гл 15 неокон

Владимирский собор

Весной 1893 от генерал- губернатора получено предписание - закончить все работы к святой неделе 1894. Алексей Павлович Игнатьев - из графского рода, сын Павла Николаевича, председателя Комитета министров, давал распоряжения, кои нужно было выполнять без обсуждений: за ними стояла воля самого царя.. А дел было еще очень много. И делать их надо было строго по канону, сообразуясь с ранне-христианским искусством и византийскими мозаиками. Потому и дали ему – от государства - недешевую возможность путешествия по Ближнему Востоку, Греции и Италии. К тому времени у Прахова возник план - начать строить в Варшаве православный собор. Иосиф Владимирович Гурко, варшавский генерал – губернатор, эту мысль не только поддержал, а и способствовал ее осуществлению, хотя и по проекту Бенуа, а не Прахова. Было тогда и Нестерову предложено оформлять собор в Варшаве, но он уже был ангажирован на росписи в Абастуман, где доживал свои дни сгорающий в чахотке цесаревич Георгий Александрович.
Работа в Киевском соборе дала Нестерову очень много, он становился знаменитым, он познакомился с важными и нужными людьми, у него был постоянный заработок, летом 1893 его для поиска натуры отправили в новое заграничное путешествие, на это раз через Одессу, «города в полном смысле европейского, русского духа здесь нет и не найти» ( из его характеристики Одессы) в Турцию, Константинополь, «грязь Галаты и нищета Стамбула» - тоже из его впечатлений, Айя- София – мечеть, для нас, русских – Святая София – «великолепный храм нашему богу, равного по близости выполнения ничего не видал. Центр совершенства – купол, всё, что относится до лицевых изображений, то уничтожено или закрыто щитами с надписями из Корана». И далее: «Теперь ни зеленое знамя Магомета, ни щиты с письменами из Корана, ни выбитые покалеченные мозаичные лики серафимов не могут истребить того, что вложил в их создание автор великой цареградской святыни». Узрев сие чудо, унося в себе это величие духовного, Нестеров чувствовал, что на всем пути уже не встретит ничего равного увиденному. Повезло повстречать там болгарина- архимандрита, хорошо владевшего русским языком, который взялся быть гидом и показал одну полностью уцелевшую церковь Успения Богоматери с неиспорченным, первоначальным куполом и крестом над нею. Мечеть Фехтие Джами – перестроенная переделанная из церкви, где лишь фрагментами сохранились мозаики, мечеть Кахрие Джами - бывший храм Феодора Студита тоже только с остатками мозаик из жизни Богоматери. Он же, этот очень образованный болгарин рассказал, где еще поныне можно найти древнейшие изображения Кирилла и Мефодия: в катакомбах Святого Климента. Сами турки оставили хорошее впечатление – они совсем не были похожи на тех головорезов, которые были памятны по русско-турецкой войне. В Пирее и Афинах тоже встретился такой замечательный гид. С этим греком, хорошо знавшим русский, осматривали Акрополь, затем тысячелетнюю церковь Капин – Корея, тоже с мозаиками. Поражен был Акропольским музеем. Словно прозрел: вот она , подлинная архаика. Три тысячи лет. Почувствовал религиозный восторг древнего мира. «Я, Нестеров, был позднейший варвар рядом с ними». Там жил великий народ. И была великая эпоха. Это было видно даже через тысячи лет. Далее были Италия, Сицилия, Палермо. Тут «католический блеск и роскошь барокко в связи с пошлой банальностью живут в Италии дружно». Был в Марторане ( это в Палермо, церковь начала постройки 1143 года– Н.Т.), был во дворце короля Роджера - первого короля Сицилии, 12 век, был в капелле Палатина – «что ни капитель, то шедевр, что ни орнамент – то строгая высокая красота». И снова – Рим. Снова был в Ватикане, любовался Рафаэлем, на лучшие его работы, которые он писал в самый расцвет, от 25- 28 лет. Познакомился с Дмитрием Власьевичем Айналовым, своим ровесником, ученым- византинистом, который дал много не то чтобы советов, но пояснений к виденному. Знакомство было обоюдно интересным – тот был рад, что близко узнал автора «Варфоломея» ( картину эту помнил и ценил). Снова была Флоренция. Возобновить прежде увиденное было теперь и частью будущих трудов. И новое – поехал в Равенну, когда-то, в 13 веке, город Данте Алигьери, а теперь просто сонный городок. Его он даже называет - «мертвый город». Скучно, душно, движения никакого. Но, как в любом итальянском городе, здесь имеются свои шедевры. Таковой была церковь святого Виталия, чем-то напоминающая святую Софию Константинопольскую. На ее стенах сохранились дивные изображения. На одной стороне - император Юстиниан со своей свитой, на противоположной – императрица Феодора со своей, и все это жизненно, реалистично, чего не было уже на мозаиках последующих столетий. Зарисовывал все виденное. Нельзя было не посетить могилу величайшего поэта Средневековья – Данте. Нашел в книге посетителей знакомую фамилию – Аполлинария Васнецова. Поездка ему дала многое и в смысле мозаик, мимо которых он прошел в первом своем путешествии: не так он был ими увлечен, далеко они отстояли от его тогдашних увлечений: живописи, архитектуры, да и просто времени на все в 1889 не хватило. В августе 1893 Нестеров вернулся из заграничной, как бы теперь сказали, командировки. Васнецов, кумир нашего героя, за Нестеровым посчитал три главных успеха: самый тихий, но серьезный и глубокий – «Пустынник», демонстративный – «Варфоломей» и, наконец, иконописный – житейский. Теперь за работы Нестерову уже предлагали 4000 рублей - значительную сумму. Прахов тоже оценил труды Нестерова, предложив только ему и Васнецову росписи Великой лаврской церкви. Ответ от Нестерова пока был дан уклончивый. Он писал и писал иконы и поневоле становился иконописцем. Не чувствовал, что добился выполнения значительной художественной задачи. Он всегда хотел быть прежде всего живописцем, но не храмовым живописцем, а станковым, более камерным, но и шире – художником. Вначале его поклонение Васнецову достигало, как он сам говорил, зенита. И не у него одного. В письме родным Нестеров описывает такой эпизод: « Я, Хруслов и Менк были у Васнецова, и он показывал свои эскизы, от которых не только они, но и я, видевший их десять раз, потеряли совсем голову – это гениально! ( добавлю, что в те времена этим эпитетом не разбрасывались, как нынче –Н. Т. ).Недавно сюда приезжал из Москвы один известный адвокат и был с Терещенко в соборе, а потом у Васнецова, адвокат, как почти все они, человек вовсе неверующий и ему до всего, что касается этого, наплевать, но после всего, что он видел, до того одурел, что как после страшного сна проснулся и обозвал Васнецова «сумасшедшим», что, как известно, граничит с гением». О том же - в письме сестре Александре: «Я не могу обмануть себя и вижу яснее, чем нужно, свои силы. До сего дня я был и есть лишь отклик каких-то чудных звуков, которые несутся откуда-то издалека, и я лишь ловлю их урывками … истинный художник есть тот, кто умеет быть самим собой, возвыситься до независимости. В недавнем письме Соловьева к Виктору Михайловичу он замечает в ободрение Васнецова, что у него есть уже последователь и именно - Нестеров. Признавая гений Васнецова, колоссальное его значение в будущем, я могу лишь признать себя его подражателем, в той же мере, в какой я подражаю Франческо Франча, Боттичелли, Беато Анджелико, Рафаэлю, Пювис де Шаванну, Сурикову и не более, но никак не исключительно Васнецову. И последователь я лишь потому, что начал писать после него ( родился после), но формы, язык для выражения моих чувств у меня свой, и чувства эти выходят не из подражания Васнецову или кому-либо, а из обстоятельств, которые предшествовали моей художественной деятельности. Удастся ли что сделать в жизни действительно творческое – вопрос остается открытым».
Видно, что все же не хотелось быть в тени от этого солнца, надо было, если уж становиться храмовым живописцем, но – Нестеровым. Кстати, потом именно за иконописность в творчестве Васнецова он впоследствии его осуждал, пока не увидел позднего Васнецова с его русским богатырским сказочным началом. А был Виктор Михайлович истинно русским, вятским. Придите в его Дом-музей недалеко от проспекта Мира. Дом - русский терем. Даже мебель в столовой первого этажа сделана им в старорусском стиле. Мастерская наверху с последними картинами. Уже старый человек, он до последнего момента жизни не выпускал кисть из рук. Много он дал Нестерову. И всему русскому искусству. Нет, не зря он был, а потом вновь стал и оставался для Нестерова кумиром в искусстве. И еще одно замечание по поводу росписей. Раздавались потом и такие мнения, что нет единства в оформлении Владимирского собора. Да, непохожие мастера расписывали собор, хотя и были они художниками «одной волны»,. Не только художниками одной волны, но самыми потом близкими друзьями становились. Огромной удачей для Нестерова можно считать знакомство с Виктором Михайловичем. Художник такого уровня много дал своему младшему собрату, при том никогда не показывая своего превосходства. Советы давал в самой деликатной форме, как пожелания – высшая степень искусства беседы. Был и еще один не знаменитый, не богатый, но с таким теплом вспоминаемый и в старости его киевский товарищ- это художник Павел Осипович Ковалевский. Сейчас имя его малоизвестно, а был он в свое время подающим очень большие надежды, так, что его командировали как штатного художника на Русско-турецкую войну в Болгарию. По натуре человек мягкий, совсем не военный, он никаких батальных сцен не мог изобразить – был совсем не Верещагин по художнической сути своей. Разочаровал начальство. В Киеве тоже дела его шли худо-бедно, в прямом смысле слова. Но советы давал дельные, и художник из него мог бы выйти незаурядный, но в таком деле как творчество, увы, не всё решает талант – нужно еще и везение. Нестеров его очень привечал, по-своему жалея, хотя одинокий старик бывал иногда несносен: придет под вечер и сидит чуть не до первых петухов, а Нестерову с утра опять на леса! А выгнать или намекнуть – не мог, люди тогда , надо признать, деликатнее были! Было и еще одно важное и нужное для Нестерова знакомство – с богатейшим купцом-сахарозаводчиком Николаем Артёмычем Терещенко. Человек он был, по характеристике Нестерова, «исключительного ума и характера». Выходец из народа, он благодаря деловой хватке – не воровству! - перекупил сахарное производство у прежних владельцев и развил его, так что состояние его оценивалось в десятки миллионов. Занимался меценатством и благотворительностью. На нужды города давал миллионы, но чтоб имя его было упомянуто! Была у него своя галерея. Видно было, что собирал ее знаток! Суждения его об искусстве были полны такта и ума. Задолго до буржуазной революции, и даже не только благодаря реформам царя Александра II, стали появляться на Руси такие люди, а потом целые династии. У чайного «короля» Боткина, к примеру, было 25 детей, за стол ежедневно садилось 30 человек. И все дружные, все горой за свою семью и ее дело. И тоже потом вышли и в знатоки искусства, собиратели коллекций, открытие своего музея… О значении Адриана Викторовича Прахова в жизни Нестерова уже говорилось, но было и еще одно, о чем необходимо рассказать. Семья, как вы помните, была очень музыкальной. Они и Нестерова приохотили к высокому искусству оперы, симфонических концертов, благодаря им, особенно Леле, Нестеров стал не только любить - и раньше любил – но разбираться в серьезной классической музыке. Ранее слушал только знаменитый в Киеве хор Калишевского и солиста его – Гришу с уникальным голосом, какой бывает иногда у мальчиков, но, увы, с ломкой голоса в 14- 15 лет, часто
пропадает. Так печально случилось и с Гришей… вот как он пишет об этом 29 марта 1892: «голос Гриши теперь переходит из сопрано в альт, а потому, несмотря на красоту голоса, в настоящее время он утратил главное – свою проникновенность, гениальность, это очень обидно, но говорят, что это вернется». Увы, не вернулось, и окончил свою жизнь Гриша не так, как начинал. Представьте, самого Чайковского не раз встречали в Софийском соборе – жила у великого композитора на Украине, в Каменке, его сестра, в замужестве Давыдова, и любимый племянник Володя. Смерть Чайковского в 1893 воспринял как большую трагедию. В нашей современности такое – в Галерее Ильи Сергеевича Глазунова на Волхонке, 13. В каждом зале звучит музыка. Но, как пишет в своей книге «Русский гений» Валентин Сергеевич Новиков, музыка обязательно звучала и на уроках мастера. Подходящая к тем сюжетам, которые предлагались на занятиях в мастерской.
Зиму 1893/94 года Нестеров отдал работе над нижними иконостасами Владимирского собора. Сначала работы выполнены были по эскизам Васнецова, это святые Кирилл и Мефодий. Но много повидав за границей в 1893, причем с глубоким изучением материала, он очень вырос в мастерстве. А уж настоящего глубокого религиозного чувства ему было не занимать! И ему не нужно было его, это чувство, «изображать», как он подметил это у Сведомских. Васнецов особенно хвалил «Святую Варвару» - в ней было и религиозное, и личное чувство, сравнивал ее с «Борисом и Глебом». Говорил, что именно в ней он видит «много христианского». В 1923 Нестеров под названием «Чудо» переписал святую Варвару: образ этот не отпускал его. Однако в своей книге Сергей Николаевич Дурылин пишет, что когда он спросил в 1942 о судьбе этой картины, Нестеров ответил, что после американской выставки картину уничтожил, но не смог это сделать только с лицом Варвары, оно уцелело. -
Председателем Комитета по постройке собора был вице-губернатор А.П.Баумгартен. Увы, с ним и с архитектором Николаевым у Прахова не то что дружбы, но даже просто доброго сотрудничества не получалось. Не по вине Прахова, а по причине зависти бесталанного Николаева. Весной, на Пасху 1894, Нестеров, чтобы немного отдохнуть от этих перипетий, впервые приехал в Крым. 10 апреля сошел на берег в Севастополе. Наняли коляску и поехали осматривать город, Адмиральский собор с могилами славных защитников в недавней войне – Лазарева, Нахимова, Корнилова, Истомина. Затем в древний античный Херсонес, оттуда в монастырь святого Георгия на руинах античного храма Весты. Побывали на французском кладбище, где похоронено до 45 000 погибших французов. Кладбище оказалось в идеальном состоянии, так примерно его содержали. Побыл он тут недолго, но успел за три недели объехать всё южное побережье от Байдар до Гурзуфа. К сожалению, приятных впечатлений из того первого путешествия по Крыму не вынес – погода была дождливая, холодная, туманная. «серенькие денечки хороши на удачных пейзажах и пригодны для меланхолического фона в картине, а не для человека, ищущего радостей, тепла и света и едущего для этого за тысячу верст» - это строки из письма другу Турыгину. Так на первый раз не произвел впечатления хваленый Крым. Но потом он будет приезжать сюда не один раз и полюбит его – как не полюбить! Оставит нам множество прекрасных крымских пейзажей и эскизов. По возвращении узнал о возможности нового заказа. Архитектор АльфредАлександрович Парланд (1842-1919) хотел привлечь Нестерова к росписи церкви Воскресения Христова в Троице-Сергиевой пустыни недалеко от Петербурга. Ранее он приглашал Васнецова, но тот обрисовал обстановку, и Нестеров решил отказаться. Тем временем работы в Киевском соборе подходили к концу. Васнецов приглашал остаться храмовым живописцем, Нестеров же чувствовал себя на распутье. Ему, при всем его тяготении к символу, к известной романтичности, не хотелось быть только иконописцем. Он боялся потеряться как жанровый, исторический живописец. Решиться на что-то одно не хотел и рассудил, что пока будет брать и церковные заказы, и писать картины на свои, любимые темы. Помнил, как жестко ему было приказано убрать ангела, переписать лик Варвары – а в станковой живописи он был бы сам себе голова, там бы дело обошлось лишь советами собратьев. Однако сам факт приглашения говорил о его растущей славе. Старики в Уфе были счастливы успехами сына. А в Киеве праздновал целый город серебряную свадьбу Праховых. По дороге в свое имение от разрыва сердца умер Николай Николаевич Ге. Неприятностей в конце жизни у него было много… Не выдержало сердце. По дороге домой заехал в Москву. Стал он не только меломаном, но и человеком, любящим понимающим театр. Хотел увидеться с приятелями, побывать на интересных спектаклях. Пришло понимание, что без театра и его великих артистов, таких как Элеонора Дузе, Эрнесто Росси, Жан Муне-Сюлли – французов, тогда с великим удовольствием приезжавших на долгие гастроли в Россию, где их понимали, ценили и щедро оплачивали, не может развиваться и художник- живописец. Впоследствии очень ценил Шаляпина. Но в 1894 тот был еще учеником Усатова, хотя карьеру начинал в Уфе в 1891, заменив заболевшего певца в опере Монюшко «Галька». В этот приезд Москва слушала в театре «Эрмитаж» француза Девойода. С 40-х годов позапрошлого века в Россию ехало огромное число самых великих европейских знаменитостей. Прием был горячим, гонорары высокими, а публика – просвещенной. Девойод был уже весьма немолод, в тот вечер, как назло, не в голосе, но снисхождения от публики не было. С галерки ему, сипевшему и отчаянными жестами указывающему на горло, кричали: «Тут не лазарет!» Итальянцы, певшие с ним в этот вечер, тоже не сочувствуют французу. Кое-как допет 1й акт. Антракт. Ждут провала. Но! Девойод, певший Валентина в «Фаусте», смог за перерыв произвести необходимые для голоса процедуры. А всё остальное всегда было при нем. «Благородство во всем – в прекрасном, одухотворенном бледном лице с крепко сжатыми тонкими губами, с трагической складкой между бровей. Мимика, жест. Это как картина старого мастера. Дивный костюм, и носит он его царственно. Сцена дуэли. Столько решимости, отваги! Валентин ранен. Смерть приближается. Ему душно, он разрывает колет, рубашка его залита кровью. Каждый жест, мускулы лица – высокое гениальное искусство. Где те крикуны? Они спрятались. Им стыдно. Итальянцы на сцене растеряны. Гробовое молчание. А потом - шквал аплодисментов, рев обезумившей от восторга публики». Но это было одно из последних его триумфов. В это лето он скончался прямо на сцене. Трагическая роль Риголетто переживалась всем его существом, и сердце не выдержало.
Уфа этим летом встретила своего уроженца не хуже, чем знаменитого француза. Он теперь тоже знаменит. Не успев кончить одного собора, он приглашен расписывать другой в столице, в Петербурге. Все о нем говорят. Ему предложили в качестве мастерской целую залу в землемерном училище. Старики родители на седьмом небе от счастья. И опять, как в начале лета 1886, когда он был на вершине счастья, неожиданно подкралась новая беда. Мать Мария Михайловна, 70- летняя крепкая женщина, начала стремительно худеть, силы покидали ее с каждым днем. Она уже не могла ходить по дому, за всем следя, всё успевая. Сидеть без дела ей казалось стыдным, но вскоре пришлось слечь в постель. 7 июля в Уфу принесли крестным ходом чудотворную икону. Это день спокон веку был большим праздником. Горожане и сельчане из ближних деревень шли за много верст, чтобы прикоснуться к чудесной иконе. Вот она уже в городе. Матушка встала, но дойти смогла только до окна и оттуда смотрела на торжественное шествие. На следующий день она слегла. Приглашенный доктор осмотрел больную, покачал головой и промолчал. Болезнь шла быстрыми шагами. Вот уже опухли ноги, а тело и лицо исхудало. Все признаки рака были понятны и без врача. Тогда и решил сын запечатлеть прощальный облик родного и близкого человека. «Ну что ж, рисуй», - промолвила она. Ее усадили, обложенную подушками. Он показал ей готовый рисунок. «Вот и хорошо», - тихо произнесла мать. Она так измучилась, что ждала смерти как избавления. Пожелала исповедаться, причаститься. Звала домочадцев со словами утешения при виде их слез. Перед смертью сурово наставляла плачущую Александру: «Не плачь, а слушай что я скажу. Когда приедете с кладбища, не суетись. Заранее все приготовь. Чтобы во всем был порядок». Ночью она тихо отошла. Весь город - то есть люди их круга – были на похоронах. Волю ее исполнили в точности. Всё по старине, по обычаю. По истечении года на ее могиле поставили крест белого мрамора, а в него Нестеров вписал образ Марии Магдалены. После ее смерти он прожил еще месяц дома, работал над образом «Богоявления» для Владимирского собора, а в сентябре уехал в Москву. Личное знакомство с Парландом было для Нестерова не очень приятным. Хотя семья Прахова его в свое время, как помнит читатель, немало удивила, но в ней было что-то свое, родное, Альфред же Александрович был совсем из другого теста. Полу-англичанин, сухой, манерный, лишенный задушевности, он был противоположностью Адриана Викторовича. Однако Парланд больше нуждался в Васнецове и Нестерове, чем они в нем. В феврале 1895, после проведенных рождественских каникул в Уфе, Нестеров съездил в Петербург на переговоры о повышении ставок. Тут в столице сам Павел Петрович Чистяков, у которого хотел, вернувшись, доучиться рисунку Нестеров ( увы, не случилось), предложил своему несостоявшемуся ученику, теперь столь знаменитому, написать образа для мозаик графу Орлову- Давыдову. Отказался: не было времени. Придется немного перескочить во датам, дабы закончить с Владимирским собором. В 1896 часть эскизов Нестерова к собору на петербургской акварельной выставке были приобретены императрицей Марией Федоровной, матерью Николая II. В этот же год его избрали в члены Товарищества почти единогласно - против был Ефим Ефимович Волков ( 1844-1920), художник немного другой направленности, хотя прекрасный пейзажист, выпускник Академии. Теперь мог присутствовать при посещении выставок Товарищества высочайшими особами. А особы эти, вплоть до императора, посещали выставки. Перед прибытием царской семьи на выставке бывал президент Академии Великий князь Владимир Александрович с Великой княгиней Марией Павловной. Нестеров отмечает ( уже в советское время, в книге воспоминаний 1940): «Великий князь, как всегда, с художниками держал себя очень просто, охотно вступал в разговоры». Вообще, если почитать статистику, то на выставках бывало столпотворение, десятки тысяч ходили смотреть новые картины и новых художников. Вход в первый день был довольно дорогой, по рублю, но были различия в зависимости от категорий граждан, а затем по 30 копеек, что в те времена тоже составляло значительную сумму. Деньги шли на поддержание художников, на саму организацию выставок.
Тут впервые к Нестерову подошел познакомиться Александр Николаевич Бенуа, предложил объединиться с ними, с молодыми. Тогда и завязалось общение с мирикусниками. Не только он, с ним еще Исаак Левитан, Константин Коровин, Валентин Серов скоро вошли в общество «Мир искусства». А оттуда уже пошло и знакомство с западными новыми – с «Сецессионом». Но пока дела призывали в Киев. В феврале прибыл туда и сразу пощел к Праховым. Семья встречала его как дорогого гостя. Очаровательная Лёля стала еще очаровательнее. Мыкола Терещенко дал денег на золочение глав собора. Внутри он являл зрелище для верующих несколько неожиданное. Святая Варвара была на иконе живой, исполненной искренней веры девушкой, еще не переделанной по канонам. Как он просил Комитет оставить всё как есть. Не позволили. Графиня Игнатьева имела веское слово. Васнецов просил не спорить: де, если не ты – перепишут другие художники. Пришлось подчиниться. Лицо стало «общее», не индивидуальное. Но это была крупная неприятность, которую не мог забыть. Тем более, что в Петербурге уже продавались открытки с изображениями нового собора и их знали: Варвара там была та, первая. Нестеров попросил дать ему официальное постановление Комитета о переписании Варвары. И вот 19 августа 1896 – торжества освящения Владимирского собора. Первая всенощная действительно чуть не всю ночь – более четырех часов. Восторг, который испытал Нестеров, был созвучен всем присутствовавшим. Представьте: тысячи зажженных свечей, все в праздничном блеске, росписи, которые еще никто не видел – это первое, самое волнующее впечатление. Хор Калишевсвкого, дивное пение огромного числа хористов, многоголосие иногда на 12 голосов, ( даже сейчас, слушая в храме Христа Спасителя хор гораздо меньшего размаха по многоголосию и не будучи истово верующей, охватывает чувство, что тебя возносит ввысь), огромная толпа верующих. Нестеров и много лет спустя писал, что это было лучшее в его жизни. Особенно памятен первый удар колокола. Собор перестал быть их мастерской – он стал Храмом.
Следующий день, 20 августа, с утра, хотя ночь не спали, Нестеров и Васнецов на ногах. Надели фраки. Чувствовали себя именинниками. Вокруг собора разбиты роскошные клумбы. В утренних лучах блестят золотом купола. Пропуск по билетам. Ну, у главных-то художников они есть. Показали. Прошли. Избранная публика. Вот приехал и генерал-губернатор. Затем царская фамилия. Ждут прибытия императора с императрицей. А Васнецов и Нестеров стоят пока тихо. Сейчас - сейчас все увидят, кто тут главный, кто всю эту красоту сотворил. И вот громкое ура, колокольный звон, настежь двери – подъехал царь. И тут какой-то пристав стал их троих, Васнецова, Нестерова и Котарбинского, теснить куда –то подальше к стене. И так и простояли они, герои, всю службу. Пока кто-то из толпы не заметил художников, не возмутился несправедливостью, не прошел к генерал- губернатору и к самому Победоносцеву… Немедленно были художники извлечены из угла и было им предоставлено место сразу за царем и князьями. Затем предстоял крестный ход вокруг собора. Во главе митрополит, духовенство, царь, царская фамилия, почетные лица города. Но на этот раз никто в крестный ход Васнецова и Нестерова не поставил и не попали они в число идущих. Особенно обидно это было Васнецову, положившему на собор десять лет жизни. Торжества продолжались в Купеческом собрании, был парадный обед. Из соборян пригласили Прахова и Васнецова. А потом сами художники дали в Купеческом саду обед в честь Адриана Викторовича Прахова, создателя и вдохновителя, блестящего ученого. И наконец, был торжественный концерт, туда пригласили их всех, Концерт был великолепный, дирижировал Александр Николаевич Виноградский, прекрасный музыкант, председатель Киевского отделения Русского музыкального общества в течение четверти века, с 1888 ( если не считать анекдотического случая, запомнившегося художнику: экспансивный Виноградский так увлекся, жесты его были столь размашисты, что у него лопнул сзади фрак, но, слава богу, он этого даже не заметил). Художники дали в своем, да, во многом своем соборе, благодарственный молебен. Наступил и день отъезда. Настоятель собора сказал слово ко всем молящимся. Проникновенно он призвал полюбить собор, как любили его художники, его расписавшие.
В тот же вечер они с Васнецовым выехали в Москву.
гл 16
Гл 16

Обретший известность и даже признание Нестеров, все же не отвергший приглашение Парланда писать для главного иконостаса храма Воскресения, закончил эскизы образов. Приняты они были с благодарностью. Петербург оставил в марте 1895, а вскоре всё сдал и в Киеве. Свободный человек, он предпринял большое путешествие по самым древним русским городам. Весь май прожил в Сергиевом Посаде. Затем были Переславль-Залесский, показавшийся явлением из 17 века: бревенчатый мостовые, грязь, отсутствие самых простых удобств. А на главной площади можно наблюдать, как встарь, юродивых, шута и шутиху – весь набор времен первых царей Романовых. Однако наших путешественников – художника Нестерова и его спутника писателя Василия Михайловича Михеева, нынче благополучно забытого, да и в то время не очень известного, не испугали трудности: они побывали во всех старых храмах, монастырях. Писатель записал там старую легенду «Отрок-мученик», а художник сделал к ней иллюстрации, напечатанные Марксом, известным издателем, и имевшие успех. Нравы тоже были как из доисторических времен: на весь город был единственный фотограф, но к нему боялись ходить, считая такие изображения за колдовство, так что прозябал он в Переславле хуже некуда. Иным предстал Ростов Великий, город чистый, опрятный. Тотчас отправились в кремль, в былые палаты, в них теперь помещался музей, собранный местными энтузиастами Шляковым и Титовым. Они были меж собой врагами, но делали одно полезное для города дело. Причина ссор – ревность: кто больше и лучше справляется. А сделали они очень много: восстановили древний кремль, храмы, отреставрировали фрески. Титов торговал мануфактурой. Шляков был шорник, специалист по конской сбруе. Вид у него был как у московского профессора, да и знания его были на самом высоком уровне. Он и принял у себя гостей. На другой день им продемонстрировали знаменитый колокольный звон. Звонари были тоже необыкновенные. У каждого были свои пьесы, искусно исполняемые на колоколах: звон Ионы Сысоича, звон святого Дмитрия, митрополита ростовского, звон архиепископа Ионафана . В 90 верстах - Углич, а по дороге заехали в Борисоглебский монастырь, где бывал царь Иван Васильевич. В Угличе побывали в музее, переделанном из дворца царевича Дмитрия. Здесь сохранилось много икон с изображением убиенного отрока. Была здесь и церковь Святого Димитрия на Крови, а в ней реликвия, ставшая святой и потому зацелованная до того, что не разобрать рисунка, вышитого шелками и золотом матерью царевича. Это зрелище «святого поругания» не могло оставить равнодушным ни писателя, ни художника. Они отослали целое прошение сразу двум адресатам, директору музея Шлякову в Ростов и архиепископу в Ярославль. Воззвание их было услышано. Пелена вызволена, приведена в благопристойный вид и отправлена как раритет под стекло. Из Углича через Рыбинск, Борисоглебск прибыли в Ярославль. Там осмотрели «дивные», по характеристике Нестерова, росписи церквей. Оттуда пароходом – Нижний Новгород, Самара и наконец, Уфа. Всё собиралось для будущей картины. Картина эта была – «Монахи». Теперь она известна как «Под благовест» - название это дал ей писатель- романист Всеволод Сергеевич Соловьев. Его брат Михаил - отец историка Сергея Михайловича, а тот – отец знаменитого религиозного мыслителя и поэта Владимира Сергеевича Соловьева. Не будем останавливаться на очевидно несправедливой и даже грубой критике Стасова этой картины, он и вообще Нестерова не любил и не понимал. Александр Бенуа, умнейший человек и тонкий художник, сразу понял, что в картине зашифрована какая-то душевная драма. Но какая? Приписывали, что сам художник такой, несколько отсталый, странный, одинокий, вот и картина вышла такая же. Советские критики, когда-то даже картину Аркадия Рылова «В голубом просторе» объявившие «символом революции», и вовсе о нестеровских монахах смогли лишь пролепетать, что старик, мол, ладно, жизнь уже прожил в темноте религиозной, но молодой-то - вместо того, чтобы строить новую жизнь, спасается от нее в монастыре. Но вглядитесь! На фоне самого русского пейзажа – не зря из путешествия привез этюды и эскизы – идут гуськом два монаха, молодой впереди, старый позади. Оба сутулы, старик уже почти горбат. Оба в руках держат книгу, только молодой в одной левой, а правая резко, упруго отведена в сторону и вниз, а старый – держит свою обеими руками, тяжело ему удержать книгу. Оба уткнулись каждый в свою, понятно, религиозную, книгу. Чтение захватило их. Они не видят ничего вокруг. А вдали прекрасная белая церковь, настоящий древнерусский храм. Они его как вещь привычную, давно не замечают. По пути их сопровождает ряд березок – тоже мимо их внимания. Так думайте, ЧТО хотел сказать художник? Где же тут его якобы желание уйти и спрятаться в свою скорлупу? У Чехова был такой герой, который добровольно согласился на одинокую камеру – комнату, где бы он только читал, читал о жизни, а ему бы все готовое подавали. Он согласен читать о жизни, а не жить. Но - читать самые разные книги о самой разнообразной жизни в разных странах, о приключениях, происходивших с разными людьми. Василий Васильевич Розанов, человек глубоко религиозный, проживший жизнь не то что несчастливую ( была у него любовь, обещавшая быть счастливой), а несчастную, много понял в этой удивительной картине. «…это полотно – сама молитва. Каждый пришел со своей молитвою, каждый принес Создателю Вседержителю свою молитву, свое исплаканное и недоплаканное горе». У него же, в другом месте, в его дневниках: как утром он выходил умываться и умывался… своими слезами. Текли они неостановимым потоком из его глаз. Вот такой человек мог понять этих двух ушедших от мира. Мир злой, счастья в нем нет, но пусть будет покой.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 28.09.2025. гл 15 неокон
• 07.09.2025. ***