Богословы не одобряют горьких слез по ушедшим. Горькие слезы, говорят они, от маловерия. Но скажите мне, богословы, что делать, если не хочешь, а слезы льются? Их ведь не затолкать обратно, их не уговорить – не лейтесь, слезы, не демонстрируйте мое неверие. Зряшное дело – их сдерживать. Все равно, любой заслон прорвут, горькие, солёные, всякие.
И я прекращаю эту бесполезную борьбу со слезами. Ну, и пусть... Плачу. В полную силу, некрасиво и не эстетично. Навзрыд. Потому что мне очень горько. Сегодня померкло солнышко над моим временным жилищем на берегу Балтийского моря, такого далёкого от Афона, от его ярких, аквамариновых морей.
Ушёл старец Рафаил (Берестов). Ушёл туда, откуда не возвращаются. И не его я оплакиваю, он там, где ему лучше, а оплакиваю я сиротство чад его духовных, которым теперь жить без него. Я хоронила духовного отца. Знаю всю горечь этого испытания.
– Ой, да, ладно, – говорили мне, – сколько пастырей добрых, незаменимых людей нет.
Возражу. Есть. Потому что, как объяснить тогда моё, вот уже многолетнее сиротство, черную, зияющую в сердце дыру, с которой живу давно, но так и не притерпелась? Как же я понимаю вас, чада старца, чьё сиротство теперь с вами, в вас, и, помоги вам, Господи, к нему притерпеться.
Никогда, ни разу в жизни, я со старцем не встречалась. А ведь когда-то мы жили рядышком, я в Абхазии, в ущелье, окнами в море, он в горах. Да, слышала. Земля слухом полнилась, но в голову не приходило искать с ним встречи. Не было глобальной в этом нужды, а любопытство (старец-то известный, глянуть бы одним глазком) пресекала я в себе каленым железом.
А он... нашёл меня сам.
Уехала в Москву, вернулась, а в моем доме притон наркоманов. В комнатах грязь, разорванное на тряпки постельное белье, шприцы кругом, даже мой домовый храмик в честь иконы Казанской Божьей Матери не пощадили. По ковру – грязные бинты в кровоподтеках, огрызки яблок, пустые консервные банки... Долго выгребала. Но страшным оказалось другое. Один, видать, самый наглый наркоман повадился приходить по ночам, орал, дёргал двери, барабанил в окна, требовал каких-то денег, которые, он, якобы, оставил в доме, угрожал расправой. Старчик тогда на Афоне уже был, в Греции, и вдруг позвонил. Мне! Он! И как раз тогда, когда у меня совсем опустились руки. Голосок его слабенький, тревожный.
– Как у вас дела?
– Плохо! Очень плохо!
– Завтра к вам человек приедет.
– Какой человек?
– Хороший. Он поможет вам.
Прости меня, старец Рафаил. Я ведь тебе тогда не поверила. Где Греция, где я? Где мой загаженный наркотой дом?
А вечером, на следующий день приехал человек. Зашёл в калитку.
– Что у тебя случилось, родненькая?
И всё. Исчез мой обидчик. Даже сам воздух возле моего дома очистился. Человек, который пришел ко мне на помощь, много дров наломал в свое время, покрутило его в кругах ада. Понимал, как и что говорить с такими людьми, и на каком языке. Он знал старца. Да, что я такое говорю, знал! Старец жизнь ему помог изменить, уйти из бесовской темноты в круг Божьего света.
Обидчик мой спасся бегством. Говорят, он даже из Абхазии уехал, подальше «от греха».
И ещё было... Все мы переживаем бедки и беды. И пока нет настоящей беды, бедки беду заменяют. Случилась. Беда. Неожиданно настоящая. И уходила почва из-под ног, и, казалось, не сдюжу.
И старец опять, через тысячи километров, протянул мне свое милосердное сердце.
– Все наладится, наладится...
И вот ведь что интересно. Когда один человек успокаивает другого, он делает это уверенно, очень как-то правильно делает. И голос утешителя тверд, и слова подобраны. А старец вместе со мной страдал. И в первый раз, и во второй. Именно это его страдание меня устыдило. Нельзя, чтобы он страдал. Я должна его от этого избавить.
Вот, пожалуй, и все. Крохи моего соприкосновения со старцем. На расстоянии. На очень большом расстоянии. И то очень тяжело мне принять весть о его уходе. А вам-то, чада его, вам-то каково? Не сразу получится у вас жить без его наставлений, без его сострадания и его любви. Так зачем же притворяться и сдерживать потоки слез у гортани, не давая выплеснуться и щедро оросить ваши скорбные лица?
Не зря замечено в народе – поплачешь, станет легче. Поэтому будем плакать. А перед богословами повинимся, объясним, что по-другому не смогли. Старались, но не получилось.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
