Прощай, Тонино

Тонино Гуэрра родился 16 марта 1920 года в Италии в Сан-Арканджело, неподалеку от Рима. Окончил университет Урбино.
 Писать начал ещё в нацистском концлагере.
С 1953 года Тонино Гуэрра пишет сценарии к фильмам, которые вошли в золотой фонд классики мирового кино.
Вместе со своим близким другом и земляком Федерико Феллини снял «Амаркорд» «И корабль плывет», «Джинджер и Фред», «Репетиция оркестра» и «Казанова». Написал сценарии для фильмов «Время путешествия» и «Ностальгия» Андрея Тарковского. Тонино писал «Приключение», «Ночь», «Затмение», «Красная пустыня», «Блоу-ап», «Забриски Пойнт», «Тайна Обервальда», «Идентификация женщины» Микеланджело Антониони. Он работал с режиссёрами Джузеппе Де Сантисом, Марио Болоньини, Дамиано Дамиани, Марио Моничелли, братьями Тавиани. По прозе Тонино Гуэрры Владимир Наумов снял «Белый праздник» и «Часы без стрелок». Первым совместным проектом с известным российским мультипликатором Андреем Хржановским оказался «Лев с седой бородой», имевший невероятный успех у западных зрителей и критики, собравший множество фестивальных премий.
Своей русской жене Лоре, как поклонник муз, он дарил стихи.
«Если у тебя есть гора снега, держи ее в тени».
Стихи Тонино переведены на русский его близким другом Беллой Ахмадулиной. «Тонино может подарить глиняный античный черепок, этрусские бусы, старинное венецианское стекло. Слова. Воздух. Ароматы», — говорит его супруга.
У него много премий наград и орденов.
Премия «Давид Донателло» за лучший сценарии:
«Приз за лучший сценарий» Каннского кинофестиваля
Орден «За заслуги перед Итальянской Республикой».
Премия им. Сергея Параджанова «Золотой абрикос» «за вклад в мировой кинематограф».
Орден Почёта.
Тонино зарубежный почётный член Российской академии художеств.

*
Эти данные переписываю из Википедии, потому что его больше нет.
Вчера, в среду, 21 марта ушел из жизни мой близкий друг, Тонино Гуэрра.
Писатель, поэт и художник.

Последняя книга Тонино «Семь тетрадей судьбы» закончена.
Последняя страница. Светает.
Вот и сгорела эта первая на земле ночь без тебя, мой друг.
Нерифмованные белые строки, которые ты написал,
называются «мудрое созерцание».
Они не похожи на японские танки,
что глядят на мир и удивляются ему.
Они не похожи на китайские притчи,
что ловят мгновения, где каждый отыщет свое.
Они похожи на мудрое созерцание,
которое открывает новый смысл в том, что видят все.
Милый Тонино, имя твое Лао-Цзы,
это означает «старик-ребенок».
Старик –  мудрость, ребенок – душа.
В твоем взгляде, в дыхании из туманов,
облаков и листьев есть идея поэзии.
«Семь тетрадей» жизни –
одна бессонная ночь, способная изменить мир в душе.

Тонино был живой частью Пеннабилли,
как ее холм или небо. Он вживался в свой край,
как Волошин в Коктебель.
Его не стало. Это значит, что Романия без него утратила часть себя.
Творчество Тонино было попыткой удержать ускользающий миг,
осмыслить его и вернуть людям.
Он придумывал солнечные часы,
сады забытых фруктов, столпы умных мыслей,
арки славы, фонтаны, скамейки и шкафы.
Он делал поэтическое кино, коллекционировал клетки птиц,
наполнял фантазией жизнь.
Там, где побывал Тонино,
глядят со стен его детские рисунки,
похожие на воздушные поцелуи.
Они добры и простодушны, в их окружении хорошо и спокойно.
Милый Тонино, Прощай!
Ведь когда сгорают свечи,
наступает грусть, и сотни ламп
не заменят одной свечи.

В саду забытых фруктов

В твоих «садах забытых фруктов»,
Где в полночь прячется дриада
В дупло арзании, как в бухту,
С кудрявой гроздью винограда,

Темно. Пока не брызнут звезды
Кошачьих глаз, их изумруды,
Пронзая загустевший воздух
И листьев сложенные груды
Волшебным светом.

В час заветный,
Когда глициния раскрылась,
Луна, блеснув, что тазик медный,
От стен небесных отделилась,
Скатившись в сад.

И притворилась
Заснувшей клумбой амбигоний,
А музыканты удивились,
Зажали флейты меж ладоней,

И, надувая шаром щеки,
Как на рисунках карандашных,
Вдруг заиграли караоке,
И ветер заиграл бумажный.

С ним бабочки, вспорхнув над «садом
Забытых фруктов», улетели
В цветные сны, цветным каскадом,
Кружащим у твоей постели.

Прощай, мой дорогой поэт.
Я хочу оставить свою память о тебе.

Первая встреча с Тонино.

Беды богатых. 1981 год.

Это был период моей работы в ГУЗМе (главное управление здравоохранения Москвы)
Мы жили на Чистых прудах, меня вызвали к Данелия, положение было критическим, в течение года не могли справиться с температурой.
Она не падала, несмотря на то, что Фрунзик Мкртчян и Кикабидзе привозили из-за кордона лучшие зарубежные препараты.
Через две недели мне удалось восстановить Георгия Николаевича, и он явился на Мосфильм снимать Кин-дза-дзу.
Наши отношения перетекли в дружбу.
В ту пору мы бывали у Данелия почти ежедневно, он тогда придумывал свой эзоповский язык для картины «Кин-дза-дза».
Мы обсуждали это с ним на кухне, предлагали новые идеи.
Лада читала Данелия новые стихи.
Он достал с полки свою книгу и, подписав, подарил ей.
«Талантливой Ладе...
... Георгий Данелия». Сентябрь, 1981 год»
Книга эта сохранилась, как память о том вечере и о первой встрече с Тонино.

Кудесник

Данелия сказал, что через час приедет его друг, итальянский драматург Тонино Гуэрра. Он попросит продиагностировать его.
Пришел Тонино, мы закрылись у Гии в кабинете.

Изучаю радужную оболочку его глаз, слушаю пульс, говорю Тонино, чем он болел в детстве, какие у него проблемы в настоящий момент и кандидатом на какие заболевания является его организм.
Прежде я бы умолчал о деталях, но теперь можно.
Теперь его нет.
В зоне мозга (между Часом и 11-тью если радужку сравнить с циферблатом) у Тонино были изменения.
Я сказал, что на это надо обратить немедленное внимание.
Тонино с Лорой переглянулись. Оказалось, что именно с этой проблемой они приехали в Москву на операцию, предполагая опухоль мозга.
– Нет! – это аневризма, а не опухоль.
Через несколько дней  диагноз был подтвержден оперативно.
Точность иридодиагностики всегда изумляет, не исключением был и Тонино.
Накануне он прошел длительное обследование, а тут за несколько минут получил полную картину своих внутренних тайн.
После этого сеанса Тонино сказал:
«Я знал, что на свете бывают кудесники, но увидел в первый раз!»
Так началась наша дружба, длиною в треть жизни.

Ужин в Пеннабилли

На разлитой зеленке холмов –
По щепотке старинных церквей.
Ночь – не светят шкатулки домов,
День – бессменная зелень полей.

Здесь природы живые холсты,
Тяжесть гор, замыкающих круг,
Здесь пространству хватает версты,
И художник его близорук.

Сотни лет от зари до зари
В сочных травах руины торчат,
Как надгрызенные сухари,
Угодившие в свежий салат.

Эта страсть хлорофильных полей,
Эта близость пейзажа в окне...
На закате дрожит сельдерей
И полощется в красном вине!

Кошачьи поэмы

    Жена Тонино Элеонора обожает кошек, правда не настолько, чтобы специально разводить их, но настолько, чтобы не мешать им размножаться. В доме Тонино сорок котов. У меня четвертая часть этого бедствия, потому что также не могу удержать лавину природных инстинктов моих чувственных питомцев. Они плодятся, поглощают и выделяют, балансируя между моим протестом и снисхождением. Чем больше они обременяют меня, тем сильнее я очеловечиваю их, будто задабриваю себя.

Пицетта про Кики

    Поднимаюсь на забрызганную полевыми цветами террасу - в рыжих ботинках стоит Тонино.
Он смешно говорит по-русски, и его немного детская речь звучит, как комментарий к его рисункам.
– Ты знаешь, – улыбается Тонино, – поймали одного большого мафиози, которого не могли изловить 30 лет. Оказалось, он жил на вилле в горах и оттуда управлял преступным миром, рассылая пицетты.
– Что такое пицетты?
– Это такие маленькие записочки, которые пишутся на папиросной бумаге и складываются трубочкой. В своих пицеттах он говорил, кому что надо сделать, и большая мафия слушалась его.
– Я написал пицетту для Лоры.
«Если ты не избавишь меня от своих сорока котов, то я умру.
Но если они для тебя важнее моей смерти, то пусть остаются».
– Как ты думаешь, что она ответит?
С тех пор прошло 10 лет, сейчас я читаю эти строки и точно знаю, что она ответила...
У них 80 котов.
    Антонио и Элеонора не справляются со своей самоотверженной любовью к котам, но
гордятся ею. Им почему-то кажется, что американцы любят животных после собственного комфорта.
               
Звезды кошачьих глаз

    Племя котов, живущее в доме Тонино, разноцветно. Когда за холмы Пеннабилли падает солнце, наступает мрак. «Сады забытых фруктов» загораются фосфором кошачьих глаз. Глаза вспыхивают между ветвями деревьев, как большие круглые светляки.
Спрашиваю его:
– Как зовут твоих кошек?
– Их всех зовут Кики, – кивает он. – Они живут здесь и ловят ящериц. Еще они заменяют фонари: небо роняет в сад звезды, изумруды кошачьих глаз загораются в полночь, я живу так высоко в горах, что слышу, как кашляет Бог.   
               
Ночь в саду

Брызгают звезды зеленых глаз –
В шипенье кошачьего стада.
Качаются тени восточных ваз
В аллее осеннего сада.
Шагают деревья, ломаясь в поклон,
И все это снится, и все это сон.
А в небе открытая скобка луны,
Округлого облака почерк.
Летят на равнины моей стороны
Непарные рифмы, тревожные сны,
Короткие столбики строчек.
И ночь пролетает, и утро встает!
А солнце в сомбреро на крышу ползет!

Два желудка

Однажды мы сидели в одном из ресторанов Сан-Марино в обществе Тонино и его друга адвоката Жана Луидже Берто.
Крепко скроенный, с живыми черными глазами адвокат-миллионер, сочинитель сказок и стихов морил нас гостеприимством.
– В чем его истинное хобби: сказочник или чревоугодник? – спросила Лада.
Вначале нам принесли «Панцеротти с тартуфами» – это такое большое блюдо тонких лепешек с крапивой, соусом, сыром и приправами.
По команде Луидже были подняты бокалы вина rossa и произнесены витиеватые тосты за встречу.
Затем подъехала «Лозанья с порьгини» – это большое блюдо с мясом, маслинами, травой и картофелем.
Плюс – Бокал вина rossa – тост за гостей!
Далее перед нами оказалось «Строццапретти с рагу» – такое огромное блюдо толстых спагетти в томате и мясных шариках, и конечно, бокал вина rossa – тост за хозяев.

Высокий официант в белом, покачиваясь, как эквилибрист, нес на вытянутой ладони громадное блюдо «тальятелли» – тонкие спагетти с грибами и приправами.
Обязательный бокал вина rossa и дружественный тост за присутствующих.

Не успели передохнуть, как следующий официант, лавируя на тонких ногах, преподнес десерт:
«Сорбетто и коктейль Лимонтьелло».
Ну, и Бокал вина rossa, разумеется, плюс баррочный тост за любовь.

В завершение подали кофе-экспрессо с коньяком и...
о Боже! опять бокал вина rossa,
под классический тост, за бамбино.

Все это необходимо было пробовать, хвалить, причмокивать и восхищаться. Наконец, выбравшись на улицу, закуриваем, следом подтягивается адвокат Луидже Берто.
– Надеюсь, теперь вы убедились, что у итальянцев самые длинные кишечники в мире?! – Засмеялся он.
Но тут вышел Тонино.
– О, мама мия, ну почему у меня не два желудка?!!

Липовые улицы Рима

Прогулки с Тонино и Лорой всегда состояли из шуток и стихов.
Мы шли пешком в отель Джоли по Виа Кала ди Рьензо.
Светились витрины дизайнеров:
Гуччи, Армани, Миссони. Над головой цвели и пахли липы.
Лада дразнила Лору, шантажируя тем, что расскажет Тонино, как мы в Риме пили вино с Омаром Шарифом, и она публично лобызалась с ним.
Лада грозилась показать фото-компромат и подначивала: мол, ревнивец Тонино высчитает, что Омар шериф моложе его на 12 лет.
Лора игриво волновалась и упрашивала Ладу остепениться.

Мы шли под липами, с трудом отрывая ноги от земли.
Рим буквально приклеивал к себе за подошвы, не отпуская.
– Подошвы прилипают оттого, что цветут липы, роняя на землю капли подиевого меда, – сказал я.
Лора не согласилась, доказывая, что в Риме специальный асфальт.
Лада сорвала цветущую ветку.
– Это майский липовый мед, попробуй!
– Лора, настаивала на версии липкого асфальта.
– Он тебе про подиевый мед с небес, а ты ему про липкий тротуар!
Лора лизнула ветку и отказалась от  тротуарной версии.
 
Лада читала новые стихи.

На перекличке католических крестов
Фонтан в манжетах паутины нем.
Погасло пламя инквизиторских костров,
Но вьется плющ, захватывая в плен
Полуразрушенные кладки стен.

Здесь узких троп каскадная гряда,
И скошенной соломы бурый стог,
Здесь листьев шелк, и веток провода,
И черепашьи панцири дорог
В монастыри уводят, как в острог.

А в келье спит измученный монах,
Устав от индульгенций и постов.
Лампады греют кров, на образах
Чернеют перекладины крестов
И кисти рук от праведных трудов.

Долина спит, спит горная река,
Несут холмы на сгорбленных плечах
Созвездия, луну и облака.
Сгорает день в молитвенных кругах
И ночь выносит утро на руках.

А в складках кожи старого ствола
Струится сонный дождевой поток
Стекает каплями кленовая смола,
Кружит листва над проредью дорог
И радугу раскрашивает Бог!

Тут небо дремлет низко на холмах,
Мостится с боку на бок целый день.
Сиесты тень на солнечных часах,
Багровый мак свалился набекрень,
Накрыв панамой одряхлевший пень.

Сорвать в петлицу?! – Наклоняться лень!

Офицер и дама

Вечером мы были в очень милом камерном театре, слушали музыкальные композиции на стихи Тонино.
Хорошо, вдохновенно читала Белла.
Белла дружила с Тонино, часто приезжала.
Было славно. Сидели в ложах. Хлопали.

Мы вышли с Тонино, он рассказал историю о том, как они с Федерико Феллини пришли в театр. Публика ожидала начала спектакля. В ложе появилась красавица – дама. Взоры устремились на нее.
Ею любовались, ее обсуждали.
За дамой возник красивый, статный офицер.
Восторженное внимание публики было обращено к этой паре.
Все смотрели, как он склоняется и медленно целует ее руку.
Зал затих.
Голос из партера:
– Ниже.
Офицер отрывает губы от ее руки и, не обернув головы, так же тихо:
– Позже.


Браво Ватикана

Были с Тонино в миниатюрном театре, слушали под музыку белые стихи Тонино.
Исполняла певица, некоторыми нотами похожая на Пиаф,
ей аккомпанировал аккордеон, некоторыми нотами звучащий, как орган.
– Ты слышала какие мне сделали овации? – спросил Тонино Ладу.
– А ты знаешь происхождение слова «овация»? усмехнулась она.
– Нэт.
– «Ове» – это «яйцо».
– Страусиное!? – засмеялся Тонино
– Нет! Это яйцо католического епископа!
– При чем здесь яйцо? – перебил Тонино, и перенес на меня свое недовольство Америкой.
– Ты живешь в чудовищной цивилизации, неспособной на искренние овации.
– Зато католики способны! – засмеялась Лада. – Знаешь, Тоничка? – одна монашка в мужской сутане прожила в монастыре со своим монахом 30 лет.
Поэтому каждый новый пантифик перед инаугурацией проходит «процедуру доверия».
Он садится на трон со специальной прорезью, под которым сидит доверенное лицо. Ощупав гениталии, лицо выкрикивает из под трона: «Ове»!!! (т.е. «яйцо»).
Все апплодируют.
Отсюда и произошло слово «овация».
Тонино засмеялся.
Мы вернулись в партер на второе отделение поэтической программы.

Фонтан тишины

МЫ прошли через каменную площадь Пеннабилли. Посередине стоял фонтан, придуманный почему-то не Тонино.
Это было сразу заметно: фонтан выглядел взрослым, торчал как циркуль, без воды и фантазий, образ тишины.
С нами была прелестная внучка Параджанова – Настя. 15-летняя девочка с личиком, через которое проглядывала лукавая улыбка ее гениального деда . Она мечтала поступить во ВГИК. Фонтан и Настя напомнили мне тогда поступление Лады в институт кинематографии. Оно осуществилось с двух попыток, в первой принимал участие Тонино.

Капеляроссо

Когда-то давным-давно, за тридевять земель, в тридевятом царстве мы гуляли по Москве с Тонино, его женой Лорой, Лада рассказала свою новеллу «Рыжеволосая». Она отражала кусок ее полусиротского детства.
Лада не была рыжеволосой, но в своих юных новеллах ей хотелось спрятаться за другой, неузнаваемый образ, поэтому новелла сложилась под названием «Рыжеволосая». И понравилась Тонино, и он попросил ее в подарок, сказав, что по-итальянски она будет называться «Капеляроссо». Не оставшись в долгу, он подарил ей свою новеллу про колодец и звезды днем.
Лада была счастлива меной и тем, что ему полюбилась ее «Капеляроссо».

300 человек на место

В ту пору Лада поступала во ВГИК. Конкурс огромный. При таком устрашающем соперничестве хотелось заручиться поддержкой мастера с мировым именем. Был многочасовой письменный этюд. Она написала не одну тему, как того требовали экзаменационные правила, а две: одна из новелл была ее, другая – Тонино, про звезды в колодце.
Вопрос щепетильности улаживался тем, что его новелла – подарок, плюс она оставила экзаменаторам и собственное сочинение. В итоге ее новелла получила «отлично» и была напечатана во ВГИКовской газете, как лучшая, а новелла Тонино получила «неуд», из-за чего ей снизили общую оценку.
Как раз в это время он приехал в Москву и привез «Джинжер и Фред», картину, снятую с Федерико Феллини.
 
Несчастный двоечник

После просмотра в смотровом зале ВГИКа фильма «Джинжер и Фред», мы с Тонино и Лорой пошли в ресторан.
– Тониночка, – сказал Лада, – может у себя в Италии или в целом мире ты великий писатель, но у нас, в Москве, даже среди абитуриентов, ты всего лишь двоечник!
Она подробно рассказала ему историю со ВГИКом
– Это фэномэнално! – завопил Тонино.
Курьез его задел, он обиделся на наших экзаменаторов, и сказал, что напишет эту историю в литературном журнале. Ректору института Тонино отправил Письмо  (ЭТО КОПИЯ):

«Уважаемый господин Новиков,
На премьере моей картины «Джинжер и Фред» я заметил и оценил ваше присутствие. Теперь мне бы хотелось, чтобы вы обратили внимание на мою молодую и очень талантливую подругу, которая имеет честь держать экзамен в вашем институте.
С уважением,
Тонино Гуэрра.
P.S. Сеньору зовут Л. П.
Дата……»

Синьора

Из всего текста Ладе запало в сердце одно словцо – синьора! Когда среди обращений «гражданин», «товарищ», и «женщина» возникает «синьора» вдруг видишь, что живешь в королевстве кривых зеркал, искажающих  цвет и форму жизни.
(«Женщина, передайте на билет!» И в ладонь впихивается чья-то потная медяшка. И кондукторша с катушками билетов хрипит с перепоя: «Граждане, посторонитесь! Дайте людЯм войти! Идите в заднюю, нече в переднюю лезть!») И хочется исчезнуть из этого мира, из его звуков, запахов и форм, и очутиться там, где говорят: «Oh, molto bene, signora, oh, molto bene!»

Деревенский самородок

Тот факт, что итальянский писатель и драматург, почетный доктор института кинематографии и других мировых университетов получил на вступительном экзамене двойку, всполошил киношные круги.
Режиссерская группа взяла над Ладой шефство. Было сказано, что слишком она городская.
А профессор Парамонова любит одаренных провинциалов. Ей велели окать и робеть на экзамене. Нарядили ее в сандалии Людмилы Чурсиной, добытые в костюмерной Мосфильма, у них оказалась одинаково узкая и длинная стопа. Оттуда же приволокли вологодский сарафан, в котором играла Алла Демидова, и заплели ее натуральную косу.
В этом виде она предстала перед экзаменационной комиссией и, окая, проявила познания во всех областях культуры. Профессор Парамонова растрогалась, обозвав Ладу «самородком» и чиркнула «отлично».

Я или она!

Через несколько дней экзамен принимала комиссия, не терпящая лимиту, и режиссеры преобразили Ладу в столичную львицу.
Одежда – фирменная, туфли – на шпильках, волосы копной, глаза в боевом раскрасе, запах Chanel №5 и интеллект в сопровождении светских манер. Она получила уравновешенную пятерку. В коридоре с поздравлениями ожидали режиссеры. Наконец-то можно расслабиться и закурить.
Погасив спичку, едва она выпустила струйку дыма, как профессор Парамонова, выйдя из аудитории, налетела на прямо на нее.
Со лба профессорши соскочили очки, из рук выпала сумка, дальнейшие действия продолжились в ректорате. Опрокинув стопку валерьянки, Парамонова вопила: «Я или она! В этом институте останусь я или она!»
Ректор размахивал письмом Тонино.
Лада отправилась забирать свои документы. Как ни старался Тонино, ну, что поделать, не получился из нее деревенский самородок.

Культурный шок

После провала во ВГИКе мы уехали в Одессу на море, следом за нами прибыли Тонино и Лора. Мы принимали их у себя на даче. Удобства располагались во дворе.
Они представляли собой ветхое деревянное строение, с щелями, железным крюком и круглым отверстием, обнесенным нечистотами. Ни о каких салфетках, туалетной бумаге, кондиционерах, сливных бочках, которые придумал еще Леонардо в своих «Мадридских кодексах», не было и речи. Пройти через наш дворовый гальюн – все равно, что пережить культурный шок.
Дом был просторным, ветки белой сирени бились в распахнутые окна, в саду цвели плодовые деревья, к ним вела виноградная аллея. На стенах висели подлинники русских художников.
Столовое серебро с фамильными вензелями, усиливало контраст: «Отведал маринады на серебре, покорнейше ко двору, как говорится, до ветру».

Самые крепкие мочевые пузыри

Мы старались ублажить гостей: деликатесы южного рынка, копчености, солености, пряности и сладости разнообразили остатки дворянского быта. Во время обеда, ожидая вопроса, как пройти в туалетную комнату, Лада была рассеяна, она ждала этого с ужасом.
На десерт подали громадный сахарный арбуз. Вот она, малая смерть чести и достоинству! Тониночка управлялся со спелыми скибами, аккуратно складывая черные блестящие косточки на край тарелки. Лада смотрела на это, и ей становилось дурно. Вот сейчас он встанет, вот сейчас скажет, а где у вас тут?..
– Тонино, отведай черешни, клубнички, персиковый шербет... – предлагала она. –
Нет, арбуз, арбуз, и все тут!
Они просидели около пяти часов. Сто раз Лада вздрагивала, мысленно провожая их ко двору и обратно. Но Тонино, веселясь, рассказывал анекдот за анекдотом, засим распрощался, и мы их благополучно проводили. Это были самые крепкие мочевые пузыри в мире! Будто они что-то предвидели, будто боялись не пережить дальнейших испытаний. Даже после того как такси с ними исчезло за поворотом, мне все еще мерещилось, что вот они вернутся и выразят желание посетить этот позорный сортир.

Белый Пароход

Через несколько дней они отбудут в Италию, туда, где живут сеньоры, и среди них Тонино, фантазер и сказочник Оле Лукойе с лукавым прищуром внимательных глаз.
Мы стояли на морвокзале.
Тонино уже взошел на белый пароход, и стрелки его компаса отвернулись от нас.
Мы остались прикованными к местам своего рождения, крепостными заложниками эфемерных идей партийного строя.
А он исчез в синем море, растворился, как летучий голландец, в туманном сфумато, придуманном Леонардо для своей загадочной Джоконды.
Мы легко взбежали вверх по Потемкинской лестнице, чтобы оттуда разглядеть его белый кораблик. У входа в небо  раскинул руки Дюк Де Ришелье, а цыганки кружили вокруг него, веерами цветастых юбок распугивая воробьев.
– У вас есть виза? – строго спросил Дюк.
– Нет! – засмеялись мы,
– Тогда пропуск с отпечатками пальцев!
– Наши пальцы не отпечатываются, месье! Они еще не успели испачкаться!
Это было в Одессе... летним солнечным днем... это было давно...

Одесса, лето, жаркий день
Ветвями шелестят платаны,
Играют радугой фонтаны,
И пахнет белая сирень.

И в городском саду старушки
На перекличке новостей
В нас осуждают бег страстей
И молодежные пирушки.

И кружит голову слегка
Вино в кафе на морвокзале,
И ласки в душном кинозале,
И зов ночного маяка,

И взлет Потемкинских ступеней,
Откуда Дюк на корабли
Глядит, и скачут воробьи,
А мы гадаем на сирени:

Пять лепестков – благая весть,
Но будущность судьбы тревожит,
Цыганки пристают к прохожим.
Увы! – в ладонях не прочесть,

Что коммунальные трущобы
Покинув через много лет,
Мы бросимся на континент,
За океан, под небоскребы.

И было хорошо – не знать,
Какая выпадет нам доля,
А просто жить по Божьей воле
И, улыбаясь, засыпать.

Не знать, что белую сирень
Переживет букет бумажный,
И в памяти всплывет однажды
Одесса, лето, жаркий день.