"Что пыталось говорить с нами через него?
Саша неоднократно рассказывал, что стихи его буквально осеняли. Часто он до конца не понимал смысла написанного, и только в процессе обработки пришедшего материала начинал вникать в суть. Это говорит о действии здесь высокого духовного существа, которое, избрав Сашу сосудом, инспирировало его. Так или иначе многие творческие люди испытывают подобного рода инспирации, только всё это с разной степенью таланта доносится в итоге до мира. Уровень инспираторов, их принадлежность к разным, часто полярным духовным сферам, весьма по-разному определяют деяния их земных со-творцов.
С сентября 1984 по май 1986 года Саша писал в нечеловеческом плотном ритме. Это были настоящие мистерии, своего рода былинные исповедания по 15-20 минут каждое. И вот в мае 1986 наступила тишина. Он вымотался и думал, что пришло время взять паузу и немного перевести дух. Силы человеческие не запредельны. Он был выкачан и творчеством и концертами. Но это был уже предопределенный конец творческого пути. Фактически всё, что было с мая 1986 по февраль 1988 года - это отдельные черновые записи, которые он уничтожал. Сохранились отдельные строки того, финального периода:
"Нет ни кола да ни двора,
Но есть Николина Гора.
Я не считаю мель рекой,
Но есть апрель
И есть покой.",
"И труд нелеп, и бестолкова праздность,
И с плеч долой все та же голова,
Когда приходит бешеная ясность,
Насилуя притихшие слова."...
Были ещё концерты и квартирники, на которых он с некоторой обречённостью пел свои старые песни.
Рокерское окружение Башлачёва боготворило, но было в целом довольно беспомощно в плане оказания помощи ему, оказавшемуся в тяжёлой мистериальной ситуации. Саше, чем дальше, тем меньше хотелось общаться с этим окружением. Но это была его основная публика, его свита, довольно циничная и часто совершенно бесшабашная, хипповая тусовка, жаждущая только новых песен и не понимающая его личной драмы.
Когда Саша Башлачёв начинал петь, то из маленького, щуплого юноши за несколько секунд превращался в сказочного исполина. Это преображение наблюдали многие. У некоторых слушателей от тяжёлого умственного и эмоционального перенапряжения не выдерживали нервы. Поразительно звучало его признание: «Баба ехала на возу и обронила стихи, а я подобрал», добавляя после паузы: «А имя бабе – Россия». Вот эту концовку многие и не слышали. Но, стоит заметить, он часто говорил притчами и какими-то малопонятными фразами, за которыми скрывался глубокий смысл.
Удивительным образом совпадает смерть Леонида Губанова с рождением в молодом череповецком журналисте Саше Башлачёве – поэта Александра Башлачёва. Именно в сентябре 1983 года Башлачёв принял свою крестную ношу, которую нёс три года. И надорвался под этой ношей, получив свой пропуск..."
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
