Где только розы и свет...

 У Георгия Иванова есть стихотворение, которое может быть причислено к прекраснейшим стихотворениям двадцатого века:

Как в Грецию Байрон, о, без сожаленья,
Сквозь звёзды, и розы, и тьму,
На голос бессмысленно-сладкого пенья...
 – И ты не поможешь ему.

Сквозь звёзды, которые снятся влюблённым,
И небо, где нет ничего,
В холодную полночь – платком надушённым
 – И ты не удержишь его.

На голос бессмысленно-сладкого пенья,
Как Байрон за бледным огнём,
Сквозь полночь и розы, о, без сожаленья,
 – И ты позабудешь о нём.

Стихотворение основывается на общих местах, даже просто на штампах романтической поэзии, среди которых выделяется, правда, голос бессмысленно-сладкого пенья, впрочем, также не чуждый романтической традиции. Секрет стихотворения в его композиции, в завораживающей конструкции трёх его строф. В первых трёх строках всех трёх строф отсутствует и подлежащее, и сказуемое, глагол появляется лишь в четвёртых строках. Герой стихотворения ни разу не назван в именительном падеже, только "ему", "его", "о нём". Глагол в первых двух строфах употреблён с отрицанием: "не поможешь", "не удержишь". Без отрицания употреблён только последний глагол, но знаменательно, что это глагол "позабудешь", подтверждающий, усиливающий, подытоживающий отрицательную форму предыдущих глаголов. И зачин стихотворения "Как в Грецию Байрон", казалось бы, совершенно романтический, не столько сравнение с Байроном, сколько обозначение последнего пути (в Греции Байрону предстояло погибнуть). В последней строфе сравнение с Байроном повторяется: "Как Байрон за бледным огнём". По всей вероятности, "бледным  огнём" предвосхищено, название набоковского романа "Pale fire", восходящее, к "Тимону Афинскому" Шекспира: "...the moon's an arrant thief, and her pale fire she snatches from the sun" ("Timon of Athens, act IV, scene III), что проливает дополнительный свет на сравнение "Как в Грецию Байрон". Это Греция изгнанничества – синоним абсолютной, запредельной эмиграции, эмиграции в никуда. В связи с такой Грецией выделяется слово "сквозь", ключевое в стихотворении, повторяющееся в каждой строфе, как лейтмотив: "сквозь звёзды, и розы, и тьму", "сквозь звёзды, которые снятся влюблённым", "сквозь полночь и розы..." Звёзды здесь – признак тьмы, а не света, они только "снятся влюблённым" и отсылают к Фету, оттеняя своеобразную, не лишённую иронии традиционность стихотворения, свойственную, вообще, поэзии Георгия Иванова:

Может быть, нет вас под теми огнями –
Давняя вас погасила эпоха...
Так и по смерти лететь к вам стихами,
К призракам звёзд буду призраком вздоха!

В этих строках формулируется поэтический нигилизм Фета, в сущности, куда более радикальный, чем общепринятый, русский, так сказать, естественнонаучный нигилизм, отрицающий или, по меньшей мере, порицающий Фета. Подобную несправедливость или показную недальновидность допускал по отношению к Фету Д.И.Писарев, в академическом сознании идеолог русского нигилизма во втором смысле слова: "... но поэт может быть искренним или в полном величии разумного миросозерцания или в полной ограниченности мыслей, знаний, чувств и стремлений. В первом случае он – Шекспир, Дант, Байрон, Гёте, Гейне. Во втором – г.Фет" (Д.И.Писарев. Сочинения в 4-х тт. Москва, 1956, т.3, с. 95). Слову "нигилист" сам Писарев предпочитал слово "реалист", но виднейшим среди его мыслящих реалистов был тургеневский Базаров, как раз представитель и провозвестник нигилизма в глазах "всей мыслящей России" и всего читающего мира. В своём эссе "После нигилизма" Готфрид Бенн, обнаруживая несомненную, незаурядную начитанность в русской литературе, усматривает в подобном культе или антикульте Базарова некое недоразумение: "Для нашей темы чрезвычайно интересно то, что нигилизм этого Базарова, собственно, не был никаким нигилизмом в абсолютной форме, совершенно не был негативизмом, а, напротив, был фанатической верой в прогресс, радикальным позитивизмом по отношению к естественным наукам и социологии" (Gottfried Benn. Gesammelte Werke in 8 B;nden. M;nchen, 1975, band 3, p. 719, перевод мой, В.М.). Такому нигилизму Готфрид Бенн противопоставляет подлинный, по его мнению, нигилизм, с которым откровенно отождествляет себя самого: "Все утраченные ценности признать утраченными, все исчерпанные мотивы теистической эпохи признать исчерпанными и всю тяжесть нигилистического чувства, весь трагизм нигилистического переживания вложить в формальные и конструктивные силы духа" (там же, с. 721). Подобный артистический нигилизм не так уж далёк от поэзии Фета, чьё мироощущение, воспринявшее философию Шопенгауэра, весьма напоминает нигилизм Готфрида Бенна, если не совпадает с ним (разумеется, со скидками на гармоническое благодушие девятнадцатого века):

И неподвижно на огненных розах
Живой алтарь мирозданья курится;
В его дыму, как в творческих грёзах,
Вся сила дрожит, и вся вечность снится.

Вот они, "звёзды, которые снятся влюблённым", по Георгию Иванову. Кто бы мог подумать, что в двадцатом веке нигилистом окажется Фет, мишень для постоянных нападок со стороны закоренелых нигилистов позапрошлого (с нашей точки зрения) века. А в двадцатом веке Готфрид Бенн не только теоретически, но и поэтически провозглашает нигилизм стихией самого бытия:

Даль брезжит в белых тополях,
с лугами-берегами Иллис.
Эдем, Адам, земля
из нигилизма с музыкой.
(Перевод мой, В.М.)

Этими стихами (в своём переводе) Юрий Иваск подтверждает родство Готфрида Бенна с Георгием Ивановым: "По общему впечатлению, Георгий Иванов чем-то близок последнему большому поэту Германии Готфриду Бенну (1886-1955). Бенн вовлёк в поэзию ужасы моргов, нищету инфляции, банальщину буден. Он – скептик, нигилист, иногда циничен, но и чистый лирик, окрылённый музыкой Шумана, которая творится "aus Einst und immer und Nie..." Но оба они, Георгий Иванов и Готфрид Бенн, друг о друге понятия не имели" (Юрий Иваск. Похвала русской поэзии. "Aleksandra", Таллинн, 2002, с. 180). Существенно, что стихотворение Бенна называется "Здесь утешенья нет". Такова общая потайная струна бенновского и базаровского нигилизма: "А Базаровым всё-таки плохо жить на свете, хоть они припевают и посвистывают", - свидетельствовал ещё Писарев (т.2, с. 50). Задолго до Готфрида Бенна Оскар Уайльд назвал русского нигилиста "мучеником без веры". Не исключено, что Готфрид Бенн острее чувствовал своё родство с Базаровым, чем ему хотелось бы, и скрывал это родство даже от самого себя со свойственной нигилистам застенчивостью. Стоит вспомнить, что Готфрид Бенн – врач, как и Базаров, тоже приверженец естественных наук и тоже неприкаян в жизни. Базаров застенчиво скрывает своё самоубийство, как будто забыл прижечь ранку, полученную при вскрытии. Так и Д.И.Писарев "как будто" утонул во время купанья, не дожив до двадцати восьми лет, хотя по свидетельству своего биографа был хорошим пловцом. Отсюда же и самоубийство Маяковского (если это самоубийство), но, так или иначе, Маяковский уже в начале своего пути писал: "Надо всем, что сделано, ставлю "Nihil". И смерть Фета связана с попыткой самоубийства, а его нигилизм, как и нигилизм Готфрида Бенна, "с музыкой". Поэтичнейший цикл Фета называется "Мелодии", где под отрицание подпадает и само слово: "О если б без слова сказаться душой было можно!" Незадолго дот смерти Готфрид Бенн пишет стихотворение "Мелодия":

Умру я этим летом,
когда идут облака,
и только изредка светом
веет издалека.
(Перевод мой, В.М.)

А у Георгия Иванова мелодия вместо отсутствующей реальности образует природу, историю, культуру:

Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет
И перевоплощается мелодия
В тяжёлый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в "Ваше благородие",
В корнета гвардии – о почему бы нет?

Что, как не мелодия: "Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу". Поистине рожденье мира из духа музыки, или всё-таки рожденье трагедии... из ничего? "Небо, где нет ничего" на фоне романсово-романтических поэтизмов вроде роз и звёзд с платком надушённым воспринимается как резкий разговорный прозаизм, особенно для читателя, у которого в памяти лермонтовское "по небу полуночи ангел летел", "и в небесах я вижу Бога". Между тем Георгий Иванов заводит этот прозаизм ещё дальше, низводя его, казалось бы, до голой повседневности:

Невероятно до смешного:
Был целый мир – и нет его.

Вдруг – ни похода ледяного,
Ни капитана Иванова,
Ну абсолютно ничего!

От этого веет уже капитаном Лебядкиным, но "абсолютно" здесь является недаром. В русском языке, кроме "ничто", присутствует ещё и "ничего" (в отличие от латинского "nihil", в котором "ничто" и "ничего" совпадают, хотя "nihil" – всё же скорее ничего, чем "ничто"). Ничто может означать непостижимую сущность распредмеченного мира, где Ничто не есть нечто, а "ничего" так и есть ничего. В анонимном немецком романе, автор которого назвался "Бонавентура" (пародийно-благочестивый псевдоним для Ничто) читаем: "Итак, после меня не остаётся ничего, и я смело иду навстречу Тебе, Бог, или Ничто" (Бонавентура. Ночные бдения. Москва, 1990, с. 85). Особенность этого романа в том, что он состоит из приёмов и ситуаций, подхваченных авторами будущего, даже если их знакомство с "Ночными бдениями" невозможно или маловероятно (см. В.Микушевич. "Пророчество в пародии" в кн. "Голубой цветок и дьявол". Москва, 1998, с. 480). Процитированная фраза из письма поэта-самоубийцы вполне вписывается в "Распад атома" Георгия Иванова. То, что в русском переводе обозначается как "ничего" и "ничто", в немецком оригинале представлено одним словом "Nichts": "Ich hinterlasse nun nichts, und gehe dir trotzig entgegen, Gott, oder Nichts!" (August Klingemann Nachtwachen von Bonaventura. Frankfurt am Main. 1974, p. 102). На подобном "ничто-ничего" основывается поэзия Готфрида Бенна:

До начала
последние лучи.
Вместо финала
Ничто в ночи.
(Перевод мой, В.М.)

Этому предшествует "пронизывающее чувство Ничто" из рукописей Ницше, предшествующих безумию (Friedrich Nietzsche. Herausgegeben von Karl Schlechta. Frankfurt/Main-Berlin-Wien, 1972, Bd. IV, Werke III, 661). Тогда же Ницше писал: "Ибо почему пришествие нигилизма тем более неизбежно? Потому что наши ценности до сих пор сами находили в нём своё последнее завершение, потому что нигилизм – лишь до конца додуманная логика наших великих ценностей и идеалов, потому, что мы должны сперва пережить нигилизм, чтобы за нигилизмом обнаружить, какова, собственно, была ценность этих "ценностей" (там же, с. 635, перевод мой, В.М.). А у Георгия Иванова читаем:

Я слышу – история и человечество,
Я слышу – изгнание или отечество.

Я в книгах читаю – добро, лицемерие,
Надежда, отчаянье, вера, неверие.

И вижу огромное, страшное, нежное,
Насквозь ледяное, навек безмятежное.

И вижу беспамятство или мучение,
Где всё навсегда потеряло значение.

И вижу, - вне времени и расстояния, -
Над бедной землёй неземное сияние.

То, что для Ницше за нигилизмом, для Георгия Иванова – неземное сияние, но если "всё навсегда потеряло значение", что это: сияние истинного бытия или само небытие? Базаров отрицал преимущественно духовные ценности во имя действительности или "реального". Впрочем, апологет Базарова, Д.И.Писарев допускал в области духовных ценностей важные исключения: "Поэтому ясно, что лирика есть самое высокое и самое трудное проявление искусства. Лириками имеют право быть только первоклассные гении, потому что только колоссальная личность может приносить обществу пользу, обращая его внимание на свою собственную частную и психическую жизнь" (Д.И.Писарев, т.3, с.104). Подобная фраза не удивила бы нас и в "Проблемах лирики" Готфрида Бенна. Известно, как восхищался Писарев Генрихом Гейне, и это ещё один пункт, сближающий его с Ницше, замечавшим, что l'adorable Генрих Гейне давно перешёл в плоть и кровь глубочайших и одушевлённейших лириков Франции. А что-то от Байрона было и в самом Базарове: "Этот Базаров это какая-то неясная смесь Ноздрёва с Байроном", - сказал о нём Степан Трофимович Верховенский в "Бесах" Достоевского. Но доктор Бенн расходится с доктором Базаровым по вопросу о действительности или о "реальном":

Кроме звука, запаха и слова
никакой действительности нет;
только флейта подтвердить готова,
что ты существуешь столько лет.
(Перевод мой, В.М.)

Трудно поверить, что эти строки вызваны катастрофическим опытом мировой войны, когда военврача Готфрида Бенна, по его словам, не покидал транс, что если этой действительности нет. Нигилизм Готфрида Бенна – предчувствие и признание мировой катастрофы, предсказанной уже древнегерманским эпосом. В основе мира Готфрид Бенн видит ничто или ничего, преодолеваемое актом выражения. Так возникает "мир выражения", "Ausdruckswelt", но поскольку при этом или в этом выражается только ничто (ничего), то и остаётся в итоге лишь само выражение, искусство, "артистика", как говорит Готфрид Бенн. Поэт саркастически, почти по-писаревски отрицает "чистое искусство", поскольку ему противостоит пусть "нечистая", но всё-таки действительность, тогда как в "мире выражения" нет ничего, кроме артистики и катастрофы, которой она вызвана. История – лишь "грустный вальс", по Сибелиусу:

Танец из вымершей дали,
из храмов, из руин;
потомки и предки пропали...
Никого! Ты один...
(Перевод мой, В.М., см. мою статью "Готфрид Бенн – поэт мировой катастрофы" в кн. Готфрид Бенн. "Перед концом света". Санкт-Петербург."Владимир Даль", 2008, с. 21-25)

Так что строка Георгия Иванова "на голос бессмысленно-сладкого пенья" звучит вполне по-бенновски и почти по-базаровски. (Звуки сладкие Пушкина – от божественного глагола и не могут быть бессмысленными.) Не на голос ли бессмысленно-сладкого пенья ушёл Базаров, отравившись трупным ядом, совсем, как в морге у Готфрида Бенна. Вот мелодия небытия, пронизывающая "Распад атома", не говоря уже о том, что распад – ключевое слово в лирике Готфрида Бенна:

Лишь миф или сказанье –
мир у моря в саду,
распад – его притязанье,
всё рушится на виду.

А у Георгия Иванова читаем: "Точка, атом,  сквозь душу которого пролетают миллионы вольт. Сейчас они её расщепят. Сейчас неподвижное бессилие разрешится страшной взрывчатой силой. Сейчас, сейчас. Уже заколебалась земля. Уже что-то скрипнуло в сваях Эйфелевой башни. Самум мутными струйками закружился в пустыне. Океан топит корабли. Поезда летят под откос. Всё рвётся, ползёт, плавится, рассыпается в прах. Париж, улица, время, твой образ, моя любовь" (Собр. соч. в 3-х тт. Москва, 1994, т. 2, с.25). А у Готфрида Бенна:

Распавшееся в гамма-излученье,
"Я" взорванное, агнец, но не там,
где серый камень и где в помраченье
химеры на соборе Notre-Dame.

Без ночи и без утра быстротечность,
годам неведом урожай и снег;
лишь скрытая угроза – бесконечность,
лишь бегство – век.
(Перевод мой, В.М.)

И у Готфрида Бенна, и у Георгия Иванова вехи на пути этого бегства-розы: "Сквозь звёзды, и розы, и тьму". Прелесть этих роз в том, что они опадают:

Грёза: часы отпали,
и новый час произрос.
Грёза: прежде печали
опадание роз.
(Перевод мой, В.М.)

В конце концов, "Распад атома" – письмо самоубийцы:

Синеватое облако
(холодок у виска)...

И прекраснейшее стихотворение Готфрида Бенна, тоже вызвано самоубийством его подруги:

Ты один и поныне.
Попробуй счастье верни!
От руины к руине
оливы тоже одни.
Ах, распад – не причуда!
Среди последних примет
вестники, но оттуда,
где только розы и свет.
(Перевод мой, В.М.)

Эти розы и свет в небытии, и остаются лишь его вестники, стихи:

Когда непостижимое восстало,
воскресло Божество, заговорив,
стихи возникли – лишь начало,
скорбей непрекращающийся взрыв.
(Перевод мой, В.М.)