Про ВоронежЗабежал в Горьковку и откопал потерянный кусочек своего первого очерка. Его напечатали в "Иволге" в 2008 году. Включу в сборник. Пусти меня, отдай меня, Воронеж… Дорога начинается не с первого шага, а с первой мысли. Я поеду в Воронеж. Через неделю. Город, знакомый только по стихам Ахматовой и Мандельштама, уже не чужой, но еще не близкий, намагничивает сознание. Кричит зазывала на Павелецком вокзале «До Воронежа!..», вижу крупный курсив на вагонах поезда: «Воронеж» – выпуклая радость узнаванья удивляет сердце. Впусти меня, возьми меня, Воронеж… Дорога уже началась. Там, на юге, нашу поэтическую студию «Иволга» ждет воронежский политех, объявивший конкурс на лучшие стихи. Виктор Николаевич – руководитель студии, Юля, Женя и я готовимся к поездке. Когда речь заходит о поэзии, спрашивают: жива ли она, нуждаются ли в ней? Спрашивают сегодня. Спрашивали полтора века назад (журнал «Московский телеграф»). И, по-видимому, будут спрашивать всегда. А поэзия существует, как сама жизнь, – и не для нас, а скорее мы существуем для нее. Ребенок, едва научившись говорить, лепечет что-то, прыгает, топочет и ненароком складывает вирши. Дождь, ветер, старые качели нашептывают ритм. Закат сменяется рассветом, пауза – звуком. Жизнь представляется музыкой, а любовь – музыкантом. Поезд «Петербург – Адлер» минуту стоит в ночной Твери и несколько минут в полуденном Воронеже. Дорога по железке пройдет между этими минутами. Проводница в полумраке вагона спрашивает билеты и по ошибке берет у меня обратный, «Воронеж – Тверь», будто я возвращаюсь на север. К счастью, билет потом отдали – надорванный, с посадочным талоном. Наутро: светлый плацкарт. С полок-лежаков свисают уголки простыней, одеял, чьи-то босые ноги. Стук и шелест колес, будто мягкие лопасти черпают влагу со дна вытянутого длинногорлого сосуда. Среди пассажирского храпа временами подают голос будильники на сотовых телефонах. На откидном столике картина чаем и хлебными крошками – «Вагонное утро». Смотрю в окно. Чем дальше с севера на юг, Наши соседи напротив – чета пожилых многодетных казахов, с загорелыми, словно омытыми молодой влагой лицами. Мужчина взял со столика черную кожаную папку. Закинул ноги на другое сидение, положил папку на коленях и раскрыл спрятанную в ней библию – с оловянным обрезом и выемками для пальцев – своеобразными закладками. Похоже на клавиши аккордеона. С нами едут потанинцы (у них свой сюжет в Воронеже), вышивают на лиловом прапоре «Тверь», вспоминают песни, кричалки. Поезд, сбавив скорость, идет как бы в овраге, среди замусоренных склонов. Сбегаются колеи, тянутся бок о бок и расходятся в ножны платформ. Вокзал. Встречает нас Оля. В руках у нее плакат с надписью «Иволга», прикрепленный к полуметровой школьной линейке. Невысокая, темноволосая, очень подвижная, улыбчивая девушка – наш воронежский ангел-хранитель. Отправляемся в студенческий городок на двухдневное поселение. Весна здесь в нежнейшем возрасте. Деревья светятся зеленью, почти неподвижный воздух истоплен солнцем. Холмистый город, нанизанный на две жилы – Московский проспект и Проспект революции, сочетает большие и малые пространства: необъятные площади, неширокие улицы. Много безлистных, оплетенных льнущими к стволу ветвями пирамидальных тополей, что кистями тянутся к небу. Дорога до студгородка неблизкая. Читаю белые по синему названия проносящихся улиц. Не припомню ни одного, кроме: «Бабушкин переулок». Маршрутка минует крутой карусельный поворот – голова кругом. Леса – и это радует – больше, чем города. Едем в город, в библиотеку искусств имени Пушкина, где пройдет поэтический вечер. Первое отделение сплошь стихи про кошек, а вторым блоком выступят гости. В Воронеже особая любовь к кошкам. Возле военного городка среди приезжих да и самих воронежцев славится скульптурная композиция «Котенок с улицы Лизюкова»: дерево (по-видимому, чугунное) с шапками листьев, на одной ветке ворона, на другой – котенок. Тепло и пасмурно. Асфальт сухой, но, кажется, прошел дождь. Мощеный дворик воронежской Пушкинки с оградой-кладкой, у которой мы ждем начала поэтического вечера, – точно яр, откуда видны дома и деревья, вперемежку уходящие вдаль. Ивы сушат светло-зеленые пряди. Около лестницы вот-вот распустятся гречнево-красные бутончики вишни. Высоко в кроне распластан бурый ковер – должно быть, упал с балкона. Свернувшись возле каменной ограды, блаженно и невозмутимо дремлет черно-белый с сединками дворовый кот. Поводит черным уголком уха, приоткрывает глаз. Отважно игнорирует дворнягу, подбежавшую обнюхать его. И так он небрежно спокоен, так погружён в себя, что я называю его котом Басё. Вишни расцвели. Хорошо в этой узенькой улочке над обрывом – с обезглавленным фонарем, с воробьями, взапуски скачущими в листве. Здесь-то я и нашел свой Воронеж, по которому буду скучать. Прогонишь ты меня иль приворожишь… Кстати, говорят, что название города происходит от языческого «ворожея». Ну и ну, к лестнице Пушкинки подкатило раз-два-три… семь! колясок с младенцами… А что до поэтического вечера, почему-то в нем было гораздо меньше поэзии, нежели в этом воронежском дворике и мудрых усах Басё. Оганес Мартиросян, наш сосед по студгородку, философ и поэт, представился, как человек, умеющий ходить на руках. Он сказал, что стихи хорошо звучат там, где родились. На другой день прошла официальная часть: мастер-класс и награждение победителей и участников конкурса. Из работ шестидесяти конкурсантов в сборник вошли стихи примерно половины авторов, в том числе «Иволги». Уже неплохо. После награждения дипломами и альманахами «Поэтеха», поэтической студии при воронежском политехе, мы отправились гулять по городу. Можно погулять на студенческую стипендию. Поглядим теперь на здешнюю реку, тезку города. Когда-то она качала на волнах первые русские корабли. Миновав спуск, освещенный цветущими яблонями и абрикосами, мы пошли бетонной набережной вдоль кованой ограды. Кое-где ограда сплошь обвешана замками – маленькими, большими, огромными (иные с серьгами в дуге – замками поменьше), уже поржавевшими, но намертво обнявшими чугунные прутья; почти на всех написаны краской имена, например: «Олег + Наташа». Дивная традиция! Новобрачные вешают на ограду замок, а ключ выбрасывают в речку. Набережная – еще один, после дворика Пушкинки, мой Воронеж. Называя место или существо, никому не принадлежащее, своим, посвящаешь себя ему. В солнечный жаркий день отъезда, незадолго до отправления поезда, Оля показала нам ирландский паб. Это не пивная в привычном понимании; в Ирландии public house – культурное заведение, куда ходят отдыхать всей семьей. Нагруженные вещами, всей стайкой мы вошли в воронежскую Ирландию. Я и Женя уселись на высокие деревянные табуреты возле стойки, а наши спутники расположились напротив, за столом. Возликовавшая ирландствующая душа, не чувствуя хмеля, цедила густой, с пенным холодком «Гиннес» кофейно-молочного цвета. Открываю пивное меню: «Guines – стаут, по содержанию сахара и микроэлементов превосходит молоко, рекомендуется тем, кто переболел гриппом». Я же до сих пор не переболел Ирландией. Ой, вы не поверите, Патрик, как здесь живется ирландцу... Сидевший слева бармен Женя принял нас за бродячих музыкантов. Какое желание загадать? Вокзал с потемневшими фигурами на крыше. Нас провожает Оля. Из моей сумки выглядывает та самая полуметровая линейка, на которой наш воронежский ангел-хранитель написал: «Спасибки, дорогие, что приехали! С теплом, любовью и вольным ветром ВОРОНежа, ВГТТУ – политех – 2008». Впусти меня, возьми меня, Воронеж, прогонишь ты меня иль приворожишь, ты вызволишь меня или вернешь... Проводница недоверчиво осмотрела надорванный билет и после краткого объяснения впустила в вагон. Поезд «Адлер – Петербург», постояв немного в полуденном Воронеже и глотнув дождливой полночной Твери, оставил нас на тверском перроне. Вернулись в простуженную весну. К вокзалу подъехало такси – белая «девятка» с темнокожим водителем, который оказался студентом Тверского политеха. Ночная дорога думает за меня. В Воронеже, как и в Твери, много поэтических клубов. А стихи рождаются наедине. 21.04.2008 © Copyright: Роман Гурский, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
