишь ли карамельного дюшеса рваную обертку
и карту, где пунктир наматывал фон Мольтке
на палец указательный артритный узловатый,
и мокрая земля горит под кукольной лопатой.
собрать ли ночью черепки со скифского подворья,
и комковатый чернозем сметаю до сих пор я
с узора, где жнивье, не виданное ныне,
осталось все равно на битой половине.
***
ибо за смертью памяти нет, и кто во гробе воспоет тебя,
плывет на плоту из Варшавы, вот берег и желтые травы,
и плавится плот, и бессмертье наступит вот-вот,
и поезд, который отстал, с верхней полки на плот упадет,
и олово капнет сплошным сургучом на открытую рану,
и больше рассказывать сказки ему по прибытьи не стану.
Матерь Божья милосердица наша на проспекте ночная стража,
главный спросил: "Кто идет", но никто не идет здесь давно уж,
и расплывается юным бельмом красной краски околыш.
ибо за смертью памяти нет, велят выключать свет ровно в десять.
вынуть бы душу вон, которую не на чем взвесить,
ибо за смертью новая смерть, и так еще серий триста,
диск о любви the best на заднем забыт у таксиста.
***
граница - это от слова "грань", просыпались в такую рань,
вспоминали поля цвета скатерти Пиросмани
и водицы чуток выбивали в забившемся кране.
черный ворон кружился над выгоревшими костьми,
сувениров на память для всех любопытных возьми,
пожалей, что, наверно, не станешь искусным гравером,
чтоб по чуткой отчизне проехать на фирменном скором
и попасть в молоко из разлившихся рек при пристрелке,
все усилья любви что бесплодны, мы знали - так мелки.
граница - это от слова "гранит", серый песчаник мокрый.
спецкор в новостях твердит, что за окнами бродят огры -
мелким детишкам нечего делать в ночной степи,
ты отдохнешь, до утренней потерпи.
ложки считают, простыни сложат в саван,
учебник зияет в пустоту прецедентным правом,
перекати большое сонное поле -
переплести его для альбома что ли.
***
в окне твоем бетонные коробки, взгляды робки
прохожих в черном из китайских рынков сбыта.
хоть список дел прочла и до конца, всё будет позабыто.
пройдутся строем мимо склада стройматериалов
обратно и туда, где спички в снеге талом
размокшие найти хотелось бы, но тщетно.
не бросила курить еще за столько лет, но
знакомый дом опять манил каверною подъезда.
оратор римский говорил... уже не интересно.
в окне твоем бетонный блок с огнями - супермаркет.
несут пакеты с головой капустною, и капнет
на талый снег еще воды, разбавленной портвейном,
остаток. новые бинты купить в галантерейном.
***

не плакать больше нам на реках Вавилона.
трагических сюжетов, перебранки хора и гостей
приемник выключив, во тьме нашарив сонно
на стенке, где страны какой-то вождь, потом разлей
по третьей что ли, ибо сбились мы со счета.
дитя в коляске падает за три пролета, кинокамера строчит,
и шпулька вылетает, катится, вернуться в воды плода
мечтает. в черно-белом незаметен местный колорит.
но плакать больше сил нет вовсе, и теперь к войне готовься.
домашнее задание, в котором опечатки отыскал,
несешь учителю. с той стороны, где в небе мягкость ворса
сливается в одно с металлоломом скал,
не плакать ни о чем, слезы твоей не стоит ибо
вся кровь, что землю пропитала от дороги до
поселка, где в тебя теперь стрелять могли бы
под арию Манон Полины Виардо.
***
как будто мы и не рождались вовсе,
не бродили под барочной балюстрадой Парка Горького, и только
ягнята-мотыльки молчат в молочной пене, сойка,
съедобный колос до земли коленопреклоненный,
свинарка жмется, и пастух дорической колонной
сожмется в мирный атом на твоей ладони, скучным садом
разверстая земля, и места нет для поцелуев,
к жильцам большой земли, конечно, не ревнуя,
как будто мы и не рождались, одиночеств зависть
толкала вслед, и бодрый голос Левитана
сбивал со счета «три» прицел, остаться странно,
девятый круг пройдя по ниточке исхода.
сегодня, как всегда, хорошая погода.
***
***
мы катались на Чертовом колесе, внизу, где скучали все,
ели сладкую вату, везли самокат куда-то,
взятый на час напрокат, однородны на первый взгляд
эти деревья парковой лесокультуры,
мерзлой лепнины выжившие амуры,
острой высотки косьбы, промахнувшейся мимо корня,
терем Измайловский, где от лапты отдышаться дворня
больше не может и режет картон сувенирный плотный.
площадь торговая снова сдается, всегда свободна.
мимо чертежных рядов, где расцветку среды принимают магниты,
годы, когда только самые первые будут убиты,
прочие в среднем ряду красок холи седеющей бронзы
не проиграют в лапту, чтоб отмерить все детские слезы.


Рецензии