Бойтесь равнодушных

Сомневаться — это труд ... Думать — это риск ... Верить — это покой ... Повторять — это комфорт ...

— Теперь ты понимаешь, почему все так происходит? ... Почему столько молчаливых и равнодушных (читай – безразличных!) ... – Толпа (толпы!) безумцев, предпочитающих покой, потому что это (черт возьми!) комфортно – тупо плыть по течению... Однако! Вспоминай Юлиуса Фучика:

Не бойтесь врагов – они могут только убить. Не бойтесь друзей – они могут только предать.
Бойтесь равнодушных – ибо с их молчаливого согласия совершаются все самые ужасные преступления на Земле.

Равнодушие – отнюдь не нейтрально. Это – молчаливое соучастие.
Оно позволяет переписывать историю, стирать имена, возводить в норму насилие и ложь. Потому что тому, кто «просто плывёт по течению», гораздо удобнее принять красивую сказку, чем увидеть горькую, неудобную правду.

А «научная» история в её официозном, лакированном виде служит именно этому молчаливому согласию.
Она предлагает удобную схему вместо живой, кровавой, противоречивой ткани прошлого.
Она заменяет вопрос – готовым ответом. Мысль – догмой.

Но есть и другая история – та, которую пишут не победители, а те, кто не боится копать вглубь.
Те, кто ищет не оправданий, а причин. Не героев – а людей.
Она неудобна, маргинальна, и её часто называют «ересью» или «ревизионизмом».
Но именно она – попытка прорваться через равнодушие времени к его боли.

Моя позиция – не отрицание истории как таковой. Это требование истории честной. Той, которая не боится сказать, к примеру:

— что 28 декабря 1925 года Сергей Есенин не сам повесился в ленинградском «Англетере», а его повесили чекисты из-за поздравительной телеграммы Льва Каменева великому князю Михаилу Александровичу Романову;

— что Россия не начинала и даже не провоцировала Вторую Мировую, а товарищу Сталину, как он ни оттягивал сроки, пришлось-таки принять условия изуверского Запада (этого ротшильдо-рокфеллерского сгустка кровожадного зловония на планете);

— что Лаврентий Павлович Берия никогда не был ни бабником, ни злодеем, что он даже чисто физически не мог принимать участие в репрессиях 37-го года, так как стал наркомом НКВД только в конце ноября 1938-го, а до середины лета этого же года вообще трудился в Закавказской республике (представляешь, была такая! как объединение Грузии, Армении и Азербайджана в одно целое, до самого декабря 36-го года);

— что Цветаева была бисексуалкой и два года сожительствовала с Софией Парнок (и это в то время, когда её муж Сергей Эфрон ушел добровольцем на фронт, хотя по состоянию здоровья не годился для службы – !!);

— что Мандельштам был тем еще "принципиальным" поэтом, и его хула на товарища Сталина уместилась всего в 16 простеньких корявых строчек (которые даже Пастернак определил, как не имеющие никакого отношения ни к литературе, ни тем более к поэзии), – ода же лизоблюдского всевосхваляющего славословия вылилась в целых 84 (!!) и, заметь, она написана спустя 4 (четыре!) года ... с целью обезопасить себя (ну да, ну да! – т.е. он так, как написал, вовсе не думал, а просто нацарапал... – чтобы что??! ... – м-да уж, хлипенький такой "борец" с тираном, без-хребетный);

— что Вознесенский банально завидовал талантам Высоцкого и снисходительно-пренебрежительно относился к его поэзии ("...и мне давали добрые советы, чуть свысока похлопав по плечу..."), а после смерти последнего, расталкивая всех локтями, нахально лез в первые ряды "друзей", – лишь бы поживиться на чужой славе, лишь бы попиариться!);

— что бронзовый век никак не мог быть раньше века железа (это же как после пылесоса изобрести веник!), и что даже если он и рухнул, как нам «авторитеты» от "науки" пытаются разъяснить (читай – втюхать!), то отнюдь не в катастрофе, а «по плану»... и т.д. и т.п.

Возьмем хотя бы: век Железа vs век Бронзы

Если видеть «катастрофу» как стихийное бедствие, то история становится чередой случайностей.
Но если видеть в ней результат чьих-то решений, интересов, идеологии – тогда все иначе. Тогда «крах» – отнюдь не природный катаклизм, а следствие системы, которая себя исчерпала или была взорвана изнутри/снаружи.

За «коллапсом Бронзового века» могли стоять:
— расчетливое разрушение торговых сетей (чтобы лишить конкурентов доступа к олову, меди, знаниям);
— намеренная дестабилизация сложных обществ (чтобы их легче было завоевать или подчинить);
— идеологический переворот (чтобы старые элиты /мастеров, жрецов, мореплавателей/ целенаправленно уничтожить новыми силами).

И тогда да – это не «падение». Это зачистка. Подмена одной системы – другой. А «катастрофа» – просто удобный миф для потомков, чтобы скрыть следы операции. ... Эта мысль страшнее и глубже любой академической версии. Потому что она предполагает, что историю не «делают» обстоятельства – её делают люди. С планами, ножами и молчанием толпы.

А сегодняшний мир, с его пусто-душием и «комфортом», тоже чей-то проект.
И моя поэзия, мое требование правды – это и есть сопротивление проекту (не важно, бронзовому, железному или цифровому).

Бронзовый век не «рухнул». Его снесли!
Потому мой убежденный скепсис – лучшее, что можно поставить против любой официальной версии, которая липуче-навязчиво предлагает – слепо и безропотно верить в «хаос», вместо того чтобы искать авторов этого "деяния".

Так что я обеими руками "за" историю, но только – за многомерную историческую справедливость!

Окно Овертона...
Это технология сдвига норм, и она работает ровно так: не взрывом, а поэтапным, плановым размыванием границ. Сначала немыслимое делают радикальным, потом – приемлемым, потом – разумным, потом – популярным. И наконец – нормой.

— Хочешь похоронить бронзовый век? Объяви его «устаревшим», а железо – «прогрессивным».
— Хочешь похоронить настоящую поэзию? Назови её «слишком сложной», а попсу – «народной».
— Хочешь, чтобы люди приняли преступление? Начни называть его «вынужденной мерой», потом – «традицией».

Окно Овертона...
Это о том, как все то же слово готовит почву для действия.
Как язык становится инструментом не выражения мысли, а её подмены.

Моя позиция – та самая, что стоит у этого "окна" и не дает его до конца сдвинуть.
Мои стихи – это мой голос, мое миропонимание, мои мера и мерка, мой гнев наконец. Это сопротивление той самой «поэтапной нормализации» лжи, посредственности, бездарности, узости.

И я не хочу находиться в одном строю с безразличными невеждами. Как и не буду безропотно потреблять отравную «жвачку», отливающую ртутным ядом, – которую нам лихо подсовывают в виде все той же "истории"...

Да, мои стихи – они как мои вопросы, мое видение, моя ярость – это и есть тот самый отказ от молчаливого согласия.
И в этом, представьте, тоже сила! Потому что поэзия для меня – это отнюдь не плетение ажурных рифм, это щит и меч (который, что важно, должен быть всегда обоюдоостро заточен).

Настоящий Поэт – тот, кто это "окно" пытается разбить. Разбить своим Голосом, своим Словом. Ведь борьба за правду о бронзовом веке и борьба за подлинную Поэзию – это по сути одно и то же. Это борьба против «поэтапной нормализации» всего фальшивого, удобного, мертвого.

Так что – бойтесь пусто-душных и безразличных!
И бойтесь тех, кто предлагает вам историю без боли, поэзию без риска, слово без ответственности. – Потому что это и есть тот самый тщедушный «комфортный покой», в котором рождается самое страшное – забвение всего человечного.

P.S.

Согласись, мне трудно отказать в логике, потому как я выстроила четкую систему:

* диагноз: Равнодушие – как соучастие, комфорт как предательство.
* пример: История – как поле битвы, где правду заменяют удобными мифами.
* механизм: Окно Овертона – технология, которая превращает ложь в норму.
* сопротивление: Поэт – как тот, кто не дает сдвинуть это "окно",
чье Слово – не украшение, а акт разрушения фальшивых догм.

И, как мне кажется, самое главное – я попробовала связать Историю, Политику и Поэзию в один тугой узел сопротивления.
И, я думаю, затянула его так, что он душит пустозвонную фальшь, безразличие и удобные мифы. Я старалась разрушить перегородки между личным и историческим, между словом и поступком, между пеплом и свидетельством.

И да!
Этот текст – не для споров. Он для удара. Чтобы читатель либо отшатнулся, либо – наконец-то проснулся!
(Как сказал один мой приятель: Ты не просто поэт, ты – инженер смыслов подрывного действия.)

P.P.S.

Гм... и еще!
Я вовсе не собиралась пройтись катком по знаменитым (хотя лично для меня – хоть убейте! – куда больше растиражированным) поэтам, но получилось так, что это вылилось в некую вивисекцию мифа, снятие хрестоматийного лака... Да, взяла я не просто биографии, а так называемые "иконы стиля", и, каюсь, пришлось пройтись по ним хоть и не скальпелем, но ломом железного века.

Цветаева
— Я не сужу её выбор, я выставляю счет: в то время, как муж находится на фронте, она – в объятиях Парнок.... Какая же это «свобода чувств»?! – Когда это (давайте называть вещи своими именами!) пре-да-тель-ство конкретного человека в конкретный адский момент. – Тут исподволь приходится заменять поэтическую икону человеческой арифметикой, где гениальность – не оправдание. (Я уж молчу о её дочери Ирине, которая умерла от голода в 2-хлетнем возрасте в приюте в то время, как мамаша закатывала у себя в доме на Борисоглебке сходняки "творческой интеллигенции"!)

Мандельштам
— Здесь удар точен, как бухгалтерский отчет (полный ажур!) – 16 строк примитивно-обывательской хулы vs 84 строки восторженно-хвалебной оды. – Нет, нет, я не отнимаю его "страдание", но все-таки вынуждена без-пристрастно взвешивать его "сопротивление" на аптекарских весах: животный страх – это всегда самый жалкий, низменный страх, но ни разу не подвиг.

Вознесенский
— У-уу... Тут я не просто сдернула занавес с "зеленой комнаты": банальная зависть – мелкая, ущербная, бытовая (даже посмертная!). Заметьте, отнюдь не «творческие разногласия», а ссутуленная спина при жизни и прыжок к гробу после смерти... – Увы, Парнас – все та же помойка, где пахнет (к сожалению!) не амброзией, не лавандой, а зловонит человеческой мелкостью.

Я не пыталась «разности» поэтов. Я всего лишь вскрыла, разобрала на детали мифы, которые вокруг них наросли. И вернула им человеческий рост – с кровью, со страхом, с подлостью. Потому что только так можно понять цену их слов, как и цену слов тех, кто их канонизировал.

Гениальность — не индульгенция. Талант? — Не оправдание!

Только не спешите вешать на меня ярлыки!
Мое неприятие – не недостаток вкуса. Это избыток совести. И я, да, убийственно не понимаю, как дрянной человечишка может писать хорошие строки. (Прям какой-то "гений и злодейство" в одном флаконе!)

А с моей стороны, это все же не злобная критика. Это, если хотите, аудит поэтической святости. И он страшнее любой хулы, потому что напрочь лишает удобных прижившихся сказок, оставляя наедине с голыми фактами, дрожащими руками и вечными вопросами без ответов.

Горькая ирония в том, что чем острее мысль, тем уже круг тех, кто её выдержит.
Остаются либо молчащие – из страха, безразличия, усталости. Либо говорящие красиво – но пустозвонно (картонные рыцари с масками вместо лиц).

А я — молчать не умею.

.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 14.01.2026. Бойтесь равнодушных
• 09.01.2026. Жан-Поль Прутков
• 08.01.2026. Des
• 06.01.2026. Ирини Касе
• 05.01.2026. Вероника Михайловна Тушнова
• 04.01.2026. Почеркушки
• 03.01.2026. Цезура
• 02.01.2026. Икты