А. Теннисон. civ, cv, cxx и cxxiv

(из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

                CIV

Все ближе время Рождества;
     В ночи – безлунье, ожиданье;
     Церквушка у холма в тумане
Шлёт звон свой, слышимый едва.

Но колокольный тихий звон
     Творит в сии часы покоя
     В груди роптание глухое
О том, что нынче новый он

И как-то чуждо нам звучит.
     Земля прошедшее забыла,
     Святое всё здесь истребила,
Приняв неладный новый вид.

               ...

The time draws near the birth of Christ;
     The moon is hid, the night is still;
     A single church below the hill
Is pealing, folded in the mist.

A single peal of bells below,
     That wakens at this hour of rest
     A single murmur in the breast,
That these are not the bells I know.

Like strangers' voices here they sound,
     In lands where not a memory strays,
     Nor landmark breathes of other days,
But all is new unhallow'd ground.
               
               

                CV

Теперь венки на торжество
   Плести не будем ежегодно:
   Мы на земле днесь инородной,
И странно это Рождество.

Увы, теперь отцовский прах
   Лежит под чуждыми снегами;
   Хоть вёсны с первыми цветами
Там в сроки – нет нас в тех краях.

Не будет масок пусть окрест
   На празднике ни в коем разе:
   Порвёт слабеющие связи,
Как время, перемена мест.

Да сгинут тени бытия:
   Другая жизнь теперь настала;
   Хоть ночи жаловал, бывало,
Но в прошлом их оставлю я.

И пусть не пенится питьё,
   Былое не ступает глухо:
   Раз нет в старинной форме духа,
К чему тогда хранить её?

Здесь пусть отныне тишь царит:
   Излишни песни, арфы, флейты,
   Забавы, танцы, хохот чей-то;
А на востоке пусть горит

Свет возникающих миров.
   Как долго созревает семя;
   Привычных рамок скинем бремя;
Финал исполнится даров.

                ...         
 
  To-night ungather'd let us leave
      This laurel, let this holly stand:
      We live within the stranger's land,
  And strangely falls our Christmas-eve.
 
  Our father's dust is left alone
      And silent under other snows:
      There in due time the woodbine blows,
  The violet comes, but we are gone.
 
  No more shall wayward grief abuse
      The genial hour with mask and mime;
      For change of place, like growth of time,
  Has broke the bond of dying use.
 
  Let cares that petty shadows cast,
      By which our lives are chiefly proved,
      A little spare the night I loved,
  And hold it solemn to the past.
 
  But let no footstep beat the floor,
      Nor bowl of wassail mantle warm;
      For who would keep an ancient form
  Thro' which the spirit breathes no more?
 
  Be neither song, nor game, nor feast;
      Nor harp be touch'd, nor flute be blown;
      No dance, no motion, save alone
  What lightens in the lucid east
 
  Of rising worlds by yonder wood.
      Long sleeps the summer in the seed;
      Run out your measured arcs, and lead
  The closing cycle rich in good.

               

                CXX               
               
Нет, не напрасно здесь живём,
    Как ум иль пешки из магнита;
    Я Смерть не зря борол сердито,
Как бился Павел со зверьём.

Наука доказать должна,
   Что слепки глины мы от века.
   Но что вообще для человека,
ЧтО значит для меня она?

Бог с ним – с тем видом помудрей,
   С умелой обезьяной новой,
   Что после нас прийти готова, –
Рождён я для иных вещей.

                ...
               
I trust I have not wasted breath:
     I think we are not wholly brain,
     Magnetic mockeries; not in vain,
Like Paul with beasts, I fought with Death;

Not only cunning casts in clay:
    Let Science prove we are, and then
    What matter Science unto men,
At least to me? I would not stay.

Let him, the wiser man who springs
    Hereafter, up from childhood shape
    His action like the greater ape,
But I was born to other things.

               
              CXXIV   

К кому взываем смело мы,
   Кто наша вера и сомненье,
   Частей отдельных единенье, 
Он – Сила, скрытая средь тьмы.

Я не сумел Его найти
   Ни меж орлов, ни насекомых;
   Не помогла и сеть знакомых
Вопросов, что сумел сплести.

Но если б вера замерла,
   И глас послышался: «Не веруй»,
   А берег наш людской и шхеры
Волна безбожья залила, –

В груди тепло и торжество
   Рассудка лёд бы растопило,
   А сердце выкрикнуло с силой:
«Я ощутило днесь Его!»

Я был не плачущим птенцом,
   В ком страхов и сомнений – орды,
   А тем, кто плачет, зная твёрдо:
Его отец всегда при нём.

Кто я – осознаю опять
   (Другим – секрет необычайный);
   Из тьмы простёрлись руки тайно,
Желая нас, людей, ваять.
 
                ...      

That which we dare invoke to bless;
   Our dearest faith; our ghastliest doubt;
   He, They, One, All; within, without;
The Power in darkness whom we guess;

I found Him not in world or sun,
   Or eagle’s wing, or insect’s eye;
   Nor thro’ the questions men may try,
The petty cobwebs we have spun:

If e’er when faith had fall’n asleep,
   I heard a voice ‘believe no more’
   And heard an ever-breaking shore
That tumbled in the Godless deep;

A warmth within the breast would melt
   The freezing reason’s colder part,
   And like a man in wrath the heart
Stood up and answer’d ‘I have felt’.

No, like a child in doubt and fear:
   But that blind clamour made me wise;
   Then was I as a child that cries,
But, crying, knows his father near;

And what I am beheld again
   What is, and no man understands;
   And out of the darkness came the hands
To reach thro' nature, moulding men.