Манифестация

Но и это был еще не совсем конец.
Конец наступил шестого июля 2005 года. Я хорошо это помню, потому что тогда был юбилей Пушкина.
– А кого сегодня нет дома? – вдруг спросил веселый голос ведущей «Русского радио».
– Алика, – машинально ответила я и с удивлением подняла голову.
Со мной разговаривало радио.

Манифестация – так в психиатрии называют начало психического заболевания.
Со дня, когда случился инсульт у бабки Нины, до моей собственной госпитализации прошло четыре года.
Если бы можно было отмотать время вспять и показать меня психологу еще на стадии истерик, сейчас я была бы здорова.

Впервые за долгое время я позвонила маме:
– Мама, меня транслируют по радио. Они меня видят. Кажется, у нас в доме камеры...

Все плакали. Плакал даже толстокожий отчим. Съехалась вся семья. Пашка с Машкой еще ничего не понимали.
Меня очень долго не могли госпитализировать. Скрывали. Потому что позор.

Пятьдесят шагов на шесть

Наконец, я попала в маленькую частную клинику, где лечение проводили анонимно.
Коридор – пятьдесят шагов на шесть. Вход в туалет. Сигарета.
Возвращаешься в палату. Только приляжешь – ноги сами встают.
Коридор – пятьдесят шагов на шесть. Вход в туалет. Сигарета.
Тогда я не понимала, что меня лечат одним из самых тяжелых препаратов первого поколения – галоперидолом, который вызывает повышенную двигательную активность.
Коридор – пятьдесят шагов на шесть. Вход в туалет. Сигарета.
Два месяца.

01 декабря 2015 года

Сейчас очень много написано про плохие условия в психиатрических больницах.
Но это не главное. Я лежала в хороших санитарных условиях.
Самое страшное – невозможность куда-либо деться, отсутствие собственного выбора.
Как сельскохозяйственное животное, которое ведут на убой. Его кормили из соски, растили, пасли – воспитывали. У животных формируется условный рефлекс по отношению к человеку, который его кормит. И оно доверчиво идет на смерть. Туда, где нет выбора.
Психиатрическая больница – это маленькая социальная смерть. Тебя кормят, за тобой ухаживают. Но ты не можешь выйти за пределы отведенного тебе «пастбища» – пятьдесят шагов на шесть. Не можешь принимать решения за себя. Этакий двадцатисемилетний младенец, которого принудительно держат в кроватке.
Или даже не в кроватке. В тюрьме. За то, что ты ничего не совершал. За то, что ты заболел.
Некуда деться: на дверях решетки, на посту санитар, окна заперты.
И это «некуда деться» создает ощущение, что тебя привели на убой.
Проходит день рождения сына. Ему четыре года, но ты не можешь его поздравить. Тебя для него нет. Сейчас… а может, насовсем.

Диагноз

Выписка. Я и мама сидим в кабинете заместителя начальника клиники.
– Какой у меня диагноз? – спрашиваю я.
Мне надо знать точно. Возможно, у меня деменция, тогда пора приводить дела в порядок.
– Мы не можем пока определить, какой у вас диагноз. – Врач крутит руками у меня перед лицом – впрочем, как обычно.
– Мне нужно знать, какой у меня диагноз! – Я повышаю голос.
– Мы не знаем, – сдается врач. – То ли шизофрения, то ли маниакально-депрессивный психоз.

03.12.2015 года

Ну что ж, кульминация завершена. Долго я ее откладывала. Долго-долго. Боялась боли. Но оказалось, все не так страшно, если не писать в подробностях.
Теперь расскажу, как я из этого выбралась.
Диагноз мой так и не уточнили. Но уже с высоты одиннадцатилетнего опыта болезни и кое-какого приобретенного образования (оставим это наперед), я точно могу сказать: маниакально-депрессивный психоз (по новой классификации – биполярное аффективное расстройство) с выраженными маниакальными (радостными) и депрессивными (безрадостными) фазами.

С большим сарказмом вынуждена констатировать, что маниакально-депрессивный психоз – очень модная болезнь в творческой среде. Потому что ею болел, скажем, Гоголь. И бесполезно объяснять литератору-ипохондрику, что депрессивная фаза – это не когда ты сидишь в бассейне и, попивая коньяк, разъясняешь девочкам о психиатрическом происхождении своего таланта. Это когда твой мозг намертво приковал тебя к кровати и ты не можешь встать, даже чтобы поесть, и только природная брезгливость заставляет тебя доползти до туалета.

Я выгоняю Алика

Некоторые обстоятельства я сейчас пропускаю, потому что очень тяжело писать.
Когда я приехала, дома был полный порядок. Везде чувствовалась женская рука, и даже были вставлены новые металлопластиковые окна. Ребенок был ухожен и уже отвык от матери.
Оставалась только одна проблема: это до сих пор был мой дом. То есть проблема была только в моем присутствии.
Констатацию этого факта я встретила затяжной истерикой, как будто меня и не лечили.
А потом села на сломанный диван в кухне и «зависла».
– О чем ты думаешь? – разъярился Алик.
Я ничего не объясняла, просто смотрела в одну точку.
Алик вызверился и своими руками-молотами схватил меня за предплечье так, что выступили синяки. Я обозвала его и замахнулась рукой для пощечины, но получила пощечину сама, да такую, что меня свалило с ног.
– Я вызову полицию! – заливаясь слезами, пригрозила я.
– Ты теперь шизофреничка! – Алик возбужденно заходил по квартире.
Полицию я все-таки вызвала.
– Она все врет! Она сумасшедшая! – кричал Алик, когда его забирали в машину.
В его новое мировоззрение не укладывалось, что зареванная шизофреничка не подлежит насилию, какой бы сумасшедшей она ни была.
Он вернулся тем же вечером. Но я не открыла входную дверь с так заботливо врезанными еще во времена бабки Нины четырьмя замками.
Алик ушел и вернулся только через несколько месяцев. За вещами.
Еще через год мы развелись, и он женился на Ольге.

Черные годы

Я больше не могла работать на железной дороге, потому что не проходила психиатра на медкомиссии.
И вдруг, через маминых знакомых, меня удалось устроить по специальности.
Это было ужасно, и одновременно – удача.
Тогда я проходила лечение антипсихотиками и еще не знала, что мне придется лечиться всю жизнь.
С непривычки на таких тяжелых лекарствах мне едва удавалось переставлять ноги. Но откуда-то взялась железная дисциплина эти ноги переставлять. Я так и ходила, с усилием переставляя ноги.
Димку я устроила в логопедический детский сад, и вскоре он заговорил.
Детский сад, может, и наносит какие-то психологические травмы в нежном возрасте, как первый выход ребенка в социум, но это настоящая палочка-выручалочка.
Совершенно невозможно было что-то сделать с истериками. Я могла часами тихо плакать на работе, отвернувшись к своему компьютеру.
И тогда я нашла Сергея.

Психотерапевт

В 2006 году в нашей стране не существовало психотерапевтов для людей с психиатрическим диагнозом. Психотерапевты лечат неврозы, а не психозы.
Вообще для того, чтобы работать с людьми, имевшими психиатрический опыт, нужна специальная лицензия.
В то время, когда во всем цивилизованном мире применялась когнитивная психотерапия, у нас не было ничего. Все врачи от меня отказывались, стоило только заикнуться о психиатрическом опыте.
Я нашла врача в интернете. Он тоже отказывался. К тому же он находился в Москве, а я в Питере. То есть занятия можно было проводить только по скайпу, а это считается недопустимым.
Сергей пошел на такую ответственность (или безответственность) с большим трудом.
Методик не было. Мы пробовали одну за другой. Сергей, как и я, перфекционист: он ожидал больших улучшений, но они не наступали.
Они появлялись помаленьку и медленно, в час по чайной ложке. Только от того, что нашелся человек, которому я могла рассказать о своей болезни и он от меня не отвернулся.
Ведь никто из сердечников не стесняется сказать о своей болезни. Никто из диабетиков. Никто из эпилептиков.
Быть психбольным – клеймо.
Наконец, Сергей откопал методику арт-терапии психотиков. Мы стали писать сначала маленькие, неумелые рассказы, потом я начала этот текст.
Это было тяжело. Я занималась с Сергеем два года, три раза в неделю, с домашними заданиями.
К концу первого года прекратились истерики.
По окончании второго года я отремонтировала разбитую бабкой Ниной квартиру. Не без денежных вливаний других членов семьи, конечно.
У меня появились выходные, потому что мы с мамой стали ездить в интернат к бабке Нине по очереди.
Димка начал читать.

Форум

Однажды в интернете я наткнулась на форум психологической помощи людям с психиатрическим опытом и поняла, что я не одна.
Нас тысячи, просто сотни тысяч.
– Они такие, как я, или нет? – задалась я вопросом.
Зарегистрировалась на форуме и открыла тему с логическими загадками.
Дежурный модератор, встречающий новичков, с удовольствием их отгадывал.
Да так быстро – гораздо быстрее меня.
Тогда я еще не знала, что буду звать его Лелей.

Лабиринт закончился

Тем же летом меня на работе наконец-то отпустили в отпуск.
Город стремительно пустел, питерцы разъезжались отдыхать. Я смотрела на бледного Димку и вспоминала, как в детстве меня возили на юг.
Заказать путевку в Анапу оказалось очень просто.

И вот мы в купейном вагоне. Сын никогда не ездил в поезде дальнего следования, только в электричках, когда я возила его гулять в Павловск.
– Здесь и туалет есть? – наконец спрашивает он.
Мы идем в туалет, где он с удовольствием три раза спускает воду.
Я вспоминаю, что поступала так же в его возрасте, и понимаю, что Лабиринт закончился и жизнь пошла по кольцу.
За окном мелькает российская глубинка.
«Что я еще могу в этой жизни?» – думаю я. – «Наверное, могу стать еще кем-то: юристом, экономистом, арт-терапевтом…»
Я мечтаю.

Заключение

Осталась одна незаконченная сюжетная линия.
Я забыла рассказать про котенка, который жил у меня в начале этой работы. Про рыжего Пичку.
Пичка умер. Это был кот, воспитанный мною, поэтому он героически погиб в схватке с собаками. Бедный, глупый, любимый кот.

Благодарности

Благодарю Артура Петрушина, Инну Пчельникову, Елену Богданову и Анжелу Ярошевскую за поддержку моей работы.
И Лелю, конечно. Он поддерживал, как умел.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 03.10.2015. Манифестация
• 01.10.2015. Психоневрологический интернат