Фима Жиганец... Феня Ботова... Триумф Арго...Андеграундная цивилизация: Как язык отверженных стал языком улицы, офиса, политики и почему мы все теперь говорим на его обломках Вы никогда не задумывались над тем, что в истории горячо любимого нами русского языка есть немало страниц, написанных вовсе не в тиши академий, а в гуле тюремных коридоров и в напряжённой тишине воровских сходок. Его изучение — далеко не из разряда лингвистических упражнений, а настоящее путешествие в параллельную социальную вселенную, где слово было более, чем значимо. Оно служило законом, являлось оружием и единственным паспортом, удостоверяющим принадлежность к «своим». Разумеется, от этого языка можно брезгливо открещиваться или же прятать голову в песок, делая вид, что нет, мол, никакого дела. Немного статистики :: По данным судебного департамента при Верховном суде РФ, за период с 1992 по 2007 год в РФ было осуждено свыше 15 млн человек: почти каждый четвертый взрослый мужчина получил судебный срок. По данным ФСИН РФ, число заключённых на 1 января 2023 года составляло 433 тысячи человек. А количество осуждённых в 2024 году - 513 тыс. чел. Так что не спешите открещиваться и головы из песка вынимайте. Это жизнь! И она, да, такая. Многогранная. Многоликая. И не всегда приглядная. Ну, уж какая есть. А что до меня, так я не воспеваю блатную романтику, не ратую за лагерную жизнь, не призываю всех жить по «понятиям». Я просто трезво смотрю на жизнь. Без розовых очков и не по-чистоплюйски. Есть замечательный человек на Стихире - Фима Жиганец (в миру - Александр Анатольевич Сидоров - журналист, филолог, писатель, поэт, переводчик, исследователь уголовно-арестантской субкультуры России и СССР). Который, в принципе, в моем представлении не нуждается. Заразившись его изысканиями, я написала песню - историю Фени Ботовой, и небольшое эссе о воровском жаргоне «Блатная музыка» (или блатная песня, блатной фольклор, блатной шансон, блатняк) — особый песенный жанр, воспевающий крутые нравы и тяжёлый быт уголовной среды Ты казалась всем беззаботною - Академик - лещ и сажень в плечах, Не сдала в ломбард Феня кореша, Трёшка как с куста ей от крестника, - Сам он шкварка был шилом бритая, Грев от вольного заезжается Ах, седой кругаль, шлюмка ржавая! - Вату закатай, бидка вёрткая, - Ровно в масть расклад шерудявится. Из малявы вести скошмарили - На колючки край напоролася, Послушать песню - https://suno.com/song/4089af5b-47c8-4220-a5e1-71c3c03e84de * перевод на доступный русский: Ты казалась всем беззаботною ***
Рождение в сумерках империи: от «офеней» до «Иванов» Так откуда же взялась, откуда выросла эта «крепость» воровского языка? И был особый тип людей — «бродяги» или «Иваны». Не просто бродяги, а профессионалы дороги, мастера «незаметного» ремесла. Их мир был жёстким, неукорененным, кочевым и очень обособленным. Им требовался свой язык — не для научных трактатов, не для поэзии, а для дела. Чтобы по речи быстро опознать своего, чужака - молниеносно вычислить. Этот праязык был как губка — он жадно впитывал всё, что попадалось на пути: насмешливые словечки офеней (бродячих торговцев), меткие цыганские выражения, ёмкие слова из идиша. Получался пёстрый, сугубо практичный словарь для внутреннего пользования. Ещё не «феня» в полном смысле, а её прадедушка — язык-инструмент, язык-пароль. Именно из этой пестрой, живой смеси впоследствии и выросла, оформилась, кристаллизовалась та самая сложная система «фени», которую мы знаем по XX веку. * «Иваны» - сокращенное от «Иван, не помнящий родства» - фразеологизм, возникший в царской России XVII-XVIII веков: пойманные беглые каторжники и крепостные крестьяне, пытаясь скрыть свое имя, свое прошлое, как и совершенные ими преступления, ссылались при задержании на то, что ничего о себе не помнят; в полицейских участках их именно так и записывали, как «Иванов, не помнящих родства» (юридический термин того времени). Тайные языки (арго) маргинальных профессий : Гибридный код, сформированный из нескольких источников: Главный донор - язык офеней (странствующих торговцев), нуждавшихся в скрытии своих сделок и цен - чтобы можно было говорить и при посторонних, но те бы ничего не понимали. Их язык, «офенский» или «кемский», был идеальным криптографическим инструментом. Отсюда пришли многие принципы словообразования и словотворчества. Помимо офеней, были и другие закрытые профессиональные группы, чьи тайные языки - арго или «кантюжные языки» /нищенский, плутовской жаргон/ - стали частью общего котла, в котором замешивалась будущая воровская «феня». Коробейники (ходебщики, ходебщики). Фактически, это та же каста странствующих торговцев вразнос, что и офени. Их язык часто смешивают с офенским, но у них были и свои локальные особенности. Они были главными «распространителями» этой лингвистической традиции по всей России, особенно в сельской местности. Шерстобиты (валяльщики, катальщики). Ремесленники, занимавшиеся валянием шерсти и изготовлением валенок. Это была кочевая артель со строгой внутренней иерархией и своим тайным языком («шаповальский лемезень»). Их язык был насыщен терминами, связанными с кочевой жизнью, инструментами и обманом заказчиков (например, сокрытие брака в работе). Именно из их среды, по некоторым исследованиям, пришло в арго слово «шмон» (в значении «осмотр, поиск»), которое позже закрепилось за тюремным обыском. Мазыки (луговые мастера, точильщики, шорники). Еще одна группа странствующих ремесленников (точильщики ножей, шорники и т.д.) с чрезвычайно развитой и сложной системой тайного языка. Их арго считается одним из самых архаичных и богатых. Они активно взаимодействовали с офенями и коробейниками, обмениваясь лексикой. «Шаромыжники» и нищие. Это уже не ремесленная, а чисто социальная маргинальная группа. Их язык был направлен на сокрытие истинных намерений, симуляцию болезней, тайные знаки для обозначения «добрых» или «злых» домов. Отсюда в общий криминальный жаргон могли просачиваться слова, связанные с обманом, выпрашиванием, розыгрышем. Как видим, офени были самой известной, но не единственной школой. Коробейники распространяли эту языковую моду, шерстобиты и мазыки обогащали её терминами кочевого ремесла и хитрости, а практика нищих добавляла лексику социального манипулирования. Воровской мир, сам будучи «бродячим» и маргинальным, стал естественным наследником и продолжателем этой многовековой традиции тайной речи. Немаловажный нюанс: * Слово «шарамыга» («шаромыга», и позднее его сокращенная форма - просто «шара») — это, можно сказать, историко-лингвистический сувенир, дошедший до нас через униженных и голодных, и ставший частью языка улицы. Трофей, захваченный русским социальным низом у «великой армии», как горделиво величали себя французы (фр. Grande Arm;e Наполеона Бонапарта). Основная и наиболее убедительная версия его происхождения такова: После разгрома наполеоновской армии в 1812 году по дорогам России бродили тысячи французских солдат-дезертиров, отставших и пленных. Они были голодны, оборваны и, чтобы выжить, выпрашивали еду у местного населения. Обращаясь к русским крестьянам, они использовали свою единственную «визитную карточку» — французскую речь, а именно вежливое обращение: «Cher ami!» (шер ами), что означает «дорогой друг!». Для русского уха это слилось в одно непонятное, но запоминающееся слово: «шэрами» ; «шарамы» ; «шарамыга». Так стали называть всякого оборванного, нищего попрошайку, а затем и воришку, бродягу. Человека, который, по сути, живёт за счёт других, «ходит по ша;рам» (то есть, по миру). Эволюция и закрепление в арго: «Шарамыга»/«Шаромыга» ; бродяга, нищий, жулик низшего пошиба. Укороченное «шара» ; стало обозначать уже не человека, а сам процесс дармового получения чего-либо, удачу, халяву. «Работать на шару» — работать за еду, за гроши. «Поймать шару» — получить что-то просто так. Эта история — идеальная иллюстрация того, как воровской язык впитывал в себя реальную историю. Он не создавал слова из ничего. Он ловил их из окружающей жизни, переосмысливал и делал своим. Из просьбы побеждённого врага родился термин для социального типажа, а потом и целая философия «дармовщины». Это не просто заимствование — это полная метаморфоза смысла, классический для арго приём. Этнические субстраты: Тесное соседство в городском «дне» «Бродячее арго» было лишь одним ингредиентом. Представь себе городские трущобы, рынки и портовые кабаки Российской империи — настоящий плавильный котёл народов. Здесь, на социальном дне, теснее всего соседствовали русские мастеровые, цыганские таборы, еврейские ремесленники из черты оседлости, польские чернорабочие. Их общение рождало уникальный языковой сплав. Здесь воровской язык совершил свой первый крупный «набег» на чужие языки, присвоив самые сочные и нужные слова: - Из цыганского - пришло лавэ (деньги) — точное, звонкое, лишённое всякой романтики. Эти слова, как и многие другие, стали частью общего кода, потому что идеально ложились на потребность в быстром, скрытном и образном обозначении ключевых понятий подпольной жизни. Важно не просто перечислить слова. Важно увидеть социальную картину: эти заимствования — не случайность, а свидетельство того, что воровской мир формировался в многонациональной среде городской бедноты, где выживали вместе и сообща создавали свой общий, условный язык. Тюремно-арестантский быт Здесь язык перестал быть просто средством общения. Он стал способом оградиться, материализовать свои правила. Сама среда, её реалии, законы, иерархия рождали уникальную лексику, которая за пределами зоны была бы немыслима: Эти слова — не заимствования. Это лексика тотального отчуждения от официального мира, рождённая в условиях, где каждый предмет и явление получали свою, уничижительную или ироничную, оценку. Называя вещи такими именами, арестантский мир строил стену между «их» казённым порядком и «светскими» правилами, кирпичиком за кирпичиком возводя свою лингвистическую крепость. И в этом призрачном мире рождались легенды, чьи клички становились нарицательными. Одесский Мишка Япончик был не просто бандитом — он был хозяином Молдаванки, криминальным «менеджером», чья власть строилась на своеобразном понятийном кодексе и авторитете. Петроградский Лёнька Пантелеев прославился не только дерзкими налётами, но и издевательскими «ксивами», которые он бросал на стол самому начальнику милиции, — это был вызов системы системе. А Сонька Золотая Ручка стала вечным символом виртуозного мошенничества и воровской изобретательности. Эти фигуры олицетворяли последний вздох анархичной, яркой, «балаганной» вольницы. Их власть держалась на личной дерзости, удаче и налёте романтики. Их языком было ещё не строгое «понятие», а сочное, хлёсткое арго удальцов. Но их эпоха заканчивалась. Грядущий «железный век» требовал не ярких одиночек, а системы, иерархии и дисциплины. И те, кто это понял, стали называть себя уже не «жиганами», а «урками». Да, всё это была лишь предыстория — пестрая мозаика кодов, жаргонов и случайных заимствований. Чтобы превратиться в настоящий язык-крепость, этой мозаике предстояло пройти через горнило первого великого раскола. Старые против новых: война «жиганов» и «урок» (1920-30-е годы) Этимологические корни слов: В первые десятилетия советской власти в криминальной среде столкнулись два мира. С одной стороны — «жиганы». Наследники дореволюционной вольницы, лихие, удачливые, часто работавшие в одиночку или мелкими группами. Их язык был пёстрым, образным, полным удали. С другой стороны — «урки» (позже «законники»). Это была новая генерация, сформировавшаяся в условиях жёсткого государства. Они понимали, что выжить можно только через железную дисциплину, иерархию и свод общих правил — «понятий». Их противостояние было не просто борьбой банд — это была борьба за будущее всего воровского мира. Победили «урки». Их победа означала не просто смену власти, а тотальную систематизацию всего уклада жизни, включая язык. Арго перестало быть просто сленгом. Оно стало: Именно в этой внутренней войне арго сделало свой первый качественный скачок — от инструмента общения к инструменту построения государства в государстве. Но настоящая закалка, та, что выжгла в нём беспощадную чёткость, была ещё впереди. Её принесла следующая, куда более страшная внутренняя война... Испытание огнём: рождение «законника» и «сучья война» Собрать кирпичи — полдела. Крепость становится неприступной, когда в ней появляется нерушимый закон. Самая жестокая из них — «сучья война» (конец 1940-х — 1950-е годы). Лексика для маркировки предателя («суки»): примеры, которые работали как «социальная хирургия»: «Ссученными» называли заключённых, которые пошли на сотрудничество с властями и тем самым преступили незыблемые воровские законы. «Козлы», «шерстяные» — заключённые, сотрудничающие с администрациями колоний, в которых отбывают наказания. В обмен на назначение на официальные должности, послабление режима содержания и прочие блага вынуждены выполнять все без исключения указания администрации, вплоть до незаконных. Лексика, создающая иерархию и касты (система «опущенных»): «Опущенный» / «петух» — приговор, следующий за определёнными действиями (часто сексуального характера под принуждением) или нарушениями воровского закона. Это не просто оскорбление, а правовой статус в тюремном обществе. Тако человек уже не мог есть, пить за одним столом с остальными сидельцами, не смел к ним прикасаться, а все его вещи считались «запачканными». «Чёрт» — человек, занимающий одну из самых нижних ступеней в неформальной иерархии заключённых. Слабовольный и слабохарактерный, попадающий в зависимость от других и не может вести свою линию, обычно прислуживает другим. Он отличается невыдержанностью моральных принципов, безответственностью в поведении и неопрятным внешним видом. «Чёрт» должен выполнять всю грязную работу заключённых. «Чушок» — заключённый, который не следит за собой, неопрятно и неряшливо одевается, редко, а то и вовсе не моется, а потому часто болеет и имеет паразитов. В ряды «чушек», как правило, попадают бомжи, пьяницы, наркоманы. Лексика как инструмент войны и устрашения: «Мочить» / «замочить» — в контексте «сучьей войны» это означало не просто убить, а целенаправленно ликвидировать как представителя враждебной группы («сук» или, наоборот, «законников»). Слово стало формулой санкционированного насилия. «Разборка» / «правильная разборка» — не просто драка, а суд, на котором выносился вердикт, часто смертный. Сам процесс назывался одним словом, легитимизирующим насилие. «Беспредел» — ключевое слово. Действия, выходящие за рамки «понятий» и лагерного «закона». В условиях «сучьей войны» любое действие противной стороны могло быть объявлено «беспределом», что оправдывало жестокость в ответ. «Стукач» — информатор. В атмосфере тотального доносительства времен ГУЛАГа это клеймо было смертельно опасным, так как давало «законникам» моральное право на расправу. В этом горниле язык приобрёл свою окончательную, пугающую чёткость. Слово не описывало статус — оно его назначало, а назначение часто было равносильно смерти. Лингвистическая анатомия: как устроена крепость Классическое арго — это замкнутая семиотическая система с жёсткими законами: Разбор на примере песни о Фене Ботовой: ; «Вату закатай» — требование добыть огонь с помощью ваты из матраса или ватника Экспансия и эрозия: от фольклора до глобализации 1. Блатная и лагерная песня стала главным каналом сохранения и легитимации арго. Это был не «жанр», а форма существования языка и памяти. Через песни передавались исторические нарративы, кодекс чести, география лагерной империи. Это был устный учебник и исповедь. 2. Инфильтрация в общий язык. Конец СССР и 1990-е стали временем триумфальной и одновременно смертельной экспансии. ; Триумф: Язык вышел из тени. Слова беспредел, разборка, наезд, крыша, кинуть прочно вошли в общенародный лексикон. Современность: смерть языка-крепости Классическое арго сегодня — архаика. Его убила не система, а смена эпох. 1.Коммерциализация: Парадокс тотальной победы Воровское арго — это монументальный лингвистический памятник целой социальной катастрофе. Это язык отверженной, но страшно организованной анти-нации, возникшей в чудовищных условиях XX века. Оно отражает не романтику, а трагедию, волю к автономии и жестокость выживания. Сегодня мы живём в пространстве, где воровское арго потерпело поражение как замкнутая идеологическая система, но одержало несомненную победу как неиссякаемый источник лексики. Оно не отголосок — оно фундамент. Его слова, отполированные в подпольных войнах, стали кирпичами современного сленга. И самый поразительный парадокс заключается в том, что этот язык отверженных и бунтарей стал неотъемлемой плотью и кровью повседневной речи законопослушных, образованных, интеллигентных... Тусовка, блат, шмотки, духарик, гастролер, шкет, алик, ксива, зэк, бардак, шмакодявка, бич, амба, бивень, жмурик, домушник, лох, крыша, понты, ходка, фуфло, волына, голубец... и т.д.... и т.п. ... Все эти блатные словечки... Мы перестали замечать их происхождение. Но именно эта невидимость и есть окончательный триумф: победа не через конфронтацию, а через тотальное поглощение.
1.Грачёв М.А. «Язык из мрака. Блатная музыка и феня». Н. Новгород, 1997. . © Copyright: Katri Lomakinidi, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
