***

Тома Мин: литературный дневник

Мандрувати – странствовать, путешествовать, ездить.
1.3. Социальные оковы интерпретаций Чудовищное1 «Собачье сердце» заговорило без дефектов купирования2,


спустя глухие
годы заточения в архиве,
вдруг стали печатать немыслимое
заставив пытливых,


упражняться
в лингвистическом анализе.


Годы цензурно томительного
«чистилища»
грозили


сжимающейся тюремной клеткой
не только забвением,
и мешали
стремящимся в глубь «тайны»,


шнои рождали амбиции
импровизирующих


комментаторов,
а они которые часто легко забывали,
что реальность


явлена без утайки


как и писателя позиция
политическая или эстетическая


в содержании
его произведенийлотен5.


Исследуя


проблему «горящих рукописей»,
как своего рода рекомендацию


для пытливых неофитов,


изучающих пласты


«булгаковских метафор».
прорастают
распространяя
черенковыми корнями

сатирическое излучение
фантастического памфлета,


сокрыто за фабулами и ремарками
социо-культурных противостояний

и за картинками
«честной сатиры»
на разрушенный быт.


Осторожный исследователь-сталкер
авторский протест-предсказание


протискивается по бесплодности
как социальных опытов,


так и физиологических экспериментов
по улучшению человечества.



Но карнавальный переполох
оставил только одну шкалу ценностей — усеченную —
\остальные на правах висельников.


И чтобы подчеркнуть исключительность позиции Булгакова
в вопросах Эволюции, его стойкое неприятие Революции,


Шубин прибегает к сравнению с позицией другого писателя — Платонова, который старался оправдать последнюю как «некий рубеж, с которого начинается новый, принципиально иной период в развитии человеческой истории» . Автора статьи


«о праве писателя на правдивый диалог с обществом»
заинтересовала декларация острых чувств одного


и сатирические этюды при утопических суждениях — у другого.


Однако, анализируя мировоззрения писателей, он противопоставляет старый фельетон и новейший памфлет — максималистскую позицию раннего Платонова (воронежский период) и


выстраданный парадокс уже зрелого Булгакова.
В оппозиции «революция и порядок»
булгаковский герой ратует


за «порядок», тогда как тот же «порядок» становится,
«объектом сатиры» у Платонова,


и в подтверждение им приводится цитата:
«Революция сменилась «порядком»
и «парадом»» Тата. Он упускает из виду, что сатирика-пролетария глянец мог раздражать не меньше. Нервный возбудитель — условная доблесть покорителей страны — в дальнейшем подвергнется жестокой критике в гротесках «Чевенгура». В 1925 году, когда пишется «Собачье сердце», взгляды Платонова только меняются, и, лишь совпав с точкой зрения Булгакова, удел пророческий будет одинаково горек для обоих. Оба были «в равной мере обеспокоены появлением и ролью в новой действительности «людей в полном облачении»» , и оба сумели, не покидая реальности, развеять иллюзии сна «золотого»: один, добавив фантастического фигуранта, ставшего прототипом реальных людей в скором будущем, другой — представив действительность как хронику реальных событий, не сговариваясь вводя в антимир народной смеховой культуры7. В напутствии к журнальной публикации В. Лакшин, отметив «трезво-иронический» взгляд писателя, наполняющий содержание едкой публицистичностью, определил жанр «Собачьего сердца» как сатирическую утопию, в жалящей сути которой блистали «сатирический метод Щедрина, но без желчи», и «фантастика Гоголя, но лишенная мрачной рефлексии» 8. Думается, без рефлексии, как без «жала мудрыя змеи», не обходится ни один сатирик. Однако в преломляющих лучах этих светил критику виделось, как вставал «реальной угрозой строительству новой жизни» угрюмый призрак несовершенства человеческой натуры. По его мнению, пара антиподов (Преображенский-Шариков) обеспечивала трагическое осознание последствий от нашествия «восставшего хама» и аморальных опытов над человеческой психикой, опираясь на внутреннюю дисгармонию каждого — грубость души и непросвещенность одного, и близорукость и кастовую ограниченность другого, являя действительный замысел писателя. Молчальник-гриф бдительно стерег слагающих мозаику портрета художника в историческом интерьере, в силу чего они предлагали верить, что и сам автор, и некоторые из его слушателей ощущали повесть «как канун гораздо более широких замыслов повествования о современности» . Следящим за «траекторией писательской позиции» в потоке времени казалось, что в «блоковских декорациях» извьюженной революции Булгаковым опровергалось «обожествление» народа, понимание его «как носителя положительных целей», тем самым изживались «комплексы вины и преклонения» перед народом, что испытывала передовая интеллигенция. А сама глобальная тема
«лишнего человека»


в «сюжете физической метаморфозы»,
съеживаясь


под кулаком народной власти,
сменялась проблемой локального характера —


темой выживания русского интеллигента,
требующей от него непримиримости и активности


. Блоковская аналогия могла быть заимствована из статьи С. Шаргородского, в которой ассоциативный ряд развернут сопоставлениями с собачьей темой у Ф. Сологуба . Для нас, в первую очередь, интересны примечания к тексту, где Золотоносов видит социальную позицию Шарикова тождественной социальной позиции «балаганного деда», однако равенство это Булгаков «ценностно переосмыслил». С нашей точки зрения, отсылка очень важная, ибо она помогает определить не только жанр произведения, но и место действия — антимир как сценическая площадка границ не имеющая, где именно сатирическое изображение рисует трагедию, постигшую все сословия без исключения, изменившую траекторию судеб и систему ориентиров. Свое столетие писатель «встречал» в венце триумфатора — терновые шипы сменились лавром — и «классик» с лукавым блеском в уголках глаз благосклонно внимал собственному чествованию в юбилейных сборниках и расширенных журнальных подборках, где нашелся бант и для запоздавшей со «второрождением» в родном отечестве повести. Русские критики, отыскав политические прототипы героям, увлеклись лежащей на поверхности проблемой целесообразности «социальных переворотов в истории» , эсхатологическая опасность которых острее воспринималась с дистанции, испытанной миллионами исколотых душ и стертых сердец. Е. Краснощекову «мысль о глубочайшей пагубности насильственного вторжения в природный и социальный организм» побудила сравнить «Собачье сердце» с «Котлованом» Платонова, по нашему мнению, являющегося сатирой на реальный «эксперимент» в рамках одного государства. Зарубежные слависты понимали повесть как антикоммунистическую сатиру, в которой отразилась писательская «идея общественного эволюционного развития», что десятилетиями была придавлена «господствующими представлениями о необходимости революционного изменения общества», и, артикулируя которую Булгаков, указуя на «грозящие обществу аномалии и перекосы в его развитии» , исполнял свой гражданский долг. Воздавая должное «пророческому смеху» метра, Н. Грознова заботливо поместила «Собачье сердце» в литературный ландшафт 20-х годов 9. Но, умаляя элементы «комического»10, посчитала повесть сигналом о «духовной и гражданской деградации», о «нездоровом сдвиге в нравственной атмосфере общества», что был предсказан и объяснен писателем «задолго до массовой волны». В истоки и причины такого сдвига — коловорота мозгов — исследователь постарался не вникать, видимо считая, что он произошел с появлением литературных прототипов или после смерти «прорицателя». Вывод о «горьком сардоническом смехе как следствии раздумий художника над трагикомическими несообразностями жизни» тонет в нравоучительных интерпретациях «зловещих» резонеров и оживлении «мертвых душ»: если «Клим Чугункин некогда кичился своим пролетарским происхождением» , то где текстологические тому доказательства? Решив высветить творческую историю повести, обеспокоенный эвфемистическим затемнением, обнаруженным ею в работе М. Чудаковой, исследователь снабжает ее дневниковыми «скрепами» . Определение, что они «идеологические, тематические, сюжетные», не развернуто в должной мере. И потому верно уловленная «психологическая родственность между «Моими дневниками» и «Собачьим сердцем»» устанавливалась приведением копий запросов-заявлений автора о возврате арестованных рукописей и ограничилось цитатами из «Дневника», удваивающими восприятие образов Шарикова, домкомовцев, профессора. И чтобы при сопоставлении социально-бытовых деталей не могли подумать: уж не выдумка ли вся эта «собачья жизнь»? — то совпадений много, ибо все они типического характера (как же сатирик без «типического»?). Из сравнительных параллелей вытягиваются ключевые фразы для выводов за неимением оных в лаконичном тексте Булгакова11. Такому «новаторству» в немалой степени помогают взгляды критика, наивно полагающего, что торжеству «заглавной идее современности» мешают личности с заниженным нравственным порогом, и лишь выведенные в «сатирическом обличье» они призваны осветить путь читателя к социальному равенству. Словом, забывая читать между строк и читая поверх строк, отчего «все поднятые здесь трудные вопросы остаются открытыми» , утверждается, что увеличению «философского коэффициента» повести содействует натурфилософские прожектора открытого финала, в котором тенью Командора стоит мелковатый хам.


Легче утверждать,
что «философский взгляд


на вещи
определяется в повести научными воззрениями


профессора Преображенского» , и, увлекшись социологией задавать вопросы, чем стремиться к поиску их ответов. Заметим, для выведения «сложной идеологической координаты» толкователь прибегает, удобства ради, к «обрезанию» публицистической мысли из приводимого контекста, так например, смысл знаменитой статьи Замятина «Я боюсь» сводится к тому, что «русская литература пореволюционного периода ... настойчиво стремилась узнать всю трудную правду о человеке из народа», а угрозу демоса российского — одного из «страхов» писателя — не испытывала . По мнению М. Петровского, для «развеселого художника конца света», каким был Булгаков как последовательный продолжатель сатириконовской традиции, тема «столкновения интеллектуала, аристократа духа с темными маргиналами» станет определяющей все его творчество, и образ Шарикова развернется в «грандиозную метафору темных маргинальных масс» . Образное определение «Платоновых половин» Булгакова — «евангельской истовости и неистовой фельетонности» — соприкасается с нашим положением о карнавализованном сознании художника, вмещающем апории действительности, склонным к «двойственности», как и его замечание о «двусоставности» творческой манеры: «Столкновение лоб в лоб высокого и низкого, трагического и комического, священного и профанного, вечного и сиюминутного — короче, мистерии и буффонады — проявилось в «Мастере и Маргарите» с наибольшей наглядностью, но присутствовало у Булгакова всегда, едва ли не изначально» . Иным же, под звуковой партитурой повести слышалась ария великой любви, одухотворенные фиоритуры которой ткали «образ многовековых поисков и достижений пытливого человеческого разума», из которых являлся монументальный образ «жреца-хранителя древних тайн и открывателя новых» . А вот гарвардские студенты, чье восприятие повести легло в основу доклада к 21-й конференции американских славистов, как ни странно, предвосхитили идеологическую какофонию критики десятилетия. Анализируя суждения, возмущенный ограниченностью воззрений социолог воздал «кесарю кесарево»: «готовность некритически пользоваться идеологическими конструкциями», «незнание основного культурного кода и важнейших реалий описанной эпохи», «априорность оценок» текста, изученного по «извлечениям», «неизбежно приводит к морализаторству» и глухому непониманию . Во избежание минных ловушек на креативном поле интерпретаций С. Шаргородский внимательно присмотрелся и к тексту и контексту — и понимая, что на родине писателя все еще витает эвфемизмов дух, идеологемами зашоривающий взгляд, он, бегло осветив зарубежную критическую мысль, устремился в нарративное путешествие, заявив, что «секрет повести Булгакова кроется в экспозиции» . Проследив «четвероногие приемы остранения» от античности до позднего символизма, через магическую поэтику цифр он всмотрелся в «Собачье сердце» как в «негатив «Двенадцати»», предположив, что омоложение, которое обыгрывается и пародируется содержанием, есть возвращение в то прошлое, которое вернуть Блок считал невозможным. Прибегнув к версии Д. Бургин о том, что рождение Шарикова — «это пародия на Рождество», а превращения Шарикова — «антитеза преображения Христа», исследователь Шаргородский, учтя начальную инверсию словоговорения у вновь сотворенного Адама-Шарика и демоническую окраску жильцов Калабуховском квартиры и всего хронотопа накануне Рождества, усмотрел за трансформацией символических фигур блоковской поэмы «первую попытку Булгакова сконструировать новое Евангелие» . Но бытовое — такое же, как и его фантастика. Прибавив к этому убедительную версию пародирования «центральных идей Маяковского: омоложения и бессмертия»12. Далее эвристический накал остывает в «концентрических кольцах», на которых, по его мнению, строится булгаковский мир,


что характеризуется оппозицией внутреннего и внешнего,
причем для проникновения


во внутренний мир «необходима смерть».
Уходя от «Собачьего сердца»
в тень других произведений,


совершается попытка разобраться
в предложенной


схоластической геометрии творчества:


«Самая выключенность
внутреннего мира из времени противостоит внешнему миру —


Саардамский Плотник бессмертен! —
с его неопределенной и темной враждебностью.


Последняя книга, или Треугольник Воланда ...
И об изразцах Саардама



«Саардамский плотник» в «Белой гвардии»,
«С удовольствием прочитал Ваше поэтическое описание
"Саардамского плотника"», —
иронический комплимент коллега,
затем посетовал


собственно информации
в статье не оказалось,


и даже живописно сравнил себя с Оливером Твистом,
осмелившимся после скудного ужина в приюте попросить:


«Простите, сэр, я хочу еще...»


Помнится, в рукописи она называлась
как-то иначе


и по объему была несколько больше:
представленный мною текст не уместился
на предназначенной мне журнальнойстораницапх


и редактор что-то кромсал и резал,
как было тогда принято, не совещаясь с автором.
Впрочем,
это отразилось главным образом на художественных достоинствах
сочинения,
информация же в основном уцелела.


Но за тридцать лет от этой информации
действительно ничего не осталось.


Она превратилась в то, что называют «общим местом»,
в то, о чем говорят: «да кто же этого не знает», или, по выражению литературоведов, вошла в оборот...


А лет за сорок до переписки
клонником Диккенса,


когда «Белая гвардия» едва выходила из небытия,
в тексте романа —
как и во всем творчестве Булгакова —


было столько загадок...


Что это за Саардамский плотник, возникающий уже на первых страницах романа и эхом откликающийся в его конце?


«Все же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете,
опять зазвучат клавиши, и выйдет к рампе


разноцветный Валентин, в ложах будет пахнуть духами,
и дома будут играть аккомпанемент женщины, окрашенные светом,


потому что Фауст,
как Саардамский плотник, — совершенно бессмертен».
Образ, ставший в «Белой гвардии»


символом домашнего очага, вечного,
как сама жизнь, по-видимому, волновал Булгакова.


Несколько лет спустя, в 1929 году,
писатель повторил эту формулу,
предполагая назвать так одну из глав повести «Тайному другу»:


«Фауст, как Саардамский плотник, совершенно бессмертен».


Ну, «разноцветный Валентин» — это ясно...


Опера «Фауст», ария Валентина
«Я за сестру тебя молю» —
один из музыкальных лейтмотивов романа «Белая гвардия»,
мелодия семьи в романе.


Но Саардамский плотник?
В.Я. Лакшин
предположил,


что здесь подразумеваются
печные кафельные


изразцы с изображением Саардамского плотника.
Известно, что когда-то, со времен Петра, эти изразцы —
с сине-голубым рисунком и голландскими пейзажами
(мельницы, кирхи, корабли, может быть, и верфи) —


завозили из Голландии, почему облицованные ими печи


и стали называть «голландскими», «голландками».
В «Белой гвардии»:


«К девяти часам вечера к изразцам Саардама
нельзя было притронуться».


Я же склонялась к тому, что речь идет о книге.
Во-первых, всмотритесь:


в «Белой гвардии», в доме Турбиных —
как и в булгаковском доме на Андреевском спуске —
изразцы белы.


Булгаков обстоятельно описывает их «ослепительную»
поверхность, испещренную записями и рисунками —


«красками, тушью, чернилами, вишневым соком»...
А во-вторых: «Как часто читался
у пышущей жаром


изразцовой площади "Саардамский плотник"».


Отблеск книги передается изразцам голландской печки,
«в самое тяжкое время живительным и жарким».


Тут писатель и начинает
называть их голландскими изразцами,


Саардамскими изразцами, а потом и самая печь получает имя, становясь почти персонажем романа:


Николка пришел с «влажной тряпкой из кухни,
и с груди Саардамского плотника


исчезли слова...»


Ну, хорошо, я считаю, что речь о книге.
Но как найти книгу, если неизвестен ее автор?
Ведь в романе «Белая гвардия»


автор «Саардамского плотника» не назван...
В эпоху Интернета это просто: набираешь нужное словосочетание,
и Google, не вникая


в тонкости смысла, выдает все,
что с этим словосочетанием связано.


Впрочем, и теперь Интернет знает лишь то,
что в него кем-то и где-то введено.


А сорок лет назад никаких Интернетов не было,
и я отправилась в то единственное место, где можно было рассчитывать на помощь — в библиографический отдел



Вот он — «Саардамский плотник». Автор — Фурман П.Р.
Самой книги, как и других сочинений Фурмана П.Р.,
в библиотеке нет:
.
«Саардамского плотника», сочинения Петра Романовича Фурмана..
. Книжка выходила в 1885-м, 1895-м, 1897-м, 1900-м, 1901-м, 1908-м, 1910-м, 1913-м, 1914-м...


й Фурмана — и прежде всего его исторические повести
для детей: «Сын рыбака М.В. Ломоносов», «А.Д. Меншиков», «Г.А. Потемкин», «А.В. Суворов-Рымникский», «Ближний боярин Артамон Матвеев»,


не говоря уже о знаменитом «Саардамском плотнике», — в 1890-е и в 1900-е годы... Книги П.Р. Фурмана официально рекомендованы для ученических библиотек. Как можно заключить уже по названию, повесть «Саардамский плотник» посвящена Петру Великому, точнее, той поре в жизни Петра, когда он работал корабельным плотником на верфи, в 1797 году, в голландском городе Зандаме (Саардаме). Художественные достоинства повести оказались весьма условными, историческая точность приблизительной, а Петр разговаривал здесь с благонравными голландскими детьми Фрицем и Анной тем искусственным, ласковым тоном, каким разговаривают взрослые в старых и нравоучительных детских романах и каким Петр, полагаю, не говорил никогда. И все-таки книжка, конечно, располагала и вызывала доверие у маленьких читателей. Значительность темы, крупный шрифт, множество иллюстраций во всю страницу. На фронтисписе — портрет Петра: он в доспехе, молодой, прекрасный, с большими смелыми глазами, с кудрями черных вьющихся волос. (Редактор вычеркнет в моей бедной статье слово «прекрасный» и заменит его словом «красивый».) В полном соответствии с этим портретом описывает своего героя и Фурман:


«Все с особенным удовольствием глядели
на статного, прекрасного молодого человека,


в черных, огненных глазах которого
блистали ум и благородная гордость.


Это был сказочный, легендарный Петр — доступный и добрый,
веселый и сильный, с руками, одинаково хорошо владеющими и плотницким, и, если понадобится, хирургическим инструментом, и пером государственного деятеля. Убедительность этого легендарного образа
в глазах ребенка, вероятно, возрастала оттого, что он совпадал с портретом Петра в пушкинской «Полтаве» и со стихами
Пушкина о «мореплавателе


и плотнике»... П



Он был старший ребенок в семье, и когда в зимние вечера книгу читали у пышущей жаром «голландки» подраставшие один за другим его младшие братья и сестры — шестеро! — старенькая и наизусть знакомая книжка становилась уже не литературой, а частью дома, знаком неизменно повторяющегося детства...


Ну, вот и сложилось. Для чистого завершения работы оставалось выяснить, что портрет молодого Петра писал с натуры в 1797 году, в голландском городе Утрехте, английский художник Годфри Неллер (Kneller) и что хранится этот портрет в Англии (почему не слишком популяризировался в советском искусствоведении и мне — до книжки Фурмана — не встречался). И еще решить вопрос о том, как же описать этот портрет, точнее, как называется романтическое и эффектное военное одеяние, в которое,
как в броню, затянута грудь молодого царя?


доспех. Н


Видите ли, «Саардамский плотник»
в творчестве


писателя откликнется еще раз — в последние годы его жизни,
в либретто «Петр Великий».


Это либретто Булгаков напишет для Большого театра
в 1937 году и выведет в нем Петра легендарного,


Петра «Полтавы»
и пушкинских стихов о «мореплавателе и плотнике».


И для либретто
этого сочинит песенку,


которую напевает в одиночестве Петр,
склоняясь над верстаком:
э
«Веселый город Саардам!» —
все плотники твердят.
Трудился плотник, как Адам,
когда чинил фрегат.


Готов фрегат, фрегат обшит,


наш плотник в погребок спешит,
наш плотник в радости поет,
его друзей компанья ждет!
Над Саардамом ночь плывет,
и месяц гаснет, спать пора!
Но плотник пляшет и поет
и будет петь он до утра!
«Веселый город Саардам», —


все плотники твердят,
и я бывал когда-то там,
и я чинил фрегат!
;
Михаил Булгаков На главную Даты жизни и творчества Биография О Булгакове Круг общения Интересные факты Цитаты Фильмы о Булгакове Сочинения «Мастер и Маргарита» «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» «Собачье сердце» Иллюстрации Воспоминания о Булгакове По следам Булгакова Публикации Фото Экранизации Аудиокниги Булгакова Память Ссылки Контакты Вернуться к Л.М. Яновская. Последняя книга, или Треугольник Воланда Легкий соблазн «мемуаров» На такие статьи было не принято ссылаться. Впрочем, сейчас, кажется, тоже. Как отмечено выше, в самое короткое время информация из статьи была вычерпана, но, освободившись от моего имени и став подробностью биографии Булгакова, не погибла, а зажила своей собственной жизнью и даже стала приносить сюрпризы. Книжка П.Р. Фурмана, теперь уже с ссылкой на упоминание в «Белой гвардии» и именно в связи с этим упоминанием, была переиздана в 1989 году — полуторамиллионным тиражом. А потом пришла очередь мифов, и А.П. Кончаковский опубликовал фрагмент из находящихся в его архиве мемуаров И.В. Кончаковской (его однофамилицы). В этом мемуаре Инна Васильевна Кончаковская, в девичестве Листовничая, проявила удивительную осведомленность в отношении домашней библиотеки Булгаковых — причем не Михаила Булгакова, а его отца, Афанасия Ивановича. Засвидетельствовала, что А.И. Булгаков оставил после себя «небольшую, но хорошо подобранную библиотеку». Перечислила имевшуюся в сей библиотеке классику — русскую и зарубежную. Многозначительно упомянула Канта, якобы перешедшего от А.И. Булгакова к его сыну: «Много раз я заставала его (М.А. Булгакова. — Л.Я.) за чтением медицинских и скучных философских книг». А также представила информацию о «Саардамском плотнике», сообщив, что в оставленной А.И. Булгаковым библиотеке «были книги, которые изучались в гимназии: это популярные исторические работы: "Саардамский плотник"...» Из чего можно было заключить, что я напрасно потратила столько труда: достаточно было бы встретиться с И.В. Листовничей-Кончаковской, видевшей эту книжку еще у А.И. Булгакова. Но штука в том, что Инна Васильевна не была знакома с А.И. Булгаковым: в 1907 году, когда он умер, ей было четыре года. Причем и в четырехлетyем возрасте она никак не могла увидеть ни его библиотеку, ни его самого: ее отец, знаменитый Василий Павлович Листовничий, купил дом на Андреевском спуске (в будущем «дом Турбиных») только в 1909 году, а въехал еще позже — в 1909 или 1910-м. Маленькая Инна действительно вскоре подружилась с самой младшей из Булгаковых — Лёлей, но вряд ли интересовалась тем, что читал взрослый брат ее подружки. Существовала ли библиотека А.И. Булгакова, а если существовала, то что представляла собою, исследователям неизвестно до сих пор. (Выше речь шла о библиотеке Михаила Булгакова, а не его отца.) Что же касается «Саардамского плотника», то человек, помнивший с детства увлекательную книжку с картинками, думаю, не стал бы топорно называть ее «исторической работой», «изучавшейся в гимназии». Что же это значит? А то, что перед нами текст, составленный булгаковедом-любителем, и, стало быть, там, где речь идет о «Саардамском плотнике», — всего лишь корявый пересказ все той же моей статьи. Помните булгаковскую формулу в «Театральном романе»: «Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует»? Это творческий закон для писателя (даже если писатель — литературовед). Дилетант же чаще всего пишет не то, что видит, а то, что, по его мнению, должно быть. Причем непременно на уровне самых последних, сегодняшних позиций общественности и самых последних, сегодняшних ожиданий читателя. Поэтому дилетанту заранее известно, какая библиотека имела быть у профессора Духовной академии. (И если документы этому противоречат, дилетант поправит документ.) Он уверен, что если известно, что в детстве Михаила Булгакова существовала некая книжка, то девочка, выросшая по соседству, обязана эту книжку помнить и должна иметь о ней правильное суждение, хотя бы и изложенное суконным языком. А у Инны Васильевны Листовничей-Кончаковской, сколько я помню, был живой, отнюдь не суконный язык. Но главное — она не писала мемуаров. Тут самое время затронуть это странное и весьма распространившееся в последнее время явление — «мемуары» людей, никогда не писавших мемуаров. Отмечу, что в булгаковедении в этом отношении более всего пострадало отнюдь не имя И.В. Листовничей-Кончаковской. Особенно плотно и наступательно эксплуатируется здесь другое имя — первой жены Булгакова, Татьяны Николаевны, урожденной Лаппа. В сочинениях маститых булгаковедов — Б.С. Мягкова, Б.В. Соколова, В.И. Лосева и др. — вы то и дело встречаете формулу: Т.Н. Лаппа в своих воспоминаниях... За формулой следуют цитаты — как правило, без отсылки к источнику. В книгу В.И. Сахарова «Михаил Булгаков: Писатель и власть» (М.: ОЛМА-пресс, 2000) эти воспоминания вошли уже целой публикацией: «Т.Н. Лаппа-Кисельгоф. Из воспоминаний». А далее вышла и книга: «Воспоминания о Михаиле Булгакове» (М.: АСТ, 2006), составленная, как указано в аннотации, из «материалов, которые оставили три его жены». И в книгу действительно вошли мемуары — Л.Е. Белозерской; вошли дневники Е.С. Булгаковой — не мемуары, но все же писано ее рукою; и... опять-таки воспоминания Т.Н. Лаппа! Доверчивый читатель, покупая книгу, не сомневается, что в распоряжении издателя рукопись. Но такой рукописи нет — Татьяна Николаевна не писала мемуаров. А что же есть? Есть разного качества записи ее устных рассказов, сделанные теми, кто побывал у нее в последние годы ее жизни. Кто-то действительно записывал в меру умения и понимания сюжета. Кто-то просто составлял, исходя из своего представления о том, как лучше. Вышли в свет весьма полные и подробные записи Л.К. Паршина, М.О. Чудаковой. Но и эти записи, строго говоря, не являются собственно воспоминаниями Т.Н. Лаппа-Булгаковой; это неизбежно воспоминания Т.Н. в интерпретации Паршина или Чудаковой. А другие записи? Кто их автор? Кого цитируют Мягков, Соколов, Лосев? Чье сочинение публикует В.И. Сахаров? Запись — это ведь всегда диалог, это всегда встреча двух: того, кто рассказывает, и того, кто внимает. Здесь не последнюю роль играет подготовленность расспрашивающего. Важен даже посыл: с какой, собственно, целью вы приехали издалека к очень старому человеку? тревожите его память, всматриваетесь, как скользят по его лицу тени давних событий... Точно ли затем, чтобы, прорвав завесу времени, дотянуться до истины? Или вам нужна всего лишь очередная ученая степень? Или попросту хочется «утереть всем нос» своим открытием? А ведь еще требуется профессионализм и добросовестность расшифровки. Вы уверены, что, расшифровывая, не внесли что-то из совсем других источников, из своих вкусов? И наконец, требуется интуиция — чувство стиля личности, с которой вы пересеклись... Поэтому имя записывавшего непременно должно быть указано. Он, почти соавтор, отвечает за адекватность представленной им информации. Или, дилетант и поставщик «мемуаров», демонстрирует свою непрофессиональность. И поэтому же, не дожидаясь, пока булгаковеды начнут составлять мои собственные «воспоминания», попробую кое-что по ходу дела рассказать самостоятельно. ;
Память Ссылки Контакты Вернуться к Л.М. Яновская. Последняя книга, или Треугольник Воланда В гостях у Т.Н. Имя Татьяны Николаевны впервые всплыло для меня где-то в середине 1960-х годов — из уст Е.С. Булгаковой. Елена Сергеевна произнесла его с огромным уважением и без опции к обсуждению: первая любовь Михаила Булгакова. Потом это имя прозвучало из уст Надежды Афанасьевны, сестры писателя, — стало быть, в 1968 году. На этот раз Татьяна прошла передо мною как самоотверженная спутница Булгакова на дорогах Гражданской войны. И только в рассказах Коморского она стала фигурой из плоти и крови. В 1968-м, получив у Надежды Афанасьевны адрес, я Татьяне Николаевне написала. Она ответила тотчас, безукоризненно вежливо, и были в ее открытке такие слова: «К сожалению, ответить на Ваши вопросы не могу. Слишком много времени прошло, и почти все забыто. Возвращаться к этому не могу и по состоянию здоровья». Ответ меня не обескуражил: ибо, согласитесь, кто же ни с того ни с сего станет отвечать на разные вопросы очень далекому, неизвестно откуда взявшемуся человеку? Волновало то, что она откликнулась, это значило, что она контактна, что с нею можно разговаривать, нужно только ее увидеть. Но на такую дальнюю поездку денег у меня не было. Собственно говоря, у меня вообще не было никаких денег. Советская семья, как известно, могла относительно безбедно продержаться, если работали все взрослые члены семьи. У нас была маленькая семья — двое взрослых и ребенок. Но зарплату в дом приносил только один, и это, увы, была не я. А издательские договора? — скажет читатель. — Договора с крупнейшими советскими издательствами: «Наукой» (издательством Академии наук СССР) и «Художественной литературой»? Ах, эти странные договора, неизменно оборачивавшиеся для меня ловушкой. Я была должна — мне никто ничего не был должен. Ни «Наука», как раз выпустившая вторым тиражом (50 тысяч экземпляров; первый был 70 тысяч) мою книжку об Ильфе и Петрове. Ни, тем более, «Художественная литература», как раз в это время отказавшаяся выпускать мою книгу о Булгакове. Уже шли журнальные публикации — в «Неделе» и «Юности» с их многомиллионными тиражами, в авторитетнейшем литературоведческом журнале «Вопросы литературы». И что же, гонорары не платили? Платили. Как раз на трамвайные расходы... Был, однако, момент, когда мне показалось, что выход есть: возникла переписка с Верой Алексеевной Чеботаревой. Вера Чеботарева жила в Баку, преподавала там русскую литературу; прочитав только что вышедший роман «Мастер и Маргарита», поехала во Владикавказ (тогда город Орджоникидзе), разыскала там людей, еще помнивших Булгакова, опубликовала очень удачную статью об этом в газете «Бакинский рабочий». Со статьей в руках предстала перед Еленой Сергеевной Булгаковой. Была принята и обласкана. Е.С. дала ей мой адрес. Вот Вере Алексеевне я и предложила съездить в Туапсе — от Баку все же не так далеко — и повидаться с Т.Н. Вера Алексеевна в Туапсе не поехала. Вера Алексеевна отправила в Туапсе письмо. Нужно сказать, что город Туапсе в Краснодарском крае, на юге России, был тогда маленьким курортным городом — может быть, он и теперь такой, не знаю. В межсезонье в нем было пустовато, все друг друга знали, и когда после выхода в свет романа «Мастер и Маргарита» Булгаков стал знаменит и слава его долетела до Туапсе, светские дамы города (литературно образованные дамы, я имею в виду) бросились к Т.Н. за подробностями. И получили от мгновенно замкнувшейся Татьяны Николаевны примерно то же, что она написала мне: «Слишком много времени прошло... все забыто...» Тут уж литературно образованные дамы перестроились и стали донимать ее упреками: как же так, не поняла великого писателя... не заметила... не оценила... Словом, принялись, как могли, отравлять Татьяне Николаевне жизнь. Откуда мне известно, что именно говорили эти милые дамы? Да вот передо мною письмо одной из них, полученное в сентябре 1975 года, уже после того, как я побывала наконец в Туапсе: «Она никогда не понимала и, видимо, никогда не поймет, какой он большой писатель. Ей этого не дано. Вот что меня возмущает... Но с этим ничего нельзя сделать. Она меня как-то просила дать ей прочесть "Мастера и Маргариту", а я еще не собралась ей принести. Все равно она ничего не поймет». И Вера Чеботарева — хуже не придумаешь! — начала свое письмо к Т.Н. с прочувствованной речи на ту же тему: вот... вы прошли рядом с великим писателем... не поняли... не разглядели... Взбешенная Татьяна Николаевна отправила полученное письмо своей корреспондентке обратно. После чего вопрос о свиданиях и доверительных беседах, как говорится, отпал... А в апреле 1975 года произошло чудо. (В литературной судьбе не бывает без чудес. Точнее, литературной судьбы не бывает без чудес.) В редакции «Юности» я получила командировку на Кавказ. В Грозный, Владикавказ и Туапсе — к Татьяне Николаевне Кисельгоф. Но тут маленькая предыстория. ...В том, что моя книга о Булгакове была зарублена в издательстве «Художественная литература», ни положительные, ни отрицательные качества самого сочинения никакой роли не играли. Дело было в Булгакове. Все решалось в неких недоступных мне, ужасно высоких инстанциях, и в инстанциях этих, поразмыслив, решили, что Булгаков подробного исследования его творчества, тем более биографии пока не заслужил. Ну, не заслужил и не заслужил. Всё? Нет, не всё. При заключении договора я получила аванс и, следовательно, была у издательства на крючке. По условиям договора и по принятым в советских издательствах нормам я должна была книгу послушно переписать — независимо от того, будут ее в дальнейшем издавать или нет. (Было ясно: не будут.) Переписать с учетом всех сделанных мне замечаний — независимо от того, признаю я эти замечания дельными или нет. (В большинстве случаев — нет, не признавала.) В противном случае надлежало вернуть аванс — причем сумму большую, чем я получила. Меня почему-то приводило в отчаяние именно это: сумму большую, чем я получила. «Как может человек выплатить издательству деньги, если у этого человека никаких денег нет?» — поинтересовалась я у заведующего редакцией. «Взыщут», — флегматично ответил заведующий. «А как взыщут, если денег нет?» — «Опишут имущество», — пояснил заведующий. Признаться, я не поверила. Какое имущество у советского человека? И зачем издательству «Художественная литература» мое бедное имущество? И тут неожиданно и совсем в другом месте я получила полную консультацию по этому вопросу. В Харькове я жила в рабочем районе, в поселке Тракторного завода, и, как все жительницы этого района, много времени проводила в очередях. В обыкновенных очередях — за молоком и хлебом, за маслом и мясом, за мукой и картошкой. Словом, в гуще народа. Там много интересного можно было услышать, многому полезному научиться — например, как варить прекрасный борщ из консервов «Бычки в томате», если в магазинах уже давно нет ни мяса, ни рыбы. А тут стоявшие в очереди терпеливые женщины вдруг затеяли обсуждение того, что происходит, когда человек задолжал государству. («Какие у них могут быть долги государству? Они же книг не пишут», — подумала я. Но промолчала.) «Описывают, а потом вывозят, — со всеми подробностями рассказывала одна. — Ну, просто все вывозят из дома, под чистую». — «Детское не берут», — вмешалась другая. «Еще как берут! — включилась третья. — Ребенок спал, ботиночки под кроватью стояли, так они и ботиночки забрали». Я получила выстоянные мною продукты, пришла домой. Мой маленький сын спал, под его кроватью стояли ботиночки. Я заплакала и поняла, что нет у меня другого выхода — буду калечить и переписывать книгу. А потом оказалось, что все к лучшему, как говаривал Михаил Булгаков. Ведь пока в издательстве спорили и терзали мою рукопись, пытаясь поточнее сформулировать свои политически выверенные претензии, я продолжала работу. Материалы были бесконечны; их было гораздо больше, чем я успевала освоить; больше, чем могла бы вместить книга. Теперь я не правила, я просто выбрасывала к чертям все, что вызывало возражения моих редакторов. Выбрасывала целые главы и писала новые... о других событиях в жизни Михаила Булгакова... о других произведениях... о других проблемах в его произведениях... Я давно знала: можно с любой стороны подойти к моему герою — главное, нужно его понять и верно, насколько у меня хватит таланта, осветить то, что я поняла. Тогда, может быть, его увидят живым читатели... Я сама не сразу осознала, что пишу совсем другую книгу. И в течение двух или трех лет написала ее. Тем временем «сверху» пришло распоряжение: рукопись считать «творческой неудачей». Это не было оскорблением. Просто такая формулировка позволяла издательству списать аванс. Новый текст издательские редакторы читать не стали. Зачем? Правила соблюдены: рукопись представлена — оказалась творческой неудачей — аванс списан... Но был добровольный рецензент, все-таки рукопись потребовавший и прочитавший. Этим рецензентом был Константин Симонов. В своем отзыве (в форме письма, обращенного к автору, но это, так сказать, художественный прием) К.М. Симонов писал: «Мне кажется, что эта работа сейчас представляет собой творческую биографию того типа, который в принципе подходит для издания в серии "Жизнь замечательных людей". И я в качестве таковой готов этим письмом к Вам рекомендовать эту работу к рассмотрению в издательстве "Молодая гвардия". Самое интересное и новое для меня в Вашей работе — это рассмотрение биографии Булгакова, основанное, как мне это ясно, на огромной исследовательской работе. Особенно это относится к периоду юности, молодости, становления Булгакова как художника. Я бы хотел рекомендовать этим письмом одному из наших толстых журналов опубликовать первые четыре главы Вашей работы — как отдельную статью. Мне такая публикация кажется весьма интересной». Ни один из толстых журналов, однако, письмом Симонова не заинтересовался. В издательстве «Молодая гвардия» рукопись долго читали (я уж начала волноваться — не зачитали бы), вернули, поблагодарив за доставленное удовольствие. И только в «полутолстой» (или «тонкой»?) «Юности» прочли и рецензию, и рекомендованные рецензентом первые главы моей работы. Все-таки это было по их специальности — молодые годы знаменитого писателя. Материал был сложный, журнал по объему небольшой, поэтому предложили написать две статьи. И тут, вместо того чтобы броситься к пишущей машинке, я взмолилась о командировке! Это в написанном мною тексте все звучало убедительно. У меня же какие-то мои идеи вызывали сомнения. И своим собственным выводам, основанным на доступной мне информации, я доверяла не вполне. Было позарез необходимо повидаться с женщиной, которая была рядом с моим героем все трудные годы Гражданской войны... Что-то проверить, уточнить, понять... Попасть на поле боя у Чечен-Аула — то самое поле, которое пока я знала только по описанию Булгакова («Сюда волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках...») да еще по работе грозненского историка М.А. Абазатова... Необходимо было побывать во Владикавказе. Командировка на двенадцать дней — это очень небольшая сумма. Но и сумма, и командировка решали все! Кажется, в моей жизни не было других дней, столь перенасыщенных впечатлениями и встречами. После мутноватой предвесенней Москвы южный апрель сверкал всеми красками уже начинающегося лета. Я была влюблена в Булгакова, в свою выпущенную на волю, расцветающую работу, в Кавказские горы, чеченцев, в прозрачно-чистый Грозный, Ханкальское ущелье, Владикавказ, была влюблена в Т.Н. и в восхитительного старика — осетинского артиста Владимира Тхапсаева, когда-то игравшего в булгаковских «Сыновьях муллы» и теперь показывавшего мне, как прекрасен Терек, если правильно выбрать точку обзора... И архивы, архивы... В Грозном и Владикавказе были архивы, а в них — газета «Грозный» за 1919 год и в ней публикация Булгакова (и еще надо было думать: Булгакова ли? подписано: М.Б.), вороха документов «лито» — литературного отдела Владикавказского ревкома, в котором в 1920-м работал Михаил Булгаков... А первый мой причал был, конечно, в Туапсе. У Татьяны Николаевны оказалось сумрачное, как будто заслонкой задвинутое лицо и настороженные глаза. Она была стара и одинока; ее закрытость и настороженность были попыткой защитить себя. Я учла «прокол» Чеботаревой. Один из ведущих сотрудников «Юности» Владимир Огнев сделал по моей просьбе надпись на номере журнала с моей публикацией, и в надписи этой были такие слова: «Жене и самоотверженному товарищу Михаила Булгакова в трудные годы его юности». Татьяна Николаевна посмотрела надпись, проследила взглядом показанный мною состав редколлегии с фамилией Огнева, подняла на меня глаза, вдруг ставшие трогательно доверчивыми, и спросила: «А откуда меня знают в "Юности"?» Она мне понравилась сразу. Может быть, потому, что я помнила, что Булгаков любил ее. С подчеркнутой торжественностью я извлекла единственную полученную мною ее открытку; она потянулась взглянуть, что это она там такое важное написала; затем так же торжественно я вынула открытку из ее рук и убрала в свой портфель, как убирают ценный документ. Ей стало смешно — оказалось, что она неожиданно и легко смеется. Потом был другой момент, когда я стала шутя предсказывать, что когда-нибудь о ней и Булгакове будут снимать кино... (Она насторожилась.) Самые красивые актрисы будут соперничать за право изображать ее... (Выжидающий взгляд.) Получится, конечно, ужасно непохоже... Но все будут очень довольны! Тут она представила себе это «кино» и от души расхохоталась. (А когда несколько лет спустя первое такое «кино» — повесть «Михаил Булгаков на берегах Терека» — ей прислал литератор Девлет Гиреев, она — нет, не смеялась, была довольна. Ибо трудная это вещь — одиночество и старость.) В середине дня вдруг — с детской надеждой — она намекнула, что в Туапсе недавно открылся новый ресторан... Просто замечательный ресторан, и некоторые ее знакомые там уже побывали и рассказывают, что там подают замечательное вино (она назвала марку). Ну, что ж, мы отправились в ресторан. Днем здесь было пустынно, и Татьяна Николаевна выбрала столик прямо посреди зала, а я (тут надо признаться, что я как-то не привыкла ходить в ресторан без своего решительного спутника и чувствовала себя несколько неуверенно) вздохнула и направилась решать свои проблемы в конец пространства — за ту полуперегородку, которая отделяла зал от кухни. Официант и повар, о чем-то говорившие, сдвинув головы через раздаточный прилавок, с недоумением обернулись, выпрямились и уставились на меня. «Мальчики! — сказала я, не скрывая смущения. — Выручайте». (Тогда у меня еще сохранялась эта чисто киевская манера — разговаривать с незнакомыми людьми, как с добрыми знакомыми.) И дальше — что вот, мол, приехала из журнала «Юность» (кто же не знал тогда журнал «Юность»!)... специально чтобы побеседовать с этой старой дамой, которая сейчас сидит в зале... Это вдова (пусть будет вдова, не погружаться же в подробности) знаменитого писателя Михаила Булгакова... (Фамилию Булгакова «мальчики» явно услышали впервые, но прониклись почтением...) Короче, мне нужно, чтобы она была довольна, мне ее разговорить нужно... а у дамы — возраст, вы понимаете, с зубами не совсем... словом, нужны котлеты. «Котлет нет, — сказал повар участливо, — но вы не волнуйтесь: я так отобью бифштекс, что будет лучше котлеты». И вино... (Я назвала облюбованное ею вино.) Официант с готовностью кивнул. Но я пить не могу... мне работать надо, мне слушать ее надо, ничего не упустить... «Понял, — сказал официант, — я подам в рюмке». «Мальчики» оказались на высоте. Бифштекс был воздушнее самой взбитой котлеты. Перед Татьяной Николаевной появилась высокая стройная рюмочка, ровненько до краев — как только официант донес? — наполненная золотистой влагой. Что там еще было в меню, не помню, но все было прекрасно. Сиял официант, справившийся с задачей, сияла я, Татьяна Николаевна была счастлива. (А несколько лет спустя известный поклонник Булгакова и первый собиратель его библиографии В.А. Молодцов рассказал мне, что навестил Татьяну Николаевну в Туапсе и она все пыталась намекающе ему втолковать, что здесь есть замечательный ресторан... и там подают такое вино... и с Яновской она в этом ресторане побывала... «Но я сделал вид, что намека не понял, и в ресторан ее так и не сводил», — веселился рослый красавец Молодцов, служивший в престижнейшем и, вероятно, небедном военном учреждении под Москвой.) И Т.Н. говорила... Как-то сразу выяснилось, что при расставании она слово дала Булгакову — ничего не рассказывать о нем. И теперь незаметно для себя впервые нарушала обет молчания. Иногда я задавала вопросы, остро волновавшие меня. Например: как все-таки Булгаков попал в Белую армию? Ушел добровольцем? Или — врач и военнообязанный — был мобилизован деникинцами? «Конечно, мобилизован!» — решительно отвечала Т.Н. Правда, подробностей не было... Но чаще я просто слушала, и тогда высвечивались живые мелочи — солнечные зайчики бытия. К примеру такой. Зима 1920—1921 года во Владикавказе была на редкость холодной. Очень мерзли ноги. А у Татьяны Николаевны была небольшая накидка из горностая. Горжетка. Нет, пожалуй, даже палантин. Короче, она разрезала своего горностая на куски и запихала в сапоги — для утепления. А потом, к следующей зиме, уже в Москве, извлекла эти куски из Сапогов — представьте, они нисколько не попортились! — и сшила себе прелестную шапочку из горностая. С цветком. «Знаете, как я была одета зимой 1921—1922 года в Москве? Пальто из шинели, горностаевая шапочка и валенки!» А попутно в этих рассказах раскрывалась она сама. С ее доверчивостью и простодушием. С ее душевностью и теплотой. С тем, что Инна Васильевна Кончаковская, с которой мне еще предстояло познакомиться, обозначит так: «Теплая она была. Булгаковы — они были умные, а она — теплая. И очень нуждалась в теплоте...» И еще, как и всем булгаковским женщинам, ей было присуще благородство. Перед моим отъездом из Москвы Коморский рассказывал: у Т.Н. недавно был день рожденья; и вот он хотел послать ей подарок, но вспомнил, что она, кажется, очень бедствует материально; подумал и послал деньги; очень беспокоился: не обиделась бы; это ведь не принято — на день рожденья дарить деньги; а она, представьте себе, — удивлялся Коморский, — ничуть не обиделась, была рада и очень благодарила... Я передала Т.Н. привет от Коморских (естественно, умолчав о приведенном выше рассказе) и услышала от нее: недавно у нее был день рожденья... и Коморский — такая странность — прислал ей вместо подарка деньги... это ведь не принято — на день рожденья дарить деньги... но она подумала, что они, вероятно, очень постарели и им уже не по силам ходить по магазинам выбирать подарки... поэтому она не показала, что удивилась, а просто поблагодарила... Магнитофона у меня не было — в ту пору это был экзотический и слишком дорогой предмет. Я даже не стенографировала. В этих встречах-беседах — и с Татьяной Николаевной и во всех других — меня влекли прикосновения к истине: какая-нибудь неожиданная, определяемая двумя-тремя словами подробность... внезапная, не подготовленная, непредсказуемая реплика... отдельное, поразившее слово... Такие вещи хорошо запоминаются, сохраняя интонацию, в них — дыхание подлинности. Конечно, я что-то записывала — быстро, пунктирно, стараясь не терять глаза собеседника. Или даже — чтобы не спугнуть доверительную интонацию — записывала чуть позже, едва выйдя за дверь, присев где-нибудь на скамью, на камень, на выступ стены... Потом любила работать в уединении, разбирая свои каракули и пытаясь восстановить не столько услышанное, сколько понятое. Наталкивалась на нестыковки, неясности. Очень важно было после этого встретиться снова и, хорошо бы, не однажды... Осторожно подвести собеседника к противоречию... Еще раз, проверяя себя, услышать удивительно удачное слово. Ах, эти слова... Бывает слово — в десятку! наповал... А бывает — не в слове дело. Иногда истина в каком-то зазоре между словами... В зазоре между тем, что человек говорит, и тем, что хочет сказать... между тем, что говорит, и тем, что думает... Это было, вероятно, в первый год моего знакомства с Еленой Сергеевной Булгаковой. Ну, может быть, во второй — не позже. Меня занимал предательский вопрос (исследователь, он ведь всегда анализирует — наедине с собой, разумеется, — и анализирует жестко, порою беспощадно, как патологоанатом): точно ли она любила Булгакова? То, что она верила в его гениальность, было видно, было на поверхности. А любовь? Мало ли как складываются отношения между людьми. Спросить под стенограмму? Вздор! Елена Сергеевна, вы его любили? Ну, скажет: да, любила... А на самом деле? Меня ведь интересовало — на самом деле... Но однажды... Помнится, она что-то делала — стоя лицом ко мне, но не глядя на меня... Накрывала на стол? Нет, это было не в кухне, где она кормила гостей, а в первой комнате ее двухкомнатной квартиры, хорошо помню, у массивного круглого стола, украшенного большой, еще булгаковской, настольной лампой. Стало быть, разбирала бумаги на столе... И диалога не было. Струились какие-то отдельные, уплывающие, необязательные слова. И может быть, мой вопрос о сокровенном — не произнесенный — сконденсировался в воздухе сам собою... Должно быть, я пропустила начало фразы... И: «О, этот толстый нос...» — сказала она вдруг... Тайно скользнувшая улыбка... Неожиданное движение, которое я не могу передать... Мгновенье! И я опустила глаза, как будто случайно подсмотрела недозволенное... тайну отношений между женщиной и мужчиной... их движение друг к другу... Я, увы, не художник. Это у Булгакова так просто: «Придется вам, мой милый, жить с ведьмой! — После этого она кинулась к мастеру, обхватила его шею и стала его целовать в губы, в нос, в щеки». Ну да! Она целовала его в нос — он это знал... Но с этого момента и я знала, что она просто любила его. Любила и любит. И с этим знанием я читала потом ее дневники и их переписку. А двенадцатью годами позже что-то в этом духе раскрылось во время моей встречи с Т.Н. Татьяна Николаевна, уже давно не Лаппа и не Булгакова, а Кисельгоф, сидела на покрытой старым ковром тахте в своей крохотной квартире в Туапсе и горестно вспоминала, как в 1918 году она и Булгаков оставили все свои вещи в Москве, у «дядьки» Николая Михайловича Покровского, а когда через три года вернулись, оказалось, что «дядька» небрежно свалил узлы на чердаке и все погибло от сырости и от моли... Погибли одеяла с толстым ворсом... и две роскошные лисьи шкуры — ее отец, заядлый охотник, сам подстрелил этих двух лис... и старинные, прекрасные ковры, подаренные ей отцом... И только один ковер — старенькая Т.Н. всплескивала руками, радуясь, что догадалась тогда пересыпать его табаком, — уцелел, вот этот самый, много лет потом укрывавший ее и Булгакова постель... И вдруг с бессознательной нежностью, неожиданным и очень женственным движением она провела ладонью... нет, не по ковру, а чуть-чуть над ковром, по какому-то, ей одной видимому свечению над ковром... И я, обомлев, поняла — да не поняла, увидела! — что она по-прежнему любит своего Михаила, навсегда изменившего ей — по правде говоря, не с женщиной, а с литературой. Что она любит, как любила всегда, от школьных, девчоночьих лет до этой, восьмидесятитрехлетней старости. И два ее последних брака в этом смысле для нее не имеют никакого значения... А с Любашей такого не было, и, чтобы понять это, тоже не требовалось задавать вопросы под стенограмму. Увы, обожаемая мною Любовь Евгеньевна не была в Булгакова влюблена. Ну и что? Очаровательно открытая по характеру, литературно образованная, с прекрасным вкусом («Светлый парень Любочка», — называл ее когда-то Булгаков), она была достойной, верной, преданной женой. Такие браки бывают долговечными и счастливыми. Именно так любили женщины ее круга, устраивая свою судьбу. Так любили ранние героини Булгакова: Елена в «Днях Турбиных» и Серафима в «Беге». Не столько любили, сколько разрешали себя любить, отвечая на любовь нежностью и преданностью. Женщины другой любви у него появятся позже: Ева... Аврора... Маргарита... И не верьте мемуарам С.А. Ермолинского, когда он пишет, что пора жизни Булгакова с Любашей — сплошной праздник: «...Его жизнь в те годы представлялась на зависть яркой, необычной... А дома его ждала полная чаша!.. Словом, жилось на широкую ногу, весело, может быть, чуть бестолково...» Это начинающий сценарист Ермолинский, ошеломленный тем, что попал в дом знаменитого автора «Дней Турбиных» и «Зойкиной квартиры», так воспринял и навсегда запомнил булгаковский быт в 1929 году. Тем более что, как бы ни терзало дом безденежье, стол для гостей, как это принято в России, был всегда накрыт... На самом деле это был тяжелый период в жизни Михаила Булгакова. И женская судьба Л.Е. рядом с ним была трудной. Успех «Дней Турбиных» — и сразу же цветник красивейших актрис вокруг ее влюбчивого мужа; потом грубая, дикая ежедневная брань критики, запрещение всех пьес, жизнь без гроша и наконец развод... «От нее уходил не автор, сверкнувший лихо "Днями Турбиных", а притихший "неудачник", сочинявший заказные пустяки», — пишет Ермолинский. Оставим на совести мемуариста «заказные пустяки», которые якобы сочинял Булгаков. Отмечу: он ушел, когда все начало налаживаться. А еще точнее, ей, Любаше, пришлось уйти из дома, который она считала своим, из свитого ею гнезда, уступить место другой женщине — именно тогда, когда все начало налаживаться. Через все это — свой брак и развод — она прошла с большим достоинством. В Туапсе я больше не бывала никогда. Свои публикации аккуратно посылала Татьяне Николаевне — как еще я могла выразить ей свое внимание и то, что помню ее? Так же аккуратно она отвечала. Сохранилось четырнадцать ее писем; было, вероятно, больше. Порою это действительно письма, с информацией («Теперь я Вам отвечу, что Вы меня спрашиваете. Платон, брат Саши Гдешинского, не помню, в каком году, был убит на войне с германцами. <...> Коля Сынгаевский хотел поступить в балет, поступил он или нет, я не знаю. На улице Рейтарской мы жили, кажется, месяца два, а потом сняли комнату у доктора Воскресенского».) Но чаще это были открытки — то вложенные в конверт, то собственно открытки, без конверта: «Милая Лидия Марковна! Большое спасибо за журнал "Юность", что Вы прислали. Прочла с интересом и удовольствием Вашу статью...» (1975, 21 сентября.) «Милая Лидия Марковна! Поздравляю Вас с Новым годом. Желаю Вам здоровья и чтоб в этом году побольше было бы Ваших публикаций. Коморские прислали карточку, очень хорошо Ваш сын снял их...» (1977, 7 января.) «...Поздравляю Вас с праздником 8-го марта. Желаю Вам здоровья и, конечно, чтоб Вас печатали! Большое Вам спасибо за журнал... С большим интересом прочла Вашу статью. Что Вы еще готовите в печать?..» (1977, 28 февраля.) «Милая Лидия Марковна! Шлю Вам первомайский привет и большую благодарность за журнал "Юность". Я очень жалею, что не прочла роман Слёзкина, его нигде не достать. Я с большим интересом прочла — то далекое прошлое — это все как было. Желаю Вам продолжать печататься. Целую Вас. Ваша Т.Н.» (1977, 27 апреля.) «...Большое спасибо, я получила Ваши публикации, журнал "Аврора" и "Вопросы литературы". У нас этих журналов нет. Я с большим интересом прочла. Все очень и очень далекое, но дорогое... Я очень Вам благодарна, что Вы не забываете меня. Желаю Вам всего хорошего, главное, чтоб Вас печатали! Целую Вас. Ваша Т.Н.» (1977, 22 июля.) Перечитывая письма Т.Н. и наткнувшись на это повторяющееся: главное, чтобы Вас печатали, я смутилась; подумала: неужели я жаловалась ей на свою литературную судьбу? Мое положение в литературе действительно было сложным: как правило, из каждых трех представленных мною в разные редакции материалов выходил в свет один. Два другие погибали. Более того, выходил в свет — опять-таки с удивительной последовательностью — самый малый по объему. Ни одна сколько-нибудь крупная статья, ни одна большая публикация света не увидели. (А в редакциях лежали и были сброшены тщательно подготовленные мною тексты «Необыкновенных приключений доктора», «Зойкиной квартиры», «Адама и Евы» и многое другое.) Цензура? Свирепствовала не только цензура. Суетились начинающие булгаковеды. С каким охотничьим азартом разыскивались в московских редакциях мои рукописи, чтобы тут же быть вышибленными... Я петляла, как заяц, уходящий от лисы... Пробовала печататься в Ленинграде. Опубликовала статью во владикавказской газете «Социалистическая Осетия»... Выручало то, что материалы были бесконечны. Несколько моих писем к Т.Н. сохранились. (После ее смерти Тамара Константиновна Вертышева, племянница и единственная наследница Т.Н., передала мне эти письма.) Их шесть. Нет, жалоб на литературную жизнь в них нет. «Милая Лидия Марковна! Шлю Вам большую благодарность за фотоснимок, мне было очень приятно его получить. Как Вам удалось достать этот журнал! Жалко, что нет Вашей публикации. Желаю Вам, чтоб они были. Я всегда их читаю с большим интересом и удовольствием. Где Вы отдыхали летом? У меня была Тамара Константиновна... Живу одна...» (1977, 17 сентября.) Не помню, о каком фотоснимке идет речь и что за журнал я для нее достала. А вопрос: Где вы отдыхали летом? и вздох: Живу одна — это тихий намек на то, что мне пора бы приехать. «Милая Лидия Марковна! Наконец собралась Вам ответить. Я очень Вам сочувствую, я знаю хорошо, как это все тяжело переносить (это не о литературных трудностях; это ответ на мое письмо о том, что я в течение полугода похоронила родителей. — Л.Я.). Очень Вам благодарна за журнал "Наука и жизнь", приятно его иметь, у нас нет в продаже, но я все Ваши публикации прочла в библиотеке. Одна добрая душа мне все же прислала книгу Булгакова — однотомник, я не поверила своим глазам, когда получила. Желаю Вам всего самого хорошего, продолжать печататься и быть здоровой». (1978, 15 мая.) Стало быть, только в мае 1978 года ей прислали (кажется, из «Худлита») однотомник Булгакова с романом «Мастер и Маргарита»; я ей в этом помочь не могла: у меня был единственный экземпляр, издание 1973 года, подарок К.М. Симонова. «...Очень Вам благодарна, что Вы меня не забываете. Журнал "Вопросы литературы" я получила. Хотя там статья Ваша небольшая, но для меня каждая строчка М. Булгакова интересна и дорога. Как Ваша жизнь, написали бы как-нибудь, в каком издательстве Вы работаете и что в дальнейшем собираетесь опубликовывать. В августе была у меня Тамара Константиновна со своим сыном, 16 августа уехали... Живу одна, уже привыкла. Когда будет возможность, загляните ко мне в Туапсе» (1978, 28 августа). «В каком издательстве Вы работаете?» — явно кто-то у нее спрашивает. Ее смущает, что она не может ответить. Как понимает читатель, ни в каком издательстве я не работала; я вытаскивала из небытия Михаила Булгакова, а это работой не считалось... И еще поздравительные открытки, новогодние, первомайские... В России было принято перекликаться предпраздничными открытками — подавать друг другу знак: дескать, помним, рады поздороваться, обменяться пожеланиями доброго здоровья. «...Здоровья и больших успехов в Вашей работе, главное, чтоб всегда Вас печатали...»; «...С праздником весны, желаю Вам здоровья, благополучия, и чтоб Вас печатали как можно больше. Жду Ваших публикаций...»; «...Спасибо за поздравление. Я Вас тоже поздравляю с Новым годом, желаю Вам здоровья, счастья и успеха в творческой Вашей работе. Давно я не видела Ваших публикаций...» И снова звала в гости: «Милая Лидия Марковна! Шлю Вам большую благодарность за журнал "Аврора"... Предисловие Ваше очень хорошо написано, все же Вам мало дают печатать. Я живу все так же одна. Тамара Константиновна должна в июле ко мне приехать. Когда у Вас будет возможность приехать ко мне, буду рада Вас видеть у себя» (1979, 22 июня). Она понимала, что я ее люблю. Это было в ее памяти, в письмах, в бедных моих публикациях. И одного не могла понять: почему столько людей к ней едет, а я — нет, ведь Туапсе — на перекрестке курортных дорог. Но поездка в Туапсе — не прогулка в ближайший ресторан, а на курорты я не ездила. ;
Михаил Булгаков На главную Даты жизни и творчества Биография О Булгакове Круг общения Интересные факты Цитаты Фильмы о Булгакове Сочинения «Мастер и Маргарита» «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» «Собачье сердце» Иллюстрации Воспоминания о Булгакове По следам Булгакова Публикации Фото Экранизации Аудиокниги Булгакова Память Ссылки Контакты Вернуться к Л.М. Яновская. Последняя книга, или Треугольник Воланда Что такое «ро;ман»? Да, с того момента, как я побывала у Т.Н., как прорвало — к ней текла толпа поклонников. Тех, кто уже стал на стезю булгаковедения, и тех, кто только собирался стать на эту стезю. Кому-то я сама дала ее адрес — я не делала из этого секрета. Кто-то увидел ее имя в моих публикациях. И сразу же начались вымыслы. Причем до вульгарности однотипные. Леонид Паршин напишет: «...Появилась мечта найти первую жену Булгакова Татьяну Николаевну Кисельгоф. Слухи о ней распускали один страшнее другого: что она ведьма, никого не принимает, на письма не отвечает, где живет — неизвестно и вообще умерла. "Это все неспроста" — решил я и 6 мая 1981 года приехал к Татьяне Николаевне в Туапсе». Ведьма? Но из моих публикаций, вышедших до поездки Паршина в Туапсе, видно, что она мила и контактна. Не отвечает на письма? Но уже возникла ее переписка с Д.А. Гиреевым, С.А. Ермолинским, А.П. Кончаковским. Почему, наконец, «где живет — неизвестно и вообще умерла», если, произнеся эти слова, Л.К. Паршин немедленно отправляется в Туапсе — по точному адресу? Замечательно, что то же самое — буквально в тех же словах и в то же время — пишет незнакомый Паршину Д.А. Гиреев. 29 ноября 1980 года он так откликается на неожиданно полученное им (в связи с выходом его книги «Михаил Булгаков на берегах Терека») письмо Т.Н.: «Глубокоуважаемая и дорогая Татьяна Николаевна! Вчера я получил Ваше письмо и был радостно оглушен. <...> Ведь в течение ряда лет я делал попытки найти Вас. Но никто из знакомых мне булгаковедов не помог мне в этом. Говорили, что не знаем, или, что Т.Н. не отвечает на письма, или, что Т.Н. уже нет в живых». Опять: «нет в живых»? Но полутора годами раньше — 13 марта 1979 года — Гиреев писал мне: «Я перечитал Ваши булгаковские статьи, многоуважаемая Лидия Марковна, и с радостью обратил внимание на то, что Вы лично встречались и беседовали с Татьяной Николаевной — первой женой писателя. Припомните, пожалуйста, не говорила ли она Вам, когда и при каких обстоятельствах приехала во Владикавказ? Где они жили в нашем городе? <...> И вообще, что Т.Н. рассказывала о жизни во Владикавказе? Всего Вам доброго. Д. Гиреев». Это было не первое его письмо (о чем ниже), и поразило оно меня одним: Гиреев так и не спросил адрес Татьяны Николаевны! Житель Владикавказа, знающий в городе каждый угол, расспрашивал о Владикавказе — меня: что рассказывала Т.Н. о фактически незнакомом мне Владикавказе! Ну, задал бы сам ей эти вопросы — да не по почте, а лично. Вот он пишет ей (16 декабря 1980), что только что вернулся из Москвы, со съезда писателей России. Что ему стоило заехать по дороге из Москвы в Туапсе на день? Да хоть на час — подумаешь, круг... Жалуется ей на занятость — преподает в университете. Но и во время летних каникул не приехал. Гиреева не интересовал ее адрес. Он не хотел с нею встречаться. Почему? Да потому, что у него была своя, «художественная» версия пребывания Михаила Булгакова «на берегах Терека». Рассказы Т.Н. могли разрушить так тщательно выстроенный им, дорогой его сердцу сюжет. Тогда, в 1978—1979 годах, я получила от Д.А. Гиреева несколько писем. Инициатором переписки был он. Задавал вопросы. Писал: «Само собой разумеется: если где-либо я использую Ваши сведения в научных публикациях, то со ссылкой на Вас». Признаюсь, у меня не было большого желания делиться неопубликованной информацией с посторонним человеком — у меня шла книга. Но что поделаешь, коллега спрашивает — и на все вопросы я терпеливо и четко, хотя и кратко, отвечала. И что же, спросит читатель, обещал дать ссылки и не дал? Нет, дорогой читатель, гораздо хуже: Гиреев не воспользовался информацией из моих писем — она противоречила сочиненному им сюжету. Впрочем, даже на опубликованные мои работы он ссылается в своей книге своеобразно. Вот ссылка на статью в «Социалистической Осетии»: название газеты, год, номер — все на месте, но кто автор статьи — не указано. Ссылка на рассказ Булгакова «Красная корона», опубликованный в журнале «Аврора» в 1977 году. Название журнала, год, номер, даже страница — все проставлено. Кроме одного: о том, что это моя публикация — молчок. Еще? «В нашей работе, — пишет о себе во множественном числе Гиреев, — довольно широко используются данные <...> фельетона "Неделя просвещения", опубликованного во владикавказской газете "Коммунист" 1 апреля 1921 г.». Что же удивительного, скажет читатель. Владикавказская газета, Гиреев там, во Владикавказе, то бишь, городе Орджоникидзе, ее нашел, цитирует... Увы, дорогой читатель, этот фельетон Булгакова Гиреев нашел не во Владикавказе, а в московском журнале «Юность», в моей публикации. По-видимому, на Северном Кавказе этот номер газеты не сохранился. По крайней мере, найти его там пока не удалось. Я разыскала его в Москве — чудом или, если хотите, по счастливой случайности — в газетном подвале библиотеки бывшей Академии общественных наук, в том, может быть, единственном месте, где он затаился. (Причем у этой истории было странное продолжение: после выхода журнала в свет, решив еще раз просмотреть оригинал, я снова побывала в том самом газетном подвале. Подшивку мне выдали. Листа с «Неделей просвещения» в ней уже не было, и больше я его не видела никогда.) И еще из той же серии. О другом произведении раннего Булгакова Леонид Паршин замечает: «Гиреев указывает, что рассказ "Дань восхищения" был опубликован в "Кавказской газете" (Владикавказ) 5 февраля 1920 года, однако не сообщает места хранения газеты, и это, таким образом, трудно проверить». Не трудитесь проверять. «Указание» Гиреева восходит к моей статье, опубликованной в том же журнале. Видите ли, в отделе рукописей «Ленинки», в булгаковском фонде, сохранялись три маленьких фрагмента рассказа, собственноручно вырезанные писателем из газеты. Название рассказа было известно — из булгаковского письма. Название и дата газеты оставались неизвестными. Тем не менее, рассмотрев уцелевшие кусочки, я предположила по характеру шрифтов, что это «Кавказская газета», а по уцелевшим фрагментам объявлений на обороте вычислила вероятную дату — 6 или 7 февраля 1920 года. В статье отметила, что «самый экземпляр "Кавказской газеты", несмотря на упорные розыски в библиотеках и архивах страны, мне найти не удалось». Фантазия Гиреева-беллетриста радостно хватается за это не удалось. А если сделать вид, что ему-то удалось? Чуть-чуть передвигается дата: не колеблющееся 6-е или 7-е февраля, но твердо: 5-е! Теперь никаких сомнений! Доверчивый читатель прямо-таки видит газету в гиреевских руках... А может быть, она и вправду в его руках? Вот Гиреев пересказывает найденный им булгаковский текст: «Дом, что на углу Крещатика и Прорезной. Откуда-то стреляют. Со стены сыплются куски штукатурки. Николка жмется к забору...» Дочитав до слова забор, я, увы, понимаю, что Булгаков тут ни при чем. Не было в Киеве «на углу Крещатика и Прорезной» никакого забора. Эти прекрасные каменные здания на обоих углах Прорезной улицы при ее впадении в Крещатик, запечатленные еще на дореволюционных фотографиях и в этом самом виде существовавшие до великой войны, я помню с детства. И Булгаков этот перекресток знал. Он вообще, в отличие от Гиреева, очень хорошо знал Киев, вдоль и поперек исхоженный его ногами. Не нашел Девлет Азаматович «Кавказскую газету» — ни за 5-е, ни за 6-е, ни за 7-е февраля 1920 года, и полный текст рассказа «Дань восхищения», как ни печально, доныне неизвестен. У книги Гиреева подзаголовок: «Документальная повесть». Такое определение обыкновенно предполагает, что в основе повести факты и документы, в меру писательского таланта расцвеченные воображением. Но здесь указание жанра — литературный прием. В основе повести вымысел, для ощущения достоверности украшенный документами. Чистой воды беллетристика, загримированная под документ. В качестве сюжета Гиреев использовал рассказ Михаила Булгакова «Красная корона». В рассказе младший брат героя уходит в белые войска; «старуха мать» умоляет старшего сына найти и вернуть его; и старший разыскивает и находит младшего — перед последним боем; и отправляет его в этот последний — в этот самый последний — бой, и младший погибает у него на глазах, а старший теряет рассудок. Для Булгакова «Красная корона» — очень личная, почти интимная проза. Он был уже на Северном Кавказе, когда в Киеве в конце 1919 года отступающими деникинцами были мобилизованы и увезены — как потом оказалось, навсегда — его младшие братья Николай и Иван. В течение двух лет он ничего не знал о них, и девятнадцатилетний Николай, который станет прототипом бессмертного Николки в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных», приходил в снах, всегда окровавленный, и Булгаков просыпался с замиранием сердца и с отчаянием думал, что брат убит. Жестокая боль утраты, смешанная с мучительным чувством вины (мы всегда в ответе за тех, кого любим), перелилась в рассказ «Красная корона». От пережитой боли Булгаков не мог вполне уйти даже тогда, когда оказалось, что братья живы. И в последней главе «Белой гвардии» Елене снится окровавленный Николка: «В руках у него была гитара, но вся шея в крови, а на лбу желтый венчик с иконками. Елена мгновенно подумала, что он умрет, и горько зарыдала и проснулась с криком в ночи...» И позже, в повести «Тайному другу» (1929), снова всплывают эти сны и образ погибшего на войне девятнадцатилетнего брата. Но к собственно биографии Булгакова, как видите, рассказ отношения не имеет. Этот сюжет и натягивает Гиреев на биографию Михаила Булгакова. Натягивает, хотя трещит по швам сюжет, в котором Булгакову приходится играть роль «старшего брата», «старухой матерью», отправившей его на поиски «брата Коли», становится Варвара Михайловна Булгакова. А убитый Коля? Ну это, разумеется, Николай Булгаков. Правда, зная, что Николай не погиб, а эмигрировал (к моменту сочинения повести это уже известно), сочинитель сохраняет ему жизнь. Получивший смертельное ранение (дословно цитируется рассказ «Красная корона», где у погибшего снесена верхняя часть черепа) младший брат остается жив, поскольку перевязан счастливо случившимся тут же старшим. В повести есть имена реальные — прежде всего, имя писателя Михаила Булгакова. Есть и сочиненные имена. Приведено несколько архивных документов: две-три выписки из Государственного архива Северной Осетии, две-три — из фонда Юрия Слёзкина в ЦГАЛИ. Есть и псевдоотсылки. Так, автобиографическую повесть Михаила Булгакова «Записки на манжетах» Гиреев цитирует не по опубликованному тексту, а по машинописной копии, имеющейся в отделе рукописей «Ленинки». Дает подробную отсылку к архиву. Но особенность в том, что рукописи «Записок на манжетах» нет — не сохранилась рукопись, не обнаружена. «Записки» дошли до нас только в публикациях, с которых и сделана попавшая в архив копия. В таком случае ссылаться следует не на копию, а на исходный, печатный, имеющийся в библиотеках текст. Тогда зачем здесь ссылка на архив? Вероятно, для авторитетности прежде всего. Но главное, затем, что Гиреев цитирует «Записки на манжетах» вольно, украшая прозу классика своими собственными вставками. Ссылка на недоступный читателю архив позволяет сочинителю делать вид, что это не выдумка, что там, в загадочных тайниках архивов, есть иные, никому, кроме Д.А. Гиреева, неизвестные варианты булгаковских строк... Немногие подлинные документы в «документальной повести» перемежаются документами сочиненными. Приводятся никогда не существовавшие письма. Приведен текст (текст!) будто бы сохранившихся, будто бы собственноручно Булгаковым написанных тезисов к докладу о Пушкине. Как уверенно: «Довольный результатами своего труда, Булгаков еще раз пробежал глазами листки, исписанные размашистым почерком». Хотя результатами своего труда в данном случае был доволен всего лишь подлинный сочинитель тезисов — Д.А. Гиреев. И бесконечны исповедальные монологи героя, написанные отнюдь не булгаковским языком... Перед выходом своей книги Гиреев интригующе писал мне: «Много привожу новых материалов из архивов, его деловые письма (владикавказские), материалы белогвардейских архивов и газет». Мне не удавалось выйти на белогвардейские архивы. Я тщетно искала подшивки кавказских газет той поры с канувшими в небытие ранними фельетонами Булгакова. («Фельетоны мои шли во многих кавказских газетах», — писал Булгаков близким в феврале 1921 года.) На моем столе разбухала папка с письмами, отправленными и полученными, — моя напрасная переписка с архивами и библиотеками юга России. Туда нужно было бы съездить — ведь если эти газеты сохранились, то они все в закрытых «спецхранах», по почте не продерешься. Но ехать в эти учреждения без весомого документа было бесполезно — даже разговаривать не станут, а такой штуки, как командировка из популярного журнала, больше не подворачивалось. И я с нетерпением ждала выхода книги Гиреева главным образом по этой причине. Увы, ни материалов «белогвардейских архивов», ни «деловых» писем Булгакова в ней не оказалось. Гиреева несло на крыльях фантазии... Помните, в «Жизни господина де Мольера»: «Дамы пишут трогательно, с этим ничего уж не поделаешь!.. Кто пишет трогательнее, чем дамы? Разве что иные мужчины». Трогательнее, чем Гиреев, написать невозможно. В его «документальной повести» столько слез, что местами хочется отжать повесть над тазиком. «Сестры встретили его со слезами... Мать билась в истерике... Немного придя в себя и узнав старшего сына, она заплакала тихими слезами и поманила его к себе. Он упал на колени у самой кровати...» (с. 22). «Мать и сестры все рыдали...» (с. 23). «Михаил Афанасьевич без боли сердечной не мог... глядеть на ее заплаканное лицо...» (с. 24). «Варвара Михайловна вошла в столовую, увидела пустые места за столом... и разрыдалась» (с. 29). «...Утирая слезы, Татьяна Николаевна...» (с. 36). «Варвара Михайловна прижимала листок к груди, горячие слезы катились по ее желтым щекам...» (с. 129). И даже фельдшер Демьян Лукич из «Записок юного врача» Булгакова, являющийся герою в воображении, «смахивает рукавом халата слезу» (с. 30). Герой обращается к своей матери так: «"Что случилось, матушка?" — Она держала в руке букет свежей сирени, на губах — добрая улыбка...» Хотя из опубликованных писем Михаила Булгакова уже было известно, что он называл свою мать мамой. Она же о своем покойном муже говорит как о батюшке: «Расплакалась... Вытерла слезы и подняла голову. — "Хорошо помню, как в этот день батюшка твой Афанасий Иванович, царство ему небесное, цветы принес..."» (с. 28). Может быть, сочинитель полагал, что отец М.А. Булгакова, профессор Духовной академии, литератор и статский советник, был еще и священником («батюшкой»), а жена его — попадьей («матушкой»)? Варвара Михайловна, как известно, отлично образованная и свободно говорившая по-французски, у Гиреева произносит — «с дрожью в голосе» — такие речи: «Душа моя в болестях великих... Истерзалась я думами тяжкими... В юдоли скорби и тревог пребываю...» (с. 13). О ней же: «...голова стала седой и все подергивалась» (с. 13); «...она уже старухой стала» (с. 35). И это как раз в ту пору, когда Варвара Михайловна только что вышла замуж за доктора Ивана Павловича Воскресенского, человека еще молодого, давно влюбленного в нее и женившегося впервые. А Татьяну Николаевну сочинитель отправляет на похороны ее матери — «на крыше вагона», в Саратов. Хотя реальная мать Татьяны была жива и в дальнейшем прожила еще сорок с чем-то лет. Но совершенно неподражаемо рассказывает Девлет Азаматович о том, как случилось, что герой, которого зовут Михаилом Булгаковым, занялся литературой. Оказывается, некая Татьяна Павловна, «стройная брюнетка лет тридцати пяти, с пышной прической и большими темными глазами» (с. 53), сказала: «...раз его тянет в литературу и он начинает писать, значит, у него талант. Такое богатство зарывать в бинты и склянки от лекарств — великий грех...» (с. 58). Она даже пообещала «все устроить»: по ее просьбе «полковник Федосеев», который стоит «во главе нашей газеты», позвонит владикавказскому коменданту «и все будет сделано». А вы... — обращается она к герою (которого зовут Михаилом Булгаковым). — «Вы лучше закройтесь в своей комнате на два рождественских дня и напишите что-либо для газеты. Ведь у вас столько впечатлений» (с. 59). И, представьте, вняв этим словам, герой становится писателем. Через несколько дней он просыпается на рассвете. «Вскочил. Быстро умылся и сразу сел за письменный стол. Через два часа рассказ "Дань восхищения" был готов» (с. 62). Не знаю, как вас, дорогой читатель, а меня особенно умилило это умылся... Когда-то, когда я была маленькая и коммунальная квартира затихала по вечерам, нянька доставала из-за печки в кухне любовно припрятанную книжку без обложки и первых страниц и при свете тусклой лампочки под потолком принималась с упоением ее читать. Было давно утрачено название книжки, но няньку это не смущало. Она почтительно называла книжку так: роман. С ударением на первом слоге. Гиреев сочинил роман... Полемизировать с романом мне казалось невозможно. Ну, неловко, нелепо. Полагала, читатели сами разберутся. Тем более готовилась к выходу моя книга и слишком уж многое в ней не совпадало с рассказами Д.А. Гиреева. Против ожидания булгаковеды приняли «На берегах Терека» с полным доверием. Разноречия с моей книгой были замечены и трактованы отнюдь не в мою пользу. Яков Соломонович Лурье (булгаковед настолько авторитетный, что его и в глаза и за глаза все называли именно так — по имени-отчеству), рецензируя мою книгу и с удовлетворением отметив, что это «первая в советской научной литературе книга, посвященная творчеству» Михаила Булгакова, тем не менее к моей реконструкции событий ранней биографии Булгакова отнесся скептически; зато с явным удовольствием привел — как заслуживающий уважения и внимания — сюжет из «документальной повести» Гиреева: «Дагестанский писатель Девлет Гиреев (на самом деле Д.А. Гиреев был русским писателем и доцентом на кафедре русской литературы в Северо-Осетинском университете. — Л.Я.) рисует довольно романтическую историю: в добровольцы (к белым) пошел младший брат М. Булгакова Николай, и мать взяла с Михаила торжественную клятву отыскать брата; Михаил отправился на поиски». А В.В. Петелин к моей информации и вовсе отнесся иронически. Петелин уверен, что сочиненные Гиреевым письма — подлинны, и сочиненные Гиреевым персонажи — достоверны, и то, что за Булгаковым, когда его свалил тиф, ухаживает загадочная Татьяна Павловна (та самая «стройная брюнетка лет тридцати пяти», надоумившая Булгакова стать писателем), — не вызывает сомнений. С недоумением приводит Петелин фрагмент моей беседы с Т.Н. Замечает недоверчиво: «По словам Л. Яновской, Татьяна Николаевна все время пребывания Булгакова на Кавказе была с ним вместе. Более того, и во время болезни его тифом она все время была с ним». А далее возвращается к вдохновенным фантазиям Девлета Азаматовича, продолжая пересказывать их. Со временем оказалось, что сочинение Гиреева — не казус, а явление. Огромные «документально-художественные» романы о Михаиле Булгакове один за другим выходят на книжный рынок. «Рыцарь, или Легенда о Михаиле Булгакове» Валерия Есенкова (1997). «Любовь Михаила Булгакова» Варлена Стронгина (2000). И т.д., и т. д. Они неизменно встречают восторженный прием критики. И столь же «документально-художественные» сочинения в периодике соперничают с ними. Гиреевщина стала традицией. ; Михаил Булгаков На главную Даты жизни и творчества Биография О Булгакове Круг общения Интересные факты Цитаты Фильмы о Булгакове Сочинения «Мастер и Маргарита» «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» «Собачье сердце» Иллюстрации Воспоминания о Булгакове По следам Булгакова Публикации Фото Экранизации Аудиокниги Булгакова Память Ссылки Контакты Вернуться к Л.М. Яновская. Последняя книга, или Треугольник Воланда Как Лев Сибиряков превратился в Баттистини Итак, зимою 1980—1981 года ту же информацию, которая не устраивала Гиреева в моих письмах, он обнаружил в письмах Т.Н. Кисельгоф. И беда была не в том, что его книга уже вышла и до следующего издания поправки в нее не внесешь. Беда в том, что в сочиненной им истории что бы то ни было исправить было невозможно. Письма Татьяны Николаевны Гиреев сохранил. В гости, как уже знает читатель, не заехал. Это был последний год жизни Т.Н., и она где-то в глубинах своего подсознания знала это. Прошлое, взбудораженное литературой, расспросами, письмами и визитами булгаковедов, наваливалось на нее. Оно тяготило ее, не желало уходить в небытие. Поэтому она писала мне: приезжайте! Я не приехала. Поэтому же она потянулась к Гирееву. Может быть, то, что в его сочинении раздражало меня, ей казалось трогательным («Ты ли, Тасенька, что с тобой?» — «Если бы знал ты, Мишенька, что я пережила...»). Может быть, вульгарная сентиментальность («Мать и сестры все рыдали»), которую я воспринимала как пошлость и безвкусицу, ее умиляла. Иногда простодушный читатель и простодушный зритель всем сердцем принимают плохую прозу или плохое кино, видя в них то, чего в них нет, и наполняя условные, ходульные коллизии своими истинными, глубокими, отнюдь не условными переживаниями. Но и Гиреев не пришел. Весною 1981 года она тяжело проболела гриппом. Писала мне: «...Помогла мне моя соседка Анна Иосифовна, она просила передать Вам привет. Я уже поправляюсь, больше не лежу, но слабость не дает мне ничего делать, а я к этому не привыкла. У нас в этом году зимы не было, дожди и очень сильные ветры...» (1981, 19 марта). В последних ее письмах заметно слабеет и становится неразборчивым почерк, все чаще она едва до половины дописывает слова. Где-то в эту пору у нее появляется утомительная Чудакова — очень холодный, настойчивый и почему-то имеющий большие права человек. И когда возникает со своим магнитофоном Леонид Паршин, старая женщина уже совсем беззащитна... Все мы используем какие-то приемы, чтобы расположить к себе человека, которого очень хочется разговорить. Паршин сыграл роль бедного студента. Было ему лет около сорока, но — небольшого роста и субтильного сложения — ей он показался трогательно юным, двадцатилетним — студент! И одет он был по последней моде — тогда носили что-то тесное и, кажется, даже рваное. До Туапсе эта московская мода не дошла, и старушка решила, что у бедного юноши нет денег на приличный костюм. На этот раз никаких намеков на ресторан, конечно, не было. Разворачивался совсем другой сюжет. Но похоже, что по-настоящему счастлива она была именно теперь. Ведь мы все дорожим не теми, кто тратит на нас внимание, силы или средства, а теми, кто нам обходится дороже всего. «Каждое утро, — пишет Паршин, — меня ждала чашка кофе с коньяком, завтрак и какие-нибудь сладости. А ведь она получала 28 рублей в месяц. В месяц! В перерывах между записями я с каким-то особым удовольствием бегал в магазин за хлебом и другими мелочами. Тогда она доставала потертый кошелек и со строгим видом пыталась отсчитать мне потраченную мелочь. <...> Было видно, что и в бесхитростный обед вложено великое старание, а на столе всегда появлялась бутылка столового вина». Надеюсь, что интервьюер был достаточно тактичен и сделал все, чтобы не оставить брешь в ее бюджете; для него расходы на ее скромный стол действительно были мелочью. И если бы он был чуть профессиональнее как исследователь... если бы не смотрел на Т.Н. как на счастливую карту в своей игре на успех... записям его цены бы не было. По-видимому, это была ее последняя нежность, последний вздох ее старого сердца. Женщина была благородна, добра, но очень одинока. И в магнитофонных записях Паршина заговорила с интонациями, которые так нравились ее собеседнику и которых я у нее не слыхала. Совсем недавно она писала Гирееву: «Уважаемый Девлет Азаматович! Большое Вам спасибо за такое теплое письмо, оно согрело мою старость. Ваша книга с дарственной надписью для меня — очень большой подарок. Конечно, кое-какие неточности Вы допустили, но... это ведь неважно — писатель имеет право на творческое отношение к материалу...» (1980, 3 декабря). «Дорогой Девлет Азаматович! Откровенно говоря, мне не просто перенестись в прошлое, тяжело бывает листать свою жизнь, и дело не только в том, что приходится напрягать свою память, а... тяжело сознавать тот печальный факт, что жизнь прожита, что близких, родных уже нет. Меня, кстати, многие атакуют письмами, просят писать, кое-кто приезжает, но... Очевидно, Вы завоевали мои симпатии своей интересной книгой, которая так живо мне напомнила мое прошлое, и своими задушевными письмами, поэтому я Вам так подробно пишу» (1981, 8 февраля). А три месяца спустя Паршин записывает ее слова: «Вы знаете, когда я прочитала эту книгу (речь о книге Д.А. Гиреева. — Л.Я.), то прямо пришла в ужас! Там такое понаписано, чего никогда не было. Я возмущалась, написала ему письмо». И далее, по пунктам разобравшись с Гиреевым и осторожно обойдя Чудакову (с Мариэттой Омаровной Паршин предпочитает не связываться), Т.Н. в его записях неожиданно принимается за меня. Я уже больше не «милая Лидия Марковна», как она называла меня в письмах до магнитофонного наезда Паршина, — теперь пренебрежительно: «эта самая Яновская»... Под напором гостя, который ей, незащищенной, кажется милым и преданным, ее привычный самоконтроль воспитанного человека отступает, смешивается важное и случайное, вкус изменяет ей и на первый план выступает то, что до сих пор для нее было невозможно, — сплетня... Паршин рассказывает, что свои магнитофонные записи с Т.Н. он вел в течение двух недель по десять-двенадцать часов ежедневно. А ведь Татьяне Николаевне почти девяносто, и вряд ли перегрузки способствуют безукоризненной адекватности ее рассказа. Но профессионализм в булгаковедении давно вытеснен агрессивным любительством. Нет культуры исследования — и считается, что ее и не нужно, этой культуры. Нет того, что в науке называется школой, и считается, что не нужно никаких школ. «Я не литературовед, и не обязан выполнять ваши правила», — заносчиво втолковывал мне очень успешный и даже в научном журнале публиковавшийся булгаковед (тот самый, что в начале этой книги назван господином Г.). Утрачен обычай ссылаться на источник информации. И желтая пресса, которая должна бы существовать отдельно, в булгаковедении давно смешалась с тем, что считается серьезной литературой. Что же удивительного, что в записях устных свидетельств царит бесцеремонность? А ведь как бы вы ни записывали интервью — быстрым карандашом или на магнитную ленту (быстрый, приблизительный, хранящий тепло вашей руки карандаш иногда записывает точнее, чем отчужденная магнитная лента); и работаете ли вы для славы, доходов или просто чтобы увидеть и понять, — в любом случае с чужой памятью (как и с рукописью в архиве!) нужно работать осторожно. Материал, с которым вы столкнулись, неповторим. Бойтесь загубить, закрыть источник. Как в любой профессии, здесь существуют определяющие профессионализм правила, и первое из них: при сборе живой информации — как и в работе с архивными рукописями! — необходимо тщательно подготовиться, заранее изучив все, что можно заранее изучить. Ибо только в этом случае вам, может быть, откроется истина... Паршин и не думал готовиться. Он был уверен, что изучать ничего не надо (пусть дураки-специалисты изучают), что он и так, в пику всему миру, добудет уникальную информацию, тем более что у него отличный магнитофон. А потом еще — сам придумал! — пригласит за отдельную плату нотариуса, который удостоверит все своими печатями. Пусть попробуют потом специалисты поспорить с нотариальной печатью! И полученные ответы падали на неподготовленную почву, густо прорастающую сорняком. Ибо что же нотариус? Нотариус может всего лишь подтвердить чью-то подпись; устанавливать истину, литературную, историческую или биографическую, — не его специальность. Тут надо сказать, что с Л.К. Паршиным я познакомилась уже после смерти Т.Н. Когда она вдруг перестала отвечать на мои письма, мне пришло в голову самое простое — что ей уже трудно писать. И только после ее смерти узнала, что Паршин, очаровав ее, прежде всего взял с нее слово не сообщать мне о нем и его записях. Она не умела ни хитрить, ни умалчивать и предпочла не писать совсем. А к моменту знакомства с Паршиным его имя и что-то о его записях мне уже было известно — от Любови Евгеньевны Белозерской. «Приходил ваш друг Паршин», — сказала она однажды. «А кто это — Паршин?» — поинтересовалась я, впервые в жизни услышав такую фамилию. «Как кто? — изумилась Любовь Евгеньевна. — Он же сказал, что он ваш друг!» Потом Паршин возник самолично в телефонной трубке и пригласил меня на какой-то литературный вечер. Я охотно шла на встречи с булгаковедами, мне все казалось, что я найду в них что-то интересное, и мы договорились встретиться у метро. В метро, однако, ехать не пришлось: у обочины стоял его собственный автомобиль, по моим тогдашним понятиям неслыханное богатство. А едва мы сели в машину, произошло неожиданное: мой новый знакомый, только что на площади у метро говоривший со мною естественным и любезным тоном, внезапно сменил интонацию на вызывающую до хамства. Я поняла, что он меня провоцирует, и подумала, что у него в машине магнитофон... Люди моего поколения были привычно осторожны. Поэтому я не вспыхнула и не стала ответно хамить, а сразу же перешла на спокойный-спокойный, непробиваемо спокойный тон, без необязательных высказываний и ненужной информации. И в дальнейшем, общаясь с Паршиным (а мы были знакомы в течение нескольких лет), едва в его речи возникали провоцирующие ноты, настораживалась, переходила на улыбчиво-любезный тон, и сбить меня с этого тона было невозможно. Догадка, вероятно, была верна. Потом кто-то из булгаковедов сказал мне, что с Паршиным нужно осмотрительно говорить по телефону: у него к домашнему телефону всегда подключен магнитофон и никто не знает, как он потом использует свои записи. (Отмечу, что в булгаковедение — прямо при возникновении булгаковедения, в конце 60-х, потом в начале 70-х годов — вездесущим КГБ сразу же были введены «свои». Их нетрудно было вычислить, и, вычисляя, я, по-видимому, не ошиблась. По крайней мере один из этих ребят, не названный, но вполне узнаваемо описанный мною в «Записках о Михаиле Булгакове», счел необходимым поблагодарить меня в письме за то, что в столь щекотливой ситуации я не назвала его имени. Так вот Паршин к их числу не принадлежал; гэбэшникам, с которыми был знаком, хамил не меньше, чем всем прочим, за что в конце концов даже загремел в заключение, правда, на не слишком долгий срок; а его тайные записи и прочие непредсказуемые поступки следует отнести исключительно за счет дурного характера: мама у него была «разведчицей» и заслуженным деятелем ГБ.) В этот же вечер первого знакомства, предвкушая эффект и не сомневаясь, что теперь, когда Т.Н. нет в живых, я уже ничего не смогу ни проверить, ни оспорить, Паршин показал мне несколько машинописных страниц из своей будущей книги. На первой же странице предложенного фрагмента обозначилось мое имя: «Л. П. А Яновская пишет, что Булгаков фотографии артистов собирал... Т. К. У него только одна фотография была баритона какого-то, на столе стояла». «Учтите, это заверено нотариусом», — сказал Паршин, пока я пробегала глазами текст. «Да хоть сто нотариусов, — откликнулась я. — Я такого вздора никогда не писала». — «Ну, как же, — заметался Паршин, — а в статье...» Он назвал статью. «Статья опубликована, в ней этой чепухи нет». — «Но я же читал, читал... Где же я это читал?» — «Вот и ищите там, где читали», — сердилась я, но неумолимости мне хватило не надолго, и я шепнула, смягчаясь: «Посмотрите у Бурмистрова...» — «Конечно! — вспомнил Паршин. — Я исправлю...» Но тут уже удивилась я: «Как же вы исправите? Это ведь записано на магнитной ленте. И нотариальная печать стоит». «Так я не текст Т.Н. буду исправлять, — спокойно сказал мой собеседник. — Я свой вопрос исправлю. Свой-то я имею право!» На этот раз я усмехнулась мысленно: сколько же там еще «исправлено» вопросов, чтобы подогнать к ним желаемые ответы? Прелюбопытнейшая же история этих двух проходных реплик состояла вот в чем. Весною 1968 года, то есть за много лет до того, как я познакомилась с Т.Н., Надежда Афанасьевна Земская, сестра Булгакова, рассказывала мне, что у Булгакова-гимназиста была фотография артиста Льва Сибирякова и будущий писатель очень гордился и фотографией и автографом певца. Лев Сибиряков (на самом деле Лейб Спивак, выходец из еврейского местечка, учившийся пению сначала в Одессе, потом в Италии) был обладателем великолепного баса — так называемого высокого баса. В середине 1890-х годов пел в Ла Скала, в 1909—1921 — солист Мариинского оперного театра в Петербурге, в эти же годы неоднократно выступал и в московском Большом. А в 1900-е годы — в гимназические годы Михаила Булгакова — с успехом гастролировал в южных губерниях России и был очень популярен в Киеве — выступал здесь с концертами и пел в оперных спектаклях. В 1906 году вошел в состав труппы Киевского оперного театра. Влюбленному в оперу Михаилу Булгакову в это время пятнадцать лет. Он даже мечтает (как утверждала позже его сестра Надежда) стать оперным певцом. Репертуар Льва Сибирякова чрезвычайно обширен, и не на последнем месте в этом репертуаре — Мефистофель в «Фаусте» Гуно. Пел ли Лев Сибиряков Мефистофеля в Киеве? Документальных данных об этом у меня нет — о Сибирякове вообще удалось собрать крохи информации. Но известно, что он был прославленным Мефистофелем на сцене Мариинского и в Большом. Известно также, что «Фауста» в Киевской опере ставили постоянно, и Булгаков в юные годы гордился тем, что слушал эту оперу не менее пятидесяти раз. Поэтому допущение, что Булгаков слушал Сибирякова в роли Мефистофеля, можно считать более чем допущением. Имя Льва Сибирякова для меня впервые прозвучало из уст Надежды Афанасьевны. Никогда раньше я не слышала этого имени. Неудивительно: Сибиряков не был общественно значимой фигурой (как, скажем, Шаляпин); он эмигрировал в 1921 году, но эмиграция его прошла тихо, никем особо не замеченная — уехал на гастроли и не вернулся; потом, до конца дней, преподавал в Варшавской консерватории. Советская печать не писала о нем, и даже в «Театральной энциклопедии» (1961—1967) его имя можно найти не в основных томах, а в тоненькой тетрадке дополнительного тома (1967) — несколько строк, без фотографии. Естественно, при первой же возможности я попыталась расспросить Татьяну Николаевну о певце и его фотокарточке. Оказалось, что она не помнит этого снимка, а имя Льва Сибирякова ей ничего не говорит. Так ярко памятный и Михаилу Булгакову, и его сестре Надежде, артист прошел мимо внимания Т.Н.: по-видимому, в Саратове, городе ее юности, он не гастролировал. И фотография, должно быть, стояла на столе у Булгакова-подростка, а потом исчезла, поэтому сестра Надежда помнила ее, а Татьяна Николаевна — нет, не помнила. Может быть, даже не видела эту фотокарточку и впервые услышала о ней от меня... Тем временем упоминание о певце появилось в моей журнальной статье, привлекло внимание А.С. Бурмистрова, и Бурмистров (сославшись на статью) пересказал это так: «Известно, что Михаил Булгаков любил и ценил артистов, собирал их фотографии. В частности, у него хранился портрет певца Льва Серебрякова — подарок артиста с дарственной надписью». Собирал ли гимназист Булгаков фотографии артистов? Сомнительно. Не менее сомнительно, что фотокарточка была «подарком артиста». Обычно такая фотография, сделанная в популярном ателье (если в Киеве — то на Крещатике), выставлялась в витрине фотографа, ее можно было купить, и актер, как правило, не отказывал поклоннику в просьбе запечатлеть на ней свой автограф. Очень популярные снимки тиражировались типографски и продавались в виде фотооткрыток. Судя по характеру надписи, сделанной Сибиряковым (см. ниже), мальчик Булгаков не просто подошел к артисту — мальчик разговаривал с артистом, может быть, кратко, но восторженно, и даже успел поделиться своей мечтой. Единственный фотоснимок Льва Сибирякова я нашла в Интернете. Это именно открытка: Лев Сибиряков в роли Собакина в опере Римского-Корсакова «Царская невеста». Фотография сделана Д. Марковым (Киев, Крещатик, 6). На снимке видно, что у артиста правильные черты лица, высокий рост и великолепная осанка, что для баса неудивительно. Может быть, эта фотография и была в руках у гимназиста Булгакова? Или все же существует и будет когда-нибудь найден снимок Сибирякова в гриме Мефистофеля? Пытаясь вспомнить и так и не вспомнив Сибирякова, Т.Н. вдруг стала рассказывать: «А над столом у Булгакова висел самодельный портрет Мефистофеля из оперы "Фауст"... Сам сделал портрет... Нарисовал сам...» — «Он рисовал?» — заинтересовалась я. «Нет, он не рисовал. Но как-то сделал... Перевел, что ли, откуда-то, скопировал, одним словом сделал». А что же Паршин? А Паршин ссылку Бурмистрова на мою статью, как говорится, усёк, в саму статью заглядывать не стал, хотя она, эта статья, как и все мои публикации тех лет, была тут же, у Т.Н., под рукою. Небрежно пересказал, как запомнилось. Т.Н., насколько усвоила мой рассказ, кое-как поправила... Короче, в детстве игра такая была, называлась испорченный телефон. Теперь, листая книгу Паршина, вижу свое имя и на соседних страницах: «Л.П. Яновская пишет, что она (речь о Варваре Михайловне Булгаковой. — Л.Я.) на рояле играла. Т.К. Не знаю, никогда не слышала». «Л.П. Яновская пишет, что Булгаков еще пел, у него баритон был. Т.К. Да, но только он у него быстро пропадал. Он мог только несколько нот взять и больше уже не мог». Ужасно плавает «эта самая Яновская», не правда ли? Пишет и пишет, плохо зная предмет, и Татьяна Николаевна, свидетельница и участница событий, вынуждена — спасибо Паршину! — ее все время поправлять. Но вот не странно ли, что эта Яновская вообще свидетельствует о столь давних событиях? Ну, конечно: чуть-чуть передергивает Паршин. Умалчивает, что я отнюдь не свидетельствую, что я пересказываю свидетельство Надежды Афанасьевны Земской, сестры писателя. Пересказываю действительно с большим доверием, поскольку знаю, что в детские и юношеские годы брат и сестра очень дружили. И, что важно, привожу с четким указанием источника информации: «Младшая сестра Михаила Булгакова, покойная Надежда Афанасьевна Земская, с которой в юности он был очень дружен, рассказывала мне (привожу по записям, сделанным семь лет тому назад): "У нас в доме все время звучала музыка. Еще отец играл на скрипке. Прекрасной пианисткой была мать. <...> Михаил Афанасьевич музыке почти не учился, но на пианино играл хорошо — большей частью из "Фауста", из "Аиды", из "Травиаты". Пел. У него был мягкий, красивый баритон. В школьные годы он мечтал стать оперным артистом. На столе у него стоял портрет Льва Сибирякова — очень популярный в те годы бас — с автографом: "Мечты иногда претворяются в действительность"». Как сказано выше, эти записи я сделала весною 1968 года; процитировала их в печати семь лет спустя, когда Надежды Афанасьевны уже не было в живых; а еще позже, в 1988 году, вышли в свет воспоминания Н.А. Земской о детстве, собственноручно изложенные ею в виде письма к К.Г. Паустовскому и датированные 1962 годом: «Мы увлекались оперой, серьезной музыкой и пением. С детства мы привыкли засыпать под музыку Шопена: уложив детей спать, мама садилась за пианино. Отец играл на скрипке и пел... <...> У Михаила Афанасьевича был мягкий красивый баритон. Брат мечтал стать оперным артистом. На столе у него, гимназиста, стояла фотографическая карточка артиста Киевской оперы Льва Сибирякова — с надписью, которую брат с гордостью дал мне прочесть: "Мечты иногда претворяются в действительность". Михаил Афанасьевич играл на пианино увертюры и сцены из всех своих любимых опер... <...> Пел арии из опер. Особенно часто он пел все мужские арии из "Севильского цирюльника" и арию Валентина из "Фауста", эпиталаму из "Нерона"». Ничего не скажешь — в собственном изложении Надежды Афанасьевны красочней и ярче. Мой пересказ суховат. Но неточностей и передержек в нем нет. Информация подлинная — от Н.А. Булгаковой-Земской. Когда Паршин записывал Татьяну Николаевну, собственный рассказ Н.А. Земской ему не был известен. Но уже несколько лет спустя, когда свои записи, обильно украшая их комментариями и внося «поправки» в вопросы, он превращает в книгу, воспоминания Н.А. Земской опубликованы, и Паршин мог бы сравнить мой пересказ с собственным повествованием Н.А. Земской. Он этого не сделал. Ибо, как выяснилось, не доверял не только мне («Под знаком вопроса оказывается и содержание бесед Яновской с Н. Земской...»), но и Надежде Афанасьевне тоже: «...Из предыдущих глав мы знаем о болезни 80-летней Земской и полемичности некоторых ее суждений». Проще говоря, по мнению Л.К. Паршина, Надежда Афанасьевна Земская, с которой он не был знаком, к концу жизни выжила из ума. Основания? В «предыдущих главах», на которые ссылается Паршин, приведено высказывание Т.Н. о Надежде Афанасьевне — с чужих слов, разумеется: у нее «что-то психическое было». И — на том же уровне достоверности далее: «С Надей он (Булгаков. — Л.Я.) в ссоре был, даже не разговаривал... — С чего это? — Не знаю. Мне это Чудакова говорила, что он ее видеть не мог». История с Сибиряковым имела неожиданное продолжение. В интервью с М.О. Чудаковой Татьяна Николаевна будто бы сказала: «Кажется, у него (Михаила Булгакова. — Л.Я.) была даже фотография Баттистини с его надписью». Предваряя свои «литературные записи», Чудакова пишет, что познакомилась с Т.Н. в 1970 году. Это верно в том смысле, что в 1970 году Чудакова Татьяну Николаевну навестила; еще был жив Давид Кисельгоф, твердо поддерживавший Т.Н. в ее решении не пускаться в разговоры о прошлом; поэтому интервью не состоялось. А разговор о фотокарточке с автографом мог произойти не ранее апреля 1975 года (когда Т.Н. впервые узнала о существовании этой фотокарточки). И пожалуй, не ранее 1977-го, когда из моих публикаций Мариэтте Омаровне стало известно, что Т.Н. неожиданно заговорила. И даже не ранее мая 1981-го, когда Паршин, вконец запутав Т.Н. болтовней о баритоне Булгакова, перешел к расспросам о фотокарточке и тут-то в устах Т.Н. возник мифический «баритон». Может быть, Татьяна Николаевна повторила Чудаковой этого «баритона», а потом, расшифровывая свои записи и не разобрав загадочного «баритона», Чудакова со свойственной ей решительностью превратила его в Баттистини. Не исключено, правда, что все эти расчеты ни к чему и Мариэтта Омаровна просто пошутила, испытывая свое могущество и запуская в булгаковедение очередную «дезу». Она права: ее всемирный авторитет непререкаем; оспаривать ее высказывания считается неприличным. В пору моей юности киевляне об одном мощном торговом комбинаторе говорили с почтением: «Х. — это Сталин в торговле!» Мариэтта Омаровна безусловно Сталин в булгаковедении. Так что знаменитому басу Льву Сибирякову, однажды дружелюбно поговорившему со светлоглазым мальчиком, боюсь, придется уступить свое место в биографии Михаила Булгакова великому Маттиа Баттистини, и при этом никого не удивит, что прославленный итальянец надписал своему юному поклоннику фотокарточку на чистейшем русском языке... ; d
Михаил Булгаков На главную Даты жизни и творчества Биография О Булгакове Круг общения Интересные факты Цитаты Фильмы о Булгакове Сочинения «Мастер и Маргарита» «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» «Собачье сердце» Иллюстрации Воспоминания о Булгакове По следам Булгакова Публикации Фото Экранизации Аудиокниги Булгакова Память Ссылки Контакты Вернуться к Е.Р. Меньшикова. Гротескное сознание как явление советской культуры (на материале творчества А. Платонова, Ю. Олеши, М. Булгакова) 1.4. Скоморох из «кромешного» мира Подневольный оборотень Шариков («Вы изволите быть недовольным, что вас превратили в человека?» (С. 281)), представленный вначале как обаятельный протагонист Шарик, вводя антимир в повседневный размеренный быт практикующего профессора, тем самым выворачивая его наизнанку, становится комическим антагонистом, вокруг которого и строится сюжет — выставленный с самого начала на обозрение, читай осмеяние, где он, как полагается сатирам, исполняет свою «козлиную» партию, «с залихватской ловкостью играя» (С. 279) на музыкальном инструменте (балалайка как скоморошьи гусли-перегуды). Словно соткавшееся из воздуха дионисово тело Шарикова откинуло рефлексирующую голову Шарика («Двум богам нельзя служить!» (С. 251)), что символизировало рождение новой сущности («новый организм» (С. 277)) с новым сердцем («самым паршивым из всех, которое существует в природе» (С. 314)). Оборотень вынужден менять облик именно вследствие того, что в него вселяется и завладевает им иная сущность, подчиняя себе и вытесняя все человеческое, и во всех метаморфозах главное значение принадлежит шкуре животного, или какой-то его части . В Шарике, напротив, било через край человеческое, он был ни кем иным как автором, склонным к «оборачиванию» (сущности не затрагивающим), мастером импровизации и стилизации. Шрам на лбу можно рассматривать и как особую метку, по которой определяют оборотня, как знак принадлежности двум мирам, также как и «волчья шерсть» на голове («Почти непосредственно над черными кисточками «должен был выработать новый способ восприятия «чужого», иные стереотипы» . Промежуточное между «своим» и «чужим» Лотман соотносил с «новостью», в которой сочеталось реальное и нереальное, постижимое и непостижимое . Для «отщепенческой» культуры «остранение» как ярмарочная полуправда-полуобман, отражало само состояние «полуотчуждения» и использовалось для выражения своего «полупонимания» чужих ценностей, и потому «сенсация» отщепенца, культурой образованного класса могла восприниматься только как «космическая глупость» (С. 301). В этой обреченной двойственности «отщепенца» причина и следствие народной трагедии, что комическим образом выразилась в «театрализованном» лубке «Собачьего сердца». Помимо растущего самодовольства («Что я, хуже людей?» (С. 280), «такого наглого я в жизнь свою не видел» (С. 295)), отщепенца Шарикова отличает стиль полуграмотной речи («Это уж — извиняюсь» (С. 283), «Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются!» (С. 281), «На польты пойдут» (С. 320)) и страсть к стилю вывесок («Неприличными словами не выражаться» (С. 329)), в котором закрепилось игровое отношение к письменной речи, где в «кривых сплетениях языка» рождались каламбуры, содержащие истины соль, и неслучайно по ним Шарик обучался грамоте, постигая азы жизни. Эту нарочитую «неправильность» речи и можно принять за «балагурство» скомороха из «кромешного мира», возмущенного тем, что его лишают права самовыражения, запрещая его скоморошье речение («Мне по матушке нельзя» (С. 284)). Существо пришло голым и голодным и потребовало одежды и еды. В этом изначальном обнажении указание на исторические корни его — «кромешный мир», в котором голод и нагота неотъемлемая часть, его харизма. И в этом было «разоблачение» того мира, в который он пришел: несколько идеализированный мир сытости и довольства недобитого «буржуя», и который начинает, являясь по природе своей антитезой ему, переиначивать, «выворачивая» себя до последней шерстинки, и человеческие отношения, и предметы его . К теме «разоблачения» реального мира посредством внедрения туда антимира Булгаков вернется в пьесе Иван Васильевич», где в опричное время Ивана Грозного, являющееся само по себе «кромешным миром», попадают «оборотнями» советские граждане, — а сам царь попадает в социализм. В этом сказочном «взаимообмене», когда два «кромешных мира» столкнулись и перемешались, обнаружилась изнанка мира социалистического — скоморошьего. На скоморошество Шарикова указывают его рваные и грязные «ризы», не скрывающее своих соломенных нитей («Пиджак, прорванный под левой мышкой, был усеян соломой, полосатые брючки на правой коленке продраны, а на левой выпачканы лиловой краской» (С. 279))1, но слепящие фальшивым блеском ядовито-небесного галстуха, рубиновой булавки и лаковых штиблет (С. 279), и балаганные присловья («Что я, каторжный?» (С. 283), «Что ж это на самом деле? Чисто как в трамвае. Что вы мне жить не даете!» (С. 281), «У меня морда не казенная!» (С. 300), «...господа все в Париже» (С. 305)) и грубое балагурство, содержащее карнавальную брань («Обыкновенная прислуга, а форсу, как у комиссарши!» (С. 280), «Все у вас как на параде» (С. 297))2. И как скоморох, он «валяет дурака» (С. 284), «ловя руками мутную воду» (С. 293) и «глотая зубной порошок» (С. 301), смешит гротескной пластикой («лег животом в воду и погнал ее из передней обратно к уборной» (С. 293)), подтрунивает над «господами», у которых «все не как у людей», и, гоняя котов, разрушает стены: потоп в ванной грозил наводнением всему дому, и без того сотрясаемого штурмом обывателей и пациентов, и подтачивал фундамент («вода... падала в подвал» (С. 292)). Его самозванство — Полиграф Полиграфович — есть профанирующее прозвище, которое «умный» дурак выискал в советском месяцеслове, дразня само «таинство» Имени, спрятанное в сакральных святцах. В сказочной легкости «преображения»-переименования: «Пропечатал в газете и шабаш» (С. 284) — отражалась нереальность этого кромешного мира «голодных рабов», что заполнял просторы страны, и что малой вошью Шарикова проецировался в повести. И как настоящий скоморох, он узаконил свое звание: прописался на шестнадцати аршинах своего господина, получил документ («лягушачью бумагу» (С. 306)), допущен к трапезе господской, где и освящается на шутовство. На «всешутейших соборах» чрезмерным «питием» отрекались от старого — так «реформой веселья» Петр узаконивал новую власть, и тем самым отвергал от себя обвинения в сатанизме, считая, что «веселье и смех — в природе человека» . А. Панченко, исследуя ситуацию русского культурного дуализма, заметил, что «скоморохи были, в сущности, добропорядочными гражданами: в писцовые их вносят (колдунов и ворожей там нет), за бесчестье устанавливают пеню: за оседлого скомороха — два рубля, ...за странствующего — две деньги», и предположил, что ««иерейство веселья» было чем-то вроде общественной обязанности» . Домовая книга Швондера зафиксировала «гражданина Шарикова», печать милиции узаконила его в правах, обязанности предусматривались учетной карточкой, но как юродивый, он предпочитал «белый билет» (С. 287), а вот краденные два червонца, видимо, пошли как налог за «матерную лаю», что «изрыгалась пачками» (С. 273) из окон дома на Пречистенке. Словом, он был принят на равных, как состоявшийся гражданин (прислуги за столом нет) и член гильдии «Сильной игры» (обряда веселия), но как «член жилищного товарищества» (305) вызвал гнев сюзерена. Потому и прожорливость должно воспринимать как проявление жизни гротескного скоморошьего тела, любящего все чрезмерное и границ не имеющее: от объедания («Я без пропитанья оставаться не могу» (С. 306)) и возлияний («Я еще водочки выпью» (С. 296)) до беспробудного сна на полатях в кухне, где «воздух приятнее» (С. 280), до желания обладать всеми женщинами («Зина жалуется, что вы в темноте ее подкарауливаете» (С. 281)). Шариков, к тому же, еще и пародия на сатира: в нем ни капли брутальности — обязательной эротической окраски в нем нет, но это не мешает ему преследовать нимф (Зину, кухарку соседскую, даму на лестнице, машинистку из очистки), чудесным образом от него ускользающих. Карнавальная тема рогов, таким образом, целиком держится на карикатуре обольстителя, что вызывает гомерический хохот, который постепенно сходит на нет. Вместе с ним вылезает «чудь» постреволюционная (Швондер и компания, «сукины сыны»-пролетарии из домушников). Костюмированное переодевание как элемент преображения указывает на вторжение кромешного мира — особенно после прихода всадников Апокалипсиса в дом профессора: квадрига «в полном облачении» застыла как вкопанная на персидских коврах старорежимного волхва. Их кожаные тужурки как униформа новых «сатиров» — те также облачались в звериные шкуры. Момент оборачивания хранит и «персиковый юноша» («женщина, переодетая мужчиной» (С. 243)). Постепенное, но уверенное, нашествие сворачивается с их уходом, который сопровождается ярмарочным выносом «пьяного» тела. Ария из «Аиды» опускается шуршащим занавесом всей разыгравшейся комедии, и потому, упавшего в обморок уполномоченного можно рассматривать и как жертву для возвращения мира старого, всамделешнего, которую и принимает «маг» и «чародей», уже вернувшийся из антимира, с увлечением предавшийся опытам. А там, в Зазеркалье3, работа адова: в рожки дудеть да песни «поносные» распевать. Мир дома, «перебитого пополам» (С. 278) прыжками «собачьего черта» из райка («Человек, как первобытный, прыгает по всей квартире, рвет краны!» (С. 300)), низведен до «балагана» («Балаган какой-то! Окурки на пол не бросать...» (С. 280)) и подобен «кабаку» («Что вы, в самом деле, в кабаке что ли?» (С. 281), «Вы что? В кабаке, что ли?» (С. 295)), в который приходят горькие пропойцы, от кражи пьющих (пепельница, шапка и трость профессора — залог куража) и падшие женщины (барышня, склонная к «падению», чем к «сокращению»). «Балаган» — те скоморошьи подмостки изнаночного мира, где «два дурака» организуют сюжетное пространство: стычки создателя со своим созданием напоминают «дурацкую» перепалку, где один обзывает «дураком», а другой обижается: «От вас только и слышу: «Дурак, дурак»» (С. 284). Своими «контрастами» создавая комический эффект (статный/щуплый, благообразный/звероподобный, воспитанный/дикарь, интеллигент/отщепенец), будто задирая друг друга, они образуют карнавальную пару. А «Черт знает, что такое» (С. 286) становится своеобразным паролем, беспрерывно звучащим в этом мире, словно туда рвется бесприютная и любопытная толпа. Чертыханием («черт ее возьми», «черти б его съели» (С. 312)) особенно «грешит» добрый волшебник, которому ругаться не полагается, и на неестественность этого факта «оборотень» отпускает ироничную ремарку («Видно, что профессорам разрешается ругаться в ресефесере!» (С. 284)). И если церковь в антимире предстает «кабаком», то введенные «кабацкие» беспорядки, «перевернувшие вверх дном жизнь в пречистенской квартире» (С. 303), профанируют религиозные чувства, превращая венчальные свечи в могильный факел, с которым спускался в преисподнюю ванной комнаты Харон из швейцаров (С. 291). Фамильярность общения («Что-то вы меня, папаша, больно утесняете» (С. 284), «Это все Зинка ябедничает!» (С. 280), «Бить будете, папаша?» (С. 292), «Еще за такого мерзавца полтора целковых платить, да он сам» (С. 295)), включающая в себя брань (к миру), бросание камнями (в соседа-соперника), щипки (приглянувшейся даме), свойственная карнавалу, ярмарочному балагану, и, в равной степени, кромешному миру, наполняет этот корабль с «дураком» на борту до краев, отчего он вот-вот опрокинется и явит миру настоящую катастрофу. Но лопнувшая от яда пасквиля чаша терпения создателя опрокидывается на скомороха — и читателю демонстрируется незапланированная «дива»: обратное превращение в собаку («Он самый, только опять, сволочь, оброс» (С. 329). Причем последняя его фраза («Неприличными словами не выражаться!» (С. 329), словно «матерая лая», напугавшая следователя и высветившаяся в собачьей памяти воспоминанием о трактире, где она училась читать, где «порою винтом закипали драки, людей били кулаком по морде, правда в редких случаях, псов же постоянно — салфетками и сапогами» (С. 228), вместе со своей отсылкой содержит краткое содержание повести и ее... мораль. Как только оборотень Шариков при помощи волшебного «полного облачения» («кожаная куртка с чужого плеча, кожаные же потертые штаны и высокие сапожки на шнуровке до колен» (С. 318)) «оборачивается» советским чиновником («на должность поступил» (С. 318)) и, тем самым, внедряется в реальный мир, покидая дом Преображенского, он теряет способность к импровизации, потешной болтовне, умению отшучиваться, овладевая угрюмым «прямотолком» («Ну, что ж, пахнет... известно. По специальности. Вчера котов душили, душили» (С. 318)). И тотчас же «кромешный мир» в «Собачьем сердце» перестает быть смеховым. Шарикова уже можно принять и за опричника: собачья голова, служба «очистки» как истребление неверных (котов). Таким образом, от изображения антимира Булгаков постепенно подходит к показу бунта «кромешного мира», который достигает своего заветного желания стать «прямым» миром действительности 4: ведь сатира писателя изобличала тот «антимир», что пришел с карнавальных подмостков революции в каждый дом. Преображаясь Полиграф лишается смеха, уподобляясь остальным «товарищам»: ни Швондер, ни товарищ Вяземская шуток не понимают, то есть становится дураком-расстригой, а дисквалифицированный скоморох профессору не нужен — и потому он исторгается. Ведь Преображенскому как «французскому королю» шуты по званию полагаются, но люди в «полном облачении», смеяться не умеющие, вокруг себя шутов не рассаживали (Швондер кричал, «что он не сторож питомца профессора» (С. 317)), предпочитая силе смеха алхимию доноса («заявление в народный суд Хамовнического района»). Мир благополучия и культуры в этом вывернутом наизнанку мире, подвергаясь гонениям как никонианова ересь, оказался на правах «антимира», и именно его Булгаков защищал. Растеряв все свои «смеховые» заряды, сменив «минус» на «плюс», «кромешный мир» становится страшным, пугающим — его трагичность ощущалась в междустрочии, и потому импульсы предгрозовой атмосферы заставили автора хлопнуть створками райка, убив монстра. Как «оборотень» и «отщепенец» Шариков — изгой в обществе. Эта аналогия вытекает из этимологически обоснованного тождества «отщепенца/изгоя» — «мертвецу», по которому совершен обряд отпевания . По Чугункину не успели совершить обряда: его телом завладели решительные эскулапы, и потому оживший мертвец как олицетворение нечистой силы, воспринимается и как образ нарушения естественного порядка. Но и с позиции социума отщепенец или отчаянный балагур, не связанный никакими нормами поведения, — вне закона: от него можно ждать «все что угодно» («Вы можете сказать, что им придет в голову?» (С. 247)). И потому его «изгойничество» подчеркивается самим положением выключенности. Эта «чужестранная» традиция вычленения и остракизма повлияла на социально-психологический комплекс русской интеллигенции 19 века, породив в веке 18-м «аномальное явление крепостной интеллигенции» , и так как с ним в какой-то степени соотносится «изгойничество» самого Булгакова в литературном сообществе (квартира Преображенского как салоны и кружки Москвы, где писатель представлял свое «остраняющее» видение действительности, амбивалентной по сути и абсурдной по содержанию), то повесть рисует антимир промежуточной/отщепенческой культуры, двуликой изначально, изгоняемый затем магическим словом «Атавизм» (С. 329). В скандальном образе скомороха выразилось и неприятие самого факта двоемирия, и отрицание двуличной маски «заговорщика», негласно принятой в художественных кругах, и осмеяние той культуры, что вводилась поспешно и настойчиво такими же отщепенцами — полуинтеллигентами, полукрестьянами большевистской номенклатуры. В «изнаночном» мире профессорской квартиры читатель находил сходство с реалиями своего быта, отчего смеховые ситуации повести дополнялись горькими нотами стыда, и отчасти трагическим осознанием действительной общественной катастрофы. Так шипы злободневности «Собачьего сердца» заслоняли его смеховое назначение, как это случилось с «Повестью о Горе Злосчастии». «Голый человек — это не травестия в 17 в., а реальность. Сама жизнь переводила юмор в серьезный план», — так объясняет Лихачев «затмение» смеха, произошедшее в «бунташном» веке . И как нам думается, фигурой отщепенца Шарикова можно объяснить второй план восприятия «чудовищной истории» — это была такая же страшная реальность, от которой смеховая традиция почила в бозе под натиском патриотического пафоса. За точностью деталей критики убеждали видеть только социальное явление, художественных приемов «остранения» не замечая. Но именно последнее как «средство усиления впечатления» позволило Булгакову создать точную копию эпохи, представив ее в «негативе», темные пятна которого могли обращаться искрами смеха когда угодно. Так, например, мы можем добавить: гротескные образы обеспечивают вращение главной темы вокруг острейшей проблемы современности — «квартирного вопроса», который явился «воскресшим» вариантом крепостного права, возрожденного в России Советской властью. Примечания 1. «Особенную роль в смеховых переодеваниях имели рогожа, мочала, солома, береста, лыко. Это были как бы «ложные материалы» — антиматериалы, излюбленные ряжеными и скоморохами» . 2. Всех «комиссарш» тем самым разжаловал в прислуги, намекая на их истинное происхождение и целевое предназначение — слуги Революции; «парадность» мира настоящего обернется затем бутафорской напыщенностью изобилия и благоденствия мира рабочих и крестьян в кинолентах Пырьева, за которым скрывали террор, голод и слезы граждан. 3. На аналогию с «Зазеркальем» указывает и мысленная фраза профессора «Не угодно ли-с, мораль» (С. 287), что отсылает к Герцогине Л. Кэрролла, отразившего в детской сказке, полной чепухи и перевертышей, абсурдность взрослого мира. 4. Бунт 17-го столетия повторился в 19-м. ;
Михаил Булгаков На главную Даты жизни и творчества Биография О Булгакове Круг общения Интересные факты Цитаты Фильмы о Булгакове Сочинения «Мастер и Маргарита» «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» «Собачье сердце» Иллюстрации Воспоминания о Булгакове По следам Булгакова Публикации Фото Экранизации Аудиокниги Булгакова Память Ссылки Контакты Вернуться к Л.М. Яновская. Последняя книга, или Треугольник Воланда Загадочные «Братья Турбины» Нужно все-таки ясно представлять себе, что именно вы хотите узнать, собирая устную информацию о давно ушедших днях. Если вас интересуют сплетни — сплетни и соберете. При этом сплетня на кухне или на крылечке остается сплетней; сплетня опубликованная превращается в клевету. Расспрашивать под протокол старую женщину о том, что вы сами плохо знаете и чего она скорее всего и вовсе знать не может, — тупиковый путь. Выяснять у Татьяны Николаевны Кисельгоф, что говорила ей Мариэтта Омаровна Чудакова о том, как Михаил Афанасьевич Булгаков относился к своей сестре Надежде Афанасьевне Земской... Если вас очень заботит мнение Чудаковой по этому поводу, к Чудаковой и обратитесь. Впрочем, и обращаться незачем: Чудакова — человек пишущий и все, что считает нужным поведать читающей части человечества, изложит в своих сочинениях самостоятельно. Переводчик зачем? Опять игра в испорченный телефон? Надежда Афанасьевна до восьмидесяти лет не дожила. Весной 1968 года, когда я встретилась с нею, ей шел семьдесят пятый, и груз лет она уже несла с трудом. «...Когда она неторопливо поднималась, чтобы достать фотографии и бумаги, было видно, что рукам ее не хочется оставлять удобные подлокотники кресла и ногам ее тяжелы считанные шаги от кресла к шкафу. Но ее глаза — живые, быстрые, насмешливые <...> смотрели на меня заинтересованно. Она многое помнила, охотно рассказывала, и рассказ ее был остер, интересен, точен. Хотя рассказывала она явно не все, что помнила, испытующе присматриваясь к собеседнику и как бы спрашивая: а довольно ли вы, молодые исследователи, сделали сами, чтобы вам рассказывать все?» Лет десять спустя Инна Васильевна Кончаковская, узнав, что я успела повидаться с Надеждой Афанасьевной, скажет: «А вы заметили, какие у нее глаза — насмешливые? У них, у Булгаковых, у всех были такие. Особенно у Надежды и у Варвары Михайловны». И, помолчав, добавит: «У Варвары Михайловны особенно». (Все-таки Варвару Михайловну, когда-то поразившую ее детское воображение, она помнила лучше всех.) Память у Надежды Афанасьевны в ту пору, когда я с нею встретилась, была очень активной — не в последнюю очередь потому, видимо, что она была летописцем Семьи. Точнее, летописцем двух больших соединившихся рек — семьи Булгаковых и семьи Покровских. Она принадлежала к той редкой породе людей, которые, сознавая ценность свидетельств эпохи, заводят архивы. Это она сберегла для нас ранние письма Михаила Булгакова — что бы мы знали о его раннем творчестве, о его ранних умонастроениях без этих писем? Собрала и сохранила переписку других членов семьи, а в переписке этой — живое дыхание эпохи, семьи, личностей, окружения, короче, тот реальный, неповторимый и навсегда ушедший мир, в котором складывался автор романа «Белая гвардия». Благодаря ей уцелели многие важные семейные документы и рукописи. Она вела дневник, очень интересный, плотный размышлениями дневник и, в последующие годы перечитывая его, вписывала замечания, аккуратно эти замечания датируя. Как Булгаков относился к сестре в зрелые годы? По-разному относился. Притяжения, как это бывает в больших и разветвленных семьях, то крепли, то угасали. Когда-то Надежда сразу, тепло и просто приняла в круг семьи Татьяну; потом так же просто приветила вторую жену своего брата — Любашу («наша всегдашняя "палочка-выручалочка"», — пишет о ней в своих мемуарах Л.Е.). А с Еленой Сергеевной отношения не сложились. Третий брак Михаила Булгакова совпал во времени с бедой в семье Земских. В январе 1931 года арестован и после четырехмесячного тюремного заключения выслан — сначала в Сибирь, потом в Южный Казахстан — Андрей Земский, муж Надежды. Удар был неожиданным: оба филологи-русисты, самозабвенно погруженные в свою работу, Земские считали себя добросовестными и законопослушными гражданами. Надежда остается с двумя детьми на руках; потом теряет работу — ее увольняют с должности директора школы; потом ей предлагают освободить квартиру. В конце концов она оказывается на дальней окраине Москвы — в насквозь промерзающем доме «барачного типа», без водопровода и канализации. Там, далеко от центра, она живет и работает — учительницей в школе, вплоть до начала войны. И все четыре года ареста и ссылки мужа — срок по сталинским временам не столь уж большой, но представьте себя внутри бесконечности этого срока — хлопочет о пересмотре «дела». Дважды ездит к мужу — сначала одна, в Красноярск, потом с обеими девочками, в Кзыл-Орду. Спасаясь от отчаяния, как и все Булгаковы, выкладывается в работе. Теперь брат и сестра видятся редко. Почти не перезваниваются. Телефона у Надежды нет; более того, телефонов нет и у ее соседей. В Дневнике Е.С. во все 30-е годы Надежда упоминается только трижды. Вот в декабре 1933 года она приезжает, чтобы попросить у брата две его пьесы для передачи некоему Нусинову, который будет писать о Булгакове статью для Литературной энциклопедии. Е.С. делает эту запись с яростью: критик И.М. Нусинов — один из мерзавцев, травивших Булгакова в 20-е годы. А для Haдежды это человек, обещающий выхлопотать освобождение ее мужу. Взаимопонимания нет и быть не может: Булгаков отказывается выдать пьесы. Вторая запись — 18 апреля 1935 года. При редактировании Елена Сергеевна ее опустит, вероятно, посчитав событие в литературном отношении не заслуживающим внимания; привожу по рукописи 1-й редакции Дневников: «Днем к нам пришли Мишины сестры, Андрей Михайлович, дети. Пришел Николай Папиевич. Была Ольга Васильевна, как всегда. Словом, было шумно». 18 апреля — выходной день, и, стало быть, в доме устраивается детский праздник. Думаю, у праздника подтекст: Андрей Михайлович Земский освобожден из ссылки, он в Москве и даже устроился на работу. Девочки Оля и Лена Земские, Варя Светлаева — примерно ровесницы Сережи Шиловского, плюс-минус два-три года. Николай Папиевич, как я понимаю, Сережин учитель музыки. Неизвестная мне «Ольга Васильевна, как всегда» тоже, вероятно, имеет отношение к детскому воспитанию. Словом, как замечает Е.С., «шумно». Третья запись датирована 25 февраля 1937 года. Надежда звонит с просьбой «прочесть роман какого-то ее знакомого». И снова невпопад. Раздраженная реакция Е.С.: «Ну, как не понимать, что нельзя этим еще загружать!» Других пересечений с Земскими как будто нет. Несоприкасающиеся миры... Но что мы на самом деле знаем о притяжении и отталкивании близких людей? На другом конце Москвы ведется другой дневник (в оригинале мне, к сожалению, недоступный), и Надежда Афанасьевна пишет в нем осенью 1939 года: «Всю осень 1939 г. (да и весь год) беспокойные мысли о том, что делается с Михаилом и что делается у него. Не видела его долго (с весны 1937 г., должно быть) и ничего о нем не знаю. Хочется его увидеть...» И тут случайно утром 8 ноября — это нерабочий день, она дома — узнает из третьих уст, что Михаил болен, болен давно, серьезно. «Я испугалась и тотчас пошла звонить по телефону Елене Сергеевне...» Это она так говорит: пошла... Она помчалась, накинув впопыхах старенькое пальтишко, то, в котором ходят за водой, таскают дрова и уголь или просто накидывают на плечи, когда дома нестерпимо холодно. Помчалась куда-то неблизко, вероятно, на станцию электрички — там, на платформах, обычно были телефоны-автоматы. Позвонила «по телефону Елене Сергеевне, услыхала о серьезности его болезни, услыхала о том, что к нему не пускают много народа, можно только в определенный срок, на полчаса, <...> от телефона, как была, в моем неприглядном самодельном старом пальтишке отправилась к нему, сговорившись об этом с Еленой Сергеевной». Как была — она не стала терять время и бежать домой переодеваться, поехала тотчас, «сговорившись с Еленой Сергеевной» и махнув рукой на свой непрезентабельный наряд... «Когда я ухожу, плачем с Люсей, обнявшись, и она горячо говорит: "Несчастный, несчастный, несчастный!"» О болезни брата Надежда тотчас сообщит по почте живущим в Москве сестрам Вере (Давыдовой) и Елене (Светлаевой). Сообщит Елене Сергеевне адрес и телефон Елены. Елена — Лёля — самая младшая из булгаковской семьи. Она и будет дежурить у постели Булгакова — в очередь с Еленой Сергеевной и Марикой — в последние, самые тяжелые месяцы его жизни. (Ведь у Лёли столько удобств: она живет в центре, недалеко от Булгаковых, и у нее есть телефон! По правде говоря, у нее тоже нет телефона, но телефон есть у соседей. Слишком часто беспокоить соседей неудобно, но если очень нужно, Елена Сергеевна может им позвонить, они Лёле передадут, в крайнем случае даже позовут к телефону.) И Надежда теперь будет по мере возможности навещать булгаковский дом. Сохранились ее краткие, конспективные и тем не менее очень интересные записи последних разговоров с братом. Он доверительно рассказывает ей о драматически оборвавшейся поездке в Батум («Возвращение в московскую квартиру. В лицах представляет удивление Маришки (домработницы)... Причина того, что пьеса не пойдет. Рассказывает, волнуясь, "переживая"»). О замысле и смысле пьесы о Сталине («Романтический и живой... Юноша...»). О своей болезни и о несправедливой своей судьбе драматурга. И по тому, как искренне, как полно он обо всем этом говорит (и как жаль, что мы не все можем расшифровать), видно, что он рад приходу когда-то любимой сестры, что они по-прежнему близки и она необходима ему. К сожалению, в публикации эти записи не датированы. Непонятно, когда именно Н.А. описала эту свою спешную поездку в Москву 8 ноября 1939 года. Вечером того же дня, едва вернувшись? или назавтра? через несколько дней? еще позже? Поэтому в строках загадка: «Нашла его страшно похудевшим и бледным, в полутемной комнате в темных очках на глазах, в черной шапочке Мастера на голове, сидящим в постели...» В черной шапочке Мастера — так мог написать только читавший роман и понявший его. Стало быть, Надежда читала роман? Когда? Она пишет, что не видела брата с весны 1937 года. Но первая полная редакция романа начата существенно позже — осенью 1937-го. Первая машинная перепечатка, по которой и можно было читать роман, еще позже — летом 1938-го. Может быть, она слушала весною 1937 года первые главы романа, озаглавленные тогда так: «Князь тьмы», и с тех пор хорошо запомнила их? Но ничего подобного — ничего хоть сколько-нибудь приближающегося к этому — в Дневниках Е.С. нет. Впрочем, приезд Надежды 8 ноября 1939 года Елена Сергеевна тоже не отметила... Вероятнее всего, Надежда Афанасьевна читала роман этой самой зимою 1939—1940 года, когда стала навещать брата. Может быть, начав в памятный для нее день 8 ноября. В публикации и другие ее записи не разделены датами. Они приведены сплошь, так что можно подумать, что они сделаны подряд и даже в один день. Но они сделаны в разное время. «На столе в его комнате лежит приготовленный экземпляр "Батума". "Ты хотела прочесть? Вот я тебе приготовил"», — записывает Н.А. Приготовил — чтобы она взяла с собою? Нет, рукописи по-прежнему не разрешают выносить из дома: приготовил, чтобы она прочла здесь, у него дома. И действительно, вот и другая запись: «Лёля читает роман "Мастер и Маргарита" (недоумения нет — Надежде роман уже знаком. — Л.Я.). Я читаю "Батум". Успеваю прочесть только начало и конец и перелистать середину, т.к. тороплюсь на работу». По счастливой случайности, эта подробность в Дневнике Елены Сергеевны почти датирована. 16 января 1940 года: «Сестра Миши — Елена пришла, читала роман запоем (Мастер и Маргарита)». Надежда не упоминается, но роман вряд ли был прочитан в один день. Встречи Е.С. и Надежды были и позже. 16 января 1961 года Елена Сергеевна пишет Николаю Булгакову, в Париж: «Сейчас только ушла от меня Надежда, она провела у меня целый день. Принесла мне Ваше, Никол, письмо...» Очень разные, они относились друг к другу сдержанно критически, но вот иногда выпадал такой день — целый день, — когда они могли вдоволь поплакать вдвоем о потере обеими любимого, обеим очень дорогого человека... Но все-таки, что же делать, если свидетельства Н.А. Земской, записанные ею собственноручно, и свидетельства Т.Н., сохранившиеся в записи Паршина, не совпадают в подробностях? Что вообще должно делать исследователю, если свидетели, в добросовестности которых вы уверены, описывают событие по-разному? С такими казусами исследователь сталкивается непременно. Вот Л.Е. Белозерская-Булгакова рассказывает в своих мемуарах о начале сотрудничества Булгакова с Театром имени Вахтангова, для которого будет написана комедия «Зойкина квартира»: «Однажды на голубятне (так она называет свое с Булгаковым жилье в Обуховом переулке в середине 1920-х годов. — Л.Я.) появилось двое... Оба оказались из Вахтанговского театра. Помоложе — актер Василий Васильевич Куза... Постарше — режиссер Алексей Дмитриевич Попов. Они предложили М.А. написать комедию для театра». А потом в моей книге Любовь Евгеньевна находит строки из письма Павла Антокольского — почти о том же, но иначе: «Театр имени Вахтангова, в лице покойного В.В. Кузы и в моем лице, обратился к Булгакову с предложением инсценировать его роман "Белая гвардия" для нашего театра... Но М.А. сам предложил нам, вахтанговцам, написать для нас другую пьесу». Так возник договор на комедию «Зойкина квартира». Помню растерянные глаза Любаши: «А как же теперь? Я должна исправить? Но я же помню, как было на самом деле!» — «Вы уверены, что изложили именно то, что помните?» — не столько спрашивающе, сколько утверждающе говорила я. «Конечно!» — «Вот и не надо ничего исправлять. В ваших мемуарах все должно быть так, как вы помните». — «А книга?» — «А в книге я привожу не свое мнение: своего мнения по этому поводу у меня быть не может. Я привожу письмо Антокольского: он запомнил иначе. Оба свидетельства должны быть сохранены». Да, оба свидетельства должны быть сохранены. Мы не судьи, и у нас не уголовный процесс. У нас поиск живой, образной исторической или биографической истины, и не исключено, что в противоречиях есть свои смыслы, которые откроются не сразу. Где-то ошиблась Белозерская? Что-то перепутал Антокольский? А может быть, никто не ошибся и никто не перепутал, а просто речь идет о разных моментах начинающегося сотрудничества вахтанговцев с молодым драматургом. И Василий Васильевич Куза сначала вместе с Антокольским обратился к Булгакову — с предложением инсценировать «Белую гвардию» (неожиданное подтверждение этому «Театральный роман», в котором Гриша Айвазовский, заведующий литературной частью в Когорте Дружных, «в восторге» от максудовского романа «Черный снег», причем иронические псевдонимы Павла Антокольского и Театра имени Вахтангова, не говоря уже о романе «Белая гвардия», демонстративно прозрачны). А потом, когда Булгаков сказал, что напишет комедию специально для вахтанговцев, тот же Куза отправился к драматургу уже не с Антокольским, а — ближе к делу и договору — с режиссером театра. И Антокольский, вполне возможно, писал мне о первом разговоре, а Любаша помнила только второй. (Не смейте переделывать чьи-то устные воспоминания или уже написанные мемуары! Это очень дурной, хотя и распространенный прием — редактировать и исправлять чужие литературные свидетельства.) А в случае, о который споткнулся Паршин, и вовсе нет противоречия. Играла ли Варвара Михайловна на пианино? Ее дочь Надежда помнит: да, играла. Более того, помнит конкретно: играла Шопена. Вероятно, когда Надежда была маленькая и был жив отец, молодая и счастливая мать семейства по вечерам, уложив детей спать, присаживалась к пианино... А как же Татьяна Николаевна? Почему она не помнит Варвару Михайловну у пианино? А в годы юности Татьяны Николаевны, должно быть, многое было уже иначе, и овдовевшая Варвара Михайловна, по крайней мере в присутствии Таси, подходила к пианино только затем, чтобы проверить, нет ли на нем пыли... Итак, свои записи, как пишет Паршин, он сделал в мае 1981 года; сеансы с нотариусом происходили в другое время, уже после редактирования и распечатки записей; впрочем, ни одного заверенного нотариусом листа я не видела. А магнитофонные записи слушала? Представьте, фрагмент этих записей слушала! Однажды — это было несколько неожиданно — Паршин приехал ко мне в гости, в Харьков, на один день — от поезда, прибывшего утром, до поезда, убывающего вечером. Оказался интересным собеседником, и мы с удовольствием провели с ним почти весь день. Тем более что я по привычке при Паршине помалкивала, и мужчины беседовали главным образом вдвоем. А в какой-то момент он вдруг сказал, что магнитофонные записи Т.Н. у него с собой и он хотел бы перезаписать для нас фрагмент; конкретно — о семье Татьяны Николаевны и о ее детстве. Муж немедленно притащил наш тяжелый магнитофон-чемодан, разыскал коробку со свежей лентой, и пока мы весело обедали, две бобины безмолвно кружились, одна — делясь информацией, другая — эту информацию копируя. Почему-то ни при госте, ни даже после его отбытия я не стала прослушивать эту магнитную запись. Детство ли Таси меня мало занимало в тот момент, или я была сверх головы погружена в другие работы, но лента в течение нескольких следующих лет тихо лежала в своей картонной коробке, и я вспомнила о ней только тогда, когда пришло время расставаться с Россией. И тут, в размышлении о том, что в переполненных вещами, книгами и рукописями комнатах оставить, бросить, раздать, раздарить, что все-таки взять с собою — 40 кг дозволенного груза! — я поставила наконец эту запись. Это оказалась прекрасная запись — она очень хорошо звучала. Это был счастливо знакомый мне, прекрасно узнаваемый голос Татьяны Николаевны. И в это самое время — такое совпадение! — в руках у меня оказалась только что вышедшая книга Паршина «Чертовщина в американском посольстве в Москве», содержащая, в числе прочих его сочинений, тексты бесед с Т.Н.: «Из семейной хроники Михаила Булгакова». Я открыла книгу и включила магнитофон. И тут произошел сюрприз номер один: в тексте опубликованном по сравнению с текстом звучащим оказалось много несовпадений. Причем это не было простым редактированием, иногда неизбежным при переводе устной речи в письменную. Это были произвольные и слишком обильные различия. И объяснить их было нечем. Мне предстояло отправлять книги по почте, и я не знала, дойдет ли книга Паршина. Коробку с драгоценной лентой, пожалуй, лучше взять с собой, в одном из двух дозволенных мне чемоданов, но я не знала, не будут ли придираться таможенники, не знала, что вообще меня ждет по дороге, довезу ли я эту запись. (Мой верный товарищ, портативная пишущая машинка «Эрика», — в качестве «ручной клади»; и еще разрешенное «в пределах одного килограмма» самое необходимое, что можно держать в руках, на коленях, — том из только что вышедшего пятитомника Булгакова с впервые выправленным по оригиналам текстом «Мастера и Маргариты».) Поэтому я расчехлила пишущую машинку, заложила в нее бумагу на два экземпляра и тщательно (в двух экземплярах) зафиксировала все противоречия, нестыковки и несовпадения между звуковым и печатным повествованием Т.Н. Отпечатанные экземпляры — по одному — уложила в два разных пакета с другими бумагами, в надежде, что хотя бы один из этих пакетов почта доставит... Как правило и по известному «закону подлости» дублирующиеся пакеты приходили либо оба, либо не приходил ни один. В данном случае ни один из двух экземпляров моего конспекта не пришел. А книгу Паршина я получила. И на коробку с магнитной записью никто не покусился в дороге, она доехала благополучно. Но прослушать ее оказалось невозможно: я приехала в мир других технологий. Устарела пишущая машинка — ни обслуги, ни «сопутствующих товаров». Первую книгу в изгнании я на своей «Эрике» все-таки отстучала; для второй пришлось переходить на компьютер. Устаревшего магнитофона, который мог бы дать жизнь моей «бобине», не нашла. Лента цела, вот она лежит в своей коробке. Сохранилась ли запись, неизвестно. На коробке отпечатаны жесткие правила: хранить при t° не ниже... хранить при t° не выше... А в моем эмигрантском жилище неделями бывало и ниже, а выше — сплошь, по полугоду. Или запись все-таки жива, и я когда-нибудь услышу голос Т.Н.? А потом дошла очередь и до внимательного чтения книги Паршина. И тут меня ожидал сюрприз номер два. Боже, что посыпалось на мою бедную литературную голову из этой книги! В машинописи, с которой Паршин познакомил меня в середине 80-х, конечно, ничего подобного не было: автора такого сочинения я не стала бы принимать у себя в доме. С особой страстью (и ссылками на Т.Н.) Леонид Константинович доказывал — махом, — что в моей книге «Творческий путь Михаила Булгакова» все вранье. Причем по накалу обличения можно было понять, что все, что я написала прежде и еще напишу в будущем, — тоже вранье. Поскольку Татьяна Николаевна никогда не читала эту книгу, каковой факт засвидетельствован государственным нотариусом с приложением государственной печати! В качестве убийственных аргументов Паршин приводит две имеющиеся у него магнитофонные записи. В одной: «Л. Паршин. А вам Яновская не давала читать книгу, которую она написала о Булгакове? Т. Кисельгоф. Показывала только. Листочки я просмотрела и не стала читать». (Здесь следует ссылка на страницу неопубликованной стенограммы.) «Эти слова, — продолжает Л.К. Паршин, — записаны и заверены государственным нотариусом... Сказанного достаточно для того, чтобы относиться к этой книге (то есть к книге "Творческий путь Михаила Булгакова". — Л.Я.) с должной осторожностью». И в другой записи: «А вот что говорит Татьяна Николаевна: "Приезжает эта самая Яновская... (здесь купюра, сделанная Паршиным. — Л.Я.), и вот она показывает мне — такая стопа. Она написала все о Булгакове. Я только не читала"» — и снова отсылка к странице никому не доступной, но, по словам Паршина, заверенной государственным нотариусом стенограммы. Любопытно, что там на самом деле — «листочки» или «вот такая стопа»? И что было все-таки сказано Татьяной Николаевной в мае 1981 года и что склеено позже, уже после ее смерти, поближе к сдаче в набор сочинения Паршина, когда как раз — опять-таки по совпадению — разворачивалась объявленная булгаковедами «охота на волков», причем роль «волка в загоне» предназначалась мне, а Паршин ужасно боялся опоздать на увлекательное мероприятие. Как известно, охота не получилась: я ушла через красные флажки и выходки Паршина и прочие оскорбления вдогонку звучали дальним и уже безопасным лаем. Так стоит ли тревожить прошлое? и не лучше ли следовать традиции: кто старое помянет и т. д.? Но в нашем сюжете участвуют не двое (Паршин и я); в него поневоле включено третье лицо — Татьяна Николаевна Кисельгоф, некогда носившая фамилию Булгакова. Поэтому кратко коснуться сочиненного Паршиным сюжета придется. Т.Н. действительно никогда не читала и никак не могла читать книгу, вышедшую через полтора года после ее смерти. И не стоило беспокоить государственного нотариуса: достаточно открыть книгу с конца — там под последней строкою традиционно значатся даты написания: 1978—1981. А у Т.Н. я была в апреле 1975 года, больше никогда с нею не виделась и рукопись по почте ей не посылала. Да, издательский договор был заключен осенью 1978 года. И ни в коем случае до подписания этого договора, который пробил без каких бы то ни было моих просьб К.М. Симонов, я не собиралась браться за книгу: с меня было довольно предыдущих катастроф. Рукопись была завершена в самом конце 1981 года — в соответствии с договором; в начале 1982-го шло ее беспощадное редактирование; окончательные издательские вивисекции состоялись в конце апреля 1982 года, когда Т.Н. уже не стало; а впереди было долгое, глухое выдерживание книги в Главлите, пугающие слухи, доходившие в издательство из Главлита, и последняя, уже главлитовская, расправа над текстом осенью 1983 года, перед подписанием в печать. (Как такие вещи переносит автор? Плохо переносит. Вроде полостной операции без наркоза. Тем не менее на все это я шла, приняв, после гибели первых двух книг о Булгакове, твердое решение: эту — выпустить.) В декабре 1983-го книга вышла наконец в свет, и только тут, полагаю, Паршин узнал о ее существовании. Предварительной рекламы не было, ибо до последнего дня оставалось неизвестным, выйдет ли книга. Я же, освоившая опыт Михаила Булгакова, с посторонними никаких разговоров о книге не вела. Поэтому вопрос, якобы заданный Паршиным Татьяне Николаевне в мае 1981 года: «А вам Яновская не давала читать книгу?..» — слишком нелеп, чтобы прозвучать на самом деле. А привозила ли я Татьяне Николаевне какие-то рукописи? Да, конечно. И конечно, это не были давно отвергнутые издательством, тяжелые рукописи первых двух книг о Булгакове. Зачем старой женщине читать все это? Когда читать? В те два дня, что я была в Туапсе и более всего хотела ее слушать? Оставив в камере хранения на вокзале маленький чемодан, я пришла к ней с легким, почти условным портфельчиком в руке. Три-четыре журнальные публикации в подарок... Три-четыре десятка машинописных страниц — предполагаемые статьи о том, как (цитирую слова К.М. Симонова) происходило «становление» моего героя: мне хотелось кое-что проверить в них... И еще там был машинописный текст «Необыкновенных приключений доктора» — это Татьяне Николаевне я не показывала; это предстояло читать вслух несколько дней спустя, прямо на бывшем поле боя у Чечен-аула, в присутствии школьного учителя из этого самого Чечен-аула и двух молодых историков из Чечено-Ингушского НИИ... Реакция Т.Н. на привезенные материалы оказалась неожиданной. Любезно заглянув в журналы и, как я рассказывала выше, вполне непосредственно отреагировав на посвященный ей автограф, она вдруг решительно пододвинула к себе машинописные листы и сразу же принялась читать их. Наш диалог явно разваливался, не начавшись... я молча размышляла, как бы ее отвлечь от этого сплошного чтения... но тут она вдруг подняла голову и сказала: «У вас ошибка. Отец Булгакова умер не в 1907 году, как вы пишете. По-моему, это было позже, в 1909-м. Мы познакомились примерно через год после смерти его отца». К этому времени дата смерти А.И. Булгакова мне была очень хорошо известна, откуда взялась ошибка (ее ошибка, а не моя), было непонятно, но я не стала пускаться в споры — моя задача была не спорить, а слушать. А некоторое время спустя, но в тот же день снова что-то завихрилось вокруг даты, на этот раз другой даты — я спросила о годе ее рождения. Вообще-то задавать столь щепетильный вопрос булгаковским дамам — Елене Сергеевне, Любаше, Надежде Афанасьевне — я избегала; предпочитала вычислить самостоятельно, по каким-нибудь документам, прямым или косвенным. Но в этот раз меня занимал вопрос: сколько, собственно, лет было Татьяне Николаевне, когда она венчалась с Булгаковым? Уж очень настойчиво из уст Надежды Афанасьевны (ранее) и из уст Т.Н. (теперь) звучала фраза: «Невеста была слишком молода, и священник (А.А. Глаголев был священником) не хотел венчать...» И тут, к моему изумлению, Т.Н., прежде чем назвать год своего рождения (1896), торопливо достала паспорт, раскрыла его и предъявила мне. Чем ужасно меня смутила: я же не милиционер, чтобы проверять удостоверения личности! И лишь потом, вернувшись в Харьков, в беседе с ее племянницей Т.К. Вертышевой поняла в чем дело. «Моя мама — младшая сестра Таси, — говорила Тамара Константиновна, дочь Софьи Николаевны Лаппа-Вертышевой, — и родилась в 1895-м; притом они не погодки — у них разница в два-три года. Тася родилась приблизительно в 1892-м». Да, Т.Н. очень не хотелось стареть. Это так естественно. А тут при каком-то обмене паспортов очень кстати ошиблась паспортистка, нечаянно убавив ей несколько лет. С тех пор, рассказывая о своих юных годах, Т.Н. делала небольшие поправки с законной оглядкой на паспорт. И свою первую встречу с Михаилом, состоявшуюся примерно через год после смерти А.И. Булгакова, перенесла с 1908 года на 1910-й. Долго придерживаться двойной хронологии ей было, впрочем, не под силу. Ну не умела она врать! И уже в записях Паршина даты восстановились: в 1908 году она познакомилась с Булгаковым, еще гимназистом, и было это примерно через год после смерти его отца... Сколько помнится, она так до конца и не дочитала эти тридцать или сорок страниц. Я отвлекла ее, потянула рукопись к себе. Мне необходимо было обсудить с нею два фрагмента в статье, причем в обоих случаях это были не мои, а булгаковские тексты, из которых я пыталась извлечь биографические подробности, и важно было понять, имею ли я право это делать. Первый из этих двух текстов — строки из «Белой гвардии», о бандитах, пришедших грабить Василису, — она прочитала сама, глазами... «Вошло всего трое, но Василисе показалось, что их гораздо больше... В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе. Лицо его узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа... Второй — гигант, занял почти до потолка переднюю Василисы. Он был румян бабьим полным и радостным румянцем, молод, и ничего у него не росло на щеках. На голове у него был шлык с объеденными молью ушами, на плечах серая шинель, и на неестественно маленьких ногах ужасные скверные опорки. Третий был с провалившимся носом, изъеденным сбоку гноеточащей коростой...» Булгаков описывает людей, которых видел, предположила я. Они приходили к нему — врачу-венерологу: «Третий был с провалившимся носом...» Потому что частный прием врача — это двери, открытые настежь. «Правильно ли я написала: "Двери, открытые настежь"?» — спрашивала я. «Это так и было», — отвечала Т.Н. Раздавался стук или звонок. Она шла открывать. «К врачу», — говорил незнакомый человек, и его впускали. Приходили проститутки. Кто только не приходил. Особенно много людей шло к концу каждой власти. Менялась власть, больные исчезали, потом шли новые... «Да, — повторяла Т.Н. понравившуюся ей формулу. — Дом врача-венеролога — двери, открытые настежь...» Второй фрагмент — из рассказа «В ночь на третье число» — я медленно прочитала вслух. Здесь доктор Бакалейников, персонаж явно автобиографический, бежит из оставляющих Киев петлюровских войск: «...Бежали серым стадом сечевики... Бежала и синяя дивизия нестройными толпами, и хвостатые шапки гайдамаков плясали над черной лентой... У белой церкви с колоннами доктор Бакалейников вдруг отделился от черной ленты и, не чувствуя сердца, на странных негнущихся ногах пошел в сторону прямо на церковь...» Вслед ему стреляют... «—Стый! Сты-ый! Тут доктор Бакалейников — солидный человек — сорвался и кинулся бежать так, что засвистело в лицо. — Тримай! Тримай його!! Раз. Грохнуло. Раз. Грохнуло. Удар. Удар. Удар. Третья колонна. Миг. Четвертая колонна. Пятая. Тут доктор случайно выиграл жизнь, кинулся в переулок. Иначе бы в момент догнали конные гайдамаки на освещенной, прямой, заколоченной Александровской улице. Но дальше — сеть переулков кривых и черных. Прощайте!» «— Да ты... — вскидывается жена, когда он попадает наконец в свою квартиру. — Да ты седой...» «Так было?» — спрашивала я. Т.Н. смеялась и говорила: «Ну, не совсем так... было проще... Не стреляли. Войска шли по Александровской. Это очень близко от дома. Он чуть поотстал... Потом еще немножко... Отстал совсем и побежал домой». Со временем эту историю она неоднократно пересказывала булгаковедам, причем чем дальше, тем ближе к булгаковскому тексту. Проза Михаила Булгакова постепенно вытесняла из ее памяти собственные более скромные впечатления. В мае 1981 года Паршин записывает с ее слов: «Остались мы с Варькой в квартире одни, братья куда-то ушли. И вот в третьем часу вдруг такие звонки!.. (Ср. в рассказе Булгакова: "Около трех ночи в квартире доктора Бакалейникова залился оглушительный звонок". — Л.Я.) Мы кинулись с Варькой открывать дверь (в рассказе: "Колька сорвался и полетел открывать". — Л.Я.) — ну, конечно, он. Почему-то он сильно бежал, дрожал весь, и состояние было ужасное — нервное такое (в рассказе: "Юрий Леонидович и Колька растерялись до того, что даже побледнели. Колька опомнился первый и полетел в кабинет за валерианкой... И распространился запах эфира. Колька дрожащими руками начал отсчитывать капли в рюмку". — Л.Я.). Его уложили в постель, и он после этого пролежал целую неделю, больной был ("неделя в постели" заменила строки рассказа: "Варвара Афанасьевна кинулась к Бакалейникову и отшатнулась. — Да ты... да ты седой..." — Л.Я.). Он потом рассказал, что как-то немножко поотстал, потом еще немножко, за столб, за другой и бросился в переулок бежать. Так бежал, так сердце колотилось, думал, инфаркт будет» («...за столб, за другой...» — тоже из рассказа; при первом чтении вслух Т.Н. эту «белую церковь с колоннами», превратившуюся у нее в «столбы», не заметила. — Л.Я.). И еще два возражения-замечания сделала Т.Н., прежде чем я окончательно убрала свои бумаги в портфель. Одно из них, касающееся Юрия Слёзкина, несущественно, но я его все-таки приведу. Как известно, начинающий писатель Михаил Булгаков и популярный московский беллетрист Юрий Слёзкин познакомились во Владикавказе в самом начале 1920 года, при белых. Этот факт не вызывает сомнений. Позже, 21 февраля 1932 года, Слёзкин записал в своем дневнике: «С Мишей Булгаковым я знаком с зимы 1920 года. Встретились мы во Владикавказе при белых. Он был военным врачом и сотрудничал в газете в качестве корреспондента. <...> Белые ушли, организовался ревком. Мне поручили заведование подотделом искусств. Булгакова я пригласил в качестве заведующего литературной секцией». Примерно так же трактует это событие Булгаков в своих «Записках на манжетах». А Татьяна Николаевна была уверена, что Слёзкин во Владикавказ приехал позже — уже после установления советской власти. «Очень удивилась, услышав от меня, что я видела имя Слёзкина в газете "Кавказ", выходившей во Владикавказе при белых. С трудом поверила», — записала я тогда. Потом оказалось, что поверила не только с трудом, но и ненадолго. Несколько лет спустя Паршин записал: «Татьяна Николаевна твердо помнит, что со Слёзкиным Булгаков познакомился позже, когда он в ее сопровождении "то ли по объявлению, то ли еще как" отправился в подотдел искусств Городского отдела народного образования устраиваться на работу». Другое ее замечание было существенней: Т.Н. странно споткнулась о слова, связанные с событиями осени 1919 года. «Из Киева Булгаков выехал в Ростов-на-Дону, — значилось в моей рукописи. — Там получил назначение в Грозный. Во Владикавказе дождался приезда жены, и в Грозный они отправились вместе». «В Ростов? — удивилась Т.Н. — Почему в Ростов? Разве он был в Ростове?» Я объяснила, что это со слов Н.А. Земской. Т.Н. подумала, поколебалась и не стала спорить: ну, если Надежда так говорит... Но никаких подробностей не добавила. Подробности появились позже, в ее рассказах Паршину. Возник даже целый сюжет, расцвеченный повествованием о ее золотом браслете: «Т.К. Но в дороге поезд долго что-то стоял в Ростове. Михаил пошел там играть в биллиард. А он очень увлекающийся, азартный и все деньги проиграл. Пошел и заложил эту браслетку в ломбард. Ну, и пришел на вокзал очень расстроенный, переживает и вдруг совершенно неожиданно видит на вокзале Костю (речь о двоюродном брате Константине Петровиче Булгакове. — Л.Я.). Как он туда попал — не знаю. Он ему квитанцию отдал: "Выкупи, ради Бога, отдай Варе". Костя это все выполнил, и Варя потом вернула браслетку Михаилу с нотациями. Представляете, три года пропадала и вдруг нашлась!» История с браслетом реальна и подтверждается письмами Михаила Булгакова. Константину Булгакову, 1 февраля 1921 года: «Кстати, напиши, жив ли Таськин браслет?» Ему же, 16 февраля: «Сообщи мне, целы ли мои вещи (речь о вещах, оставленных у Н.М. Покровского в Москве. — Л.Я.) и Т<аськин> браслет». Надежде, в апреле 1921-го: «О браслете знает Константин. Передай ему (не браслету, а Константину) мой привет». И все же какая-то странная неувязка присутствует в этом рассказе. Поезд долго стоял в Ростове... Как долго мог стоять поезд — чтобы и проиграть в бильярд большую сумму... и сходить в ломбард заложить браслет... и потом «совершенно неожиданно» встретить Константина «на вокзале»? Что делал Константин на вокзале? Куда ехал? Или никуда не ехал, поскольку взял из рук Михаила квитанцию, раздобыл деньги и отправился выкупать браслет? Спрашивается, в Ростов или через Ростов ехал Булгаков осенью 1919 года? В Ростов — за назначением? Или проездом — с краткой остановкой в Ростове?.. В моей тетради (напомню, это была не стенограмма, а размышления с пером в руках, в конце дня, после встреч с Т.Н.) записи следуют в таком порядке одна за другою: «В Ростов? Почему в Ростов? Разве он был в Ростове?» Далее, тут же, мои расспросы о том, был ли Булгаков мобилизован или пошел в Белую армию добровольно («Конечно, мобилизован!»). Ее сердитое: «Я и так вам слишком много рассказала. Я дала ему слово ничего не рассказывать». И в заключение моя растерянная запись: «Впервые у меня возникло сомнение, точно ли он был мобилизован...» Но вернемся к теме, заявленной в названии главы. На заре своей литературной деятельности — в 1920—1921 годах во Владикавказе — Булгаков написал несколько пьес. Из его писем к близким известны названия этих пьес: «Парижские коммунары», «Самооборона», «Елиняные женихи», «Братья Турбины». И еще «Сыновья муллы» — р-революционная пьеса из туземного быта. Они шли на сценах владикавказских театров. Исключение — комедия «Елиняные женихи». Булгаков писал сестре Вере: «И как раз она не идет, да и не пойдет, несмотря на то, что комиссия, слушавшая ее, хохотала в продолжение всех трех актов... Салонная! Салонная! Понимаешь». Написанные для заработка «Сыновья муллы» сохранились. Текстов остальных пьес нет. Ни листка, ни набросков, ни даже цитат. Можно, правда, предположить, что «Парижские коммунары» — пьеса литературного происхождения. Возможно, она перекликается с Виктором Гюго, «Отверженными», Гаврошем и прочими романтическими вещами. (Булгакову очень нравилась в этом спектакле актриса-травести Ларина, игравшая мальчика.) Можно догадаться, что «одноактная юмореска» «Самооборона» как-то соотносится с самыми ранними редакциями «Белой гвардии» и фигурой «Василисы» в этих редакциях. В рассказе «В ночь на третье число», где так причудливо переплелись еще неуверенные, но все же узнаваемые мотивы «Белой гвардии», есть сюжет с «домовой охраной» («самооборона» тож), отлично памятной тогда и киевлянам и владикавказцам: жильцы, опасаясь нападений бандитов, вооружались чем попало, главным образом грохочущими предметами, и поочередно дежурили во дворе или в подъезде. В рассказе дежурит известный в дальнейшем по «Белой гвардии» Василий Иванович Лисович, он же Василиса. Он подымает грохот на всю улицу, перепугавшись кота, прыгнувшего на крышу сарая. В пьесе в этой роли, по-видимому, выступает «обыватель Иванов» и происходят какие-то другие смешные вещи (в числе эпизодических персонажей — барышня, пьяный, прохожий). Возможно, и «Глиняные женихи» имели продолжение. Л.Е. Белозерская-Булгакова рассказывает в своих мемуарах, как однажды в первые месяцы их брака пришел оживленный Булгаков и сказал, что они вдвоем будут писать «пьесу из французской жизни» и что у пьесы уже есть название: «Белая глина». «Я очень удивилась и спросила, что это такое "белая глина", зачем она нужна и что из нее делают. — Мопсов из нее делают, — смеясь ответил он. Эту фразу потом говорило одно из действующих лиц пьесы». Они весело сочиняли эту комедию про вдову Дюваль и ее 18-летнюю дочь, которые были так похожи и столь одинаково одевались, что поклонники все время путали их. В третьем акте все должно было закончиться, как водится, свадьбами, но третий акт так и не был то ли дописан, то ли даже начат, поскольку известный издательский деятель А.Н. Тихонов (Серебров), просмотрев написанное, сказал резонно: «Ну, подумайте сами, ну кому нужна сейчас светская комедия?» Впрочем, «Белая глина» тоже не сохранилась. И романтические «Парижские коммунары» и салонные «Женихи» были, конечно, ученичеством, школой будущего драматурга, осваивавшего сцену, действие, диалог. А вот драма «Братья Турбины» представляла собою нечто иное. Нечто, может быть. и слабое и невнятное, но предвещавшее и «Белую гвардию», и «Дни Турбиных». О содержании этой очень важной для Булгакова пьесы существуют всего лишь догадки: текста пьесы нет. Но кое-что все-таки сохранилось. Из тусклой газетной рецензии видно, что действие пьесы происходит в 1905 году. (1905 год? В Киеве булгаковского детства этот год был полон самых невероятных событий: лихорадило гимназию — бастовали гимназисты... лихорадило Духовную академию — бастовали студенты... на улицах стреляли, были убитые. А Михаилу Булгакову — 14 лет... Годы спустя, в 1930-м, у него снова родилась мысль написать «пьесу о 1905 годе», был даже заключен договор с ленинградским Красным театром, вскоре, впрочем, расторгнутый.) И еще от «Братьев Турбиных», как уже знает читатель, сохранилась афиша. И запись, правда, более поздняя, датированная февралем 1932 года, в дневнике Юрия Слёзкина: «..."Братья Турбины" — бледный намек на теперешние "Дни Турбиных". Действие происходило в революционные дни 1905 года в семье Турбиных, один из братьев был эфироманом, другой революционером... Все это звучало весьма слабо...» Очень интересная фраза: «Один из братьев был эфироманом...» Она говорит не только об автобиографичности центрального персонажа (напоминая о перенесенном Булгаковым морфинизме). Она говорит о том, что Булгакова-художника уже в ранних его сочинениях привлекала некая физическая слабость героя, его беззащитность — перед жизнью? перед фантасмагорией бытия? — та самая удивительная в художественном отношении черта, которая потом воплотится в Максудове, растерянно-влюбленном в Театр, а гениального мастера заставит уйти из враждебного ему мира в душевную болезнь, в «дом скорби»... (Любопытно, что Т.Н. — без моих расспросов, по собственному почину — вдруг взволнованно заговорила о том, что Булгаков никогда не был таким, каким изобразил себя в «Театральном романе» и в рассказе «Мне приснился сон», что он никогда не был таким жалким, несчастным, робким... Я слушала, тихо думая о том, как хорошо понимала Елена Сергеевна, что это художественный прием, как радовалась Елена Сергеевна тому, что и я это понимаю. Татьяну позиция писателя раздражала, и она несколько раз повторила: «Он таким не был...») Но самый ценный след навсегда ушедшей пьесы — уцелевшая программка с перечнем действующих лиц. Из программки видно, что дом Турбиных в этой пьесе — как и дом Турбиных в «Белой гвардии» — тесно связан с домом Булгаковых, с булгаковской семьей, булгаковским окружением. Самое имя главного героя — Алексей Турбин (то же, что в «Белой гвардии» и в мхатовской пьесе) — в замыслах Булгакова появилось задолго до владикавказской пьесы. Это известно из его переписки. Другой персонаж — младший брат Турбина, Вася, студент... Имя Никол, Николка появится позже, в «Белой гвардии», и это будет не только совпадением с именем Николая Булгакова, но еще и отзвуком имени Николушки, Николеньки — Николая Ростова в «Войне и мире». Но если младшего брата в пьесе зовут Васей, то, значит, «Василисы», Василия Ивановича Лисовича, в этом сочинении еще нет: такое совпадение имен невозможно. А вот имеется ли аналогичный «Василисе» персонаж («инженер и трус, буржуй и несимпатичный», короче, обыватель), под каким-то другим именем — по перечню действующих лиц определить я не смогла. Сестра Лёля, ученица консерватории... Имя Лёля в семье Булгаковых было уменьшительным от Елена. И в «Белой гвардии», и в «Днях Турбиных» этим именем названа героиня. Кстати, прекрасно аккомпанирующая на пианино. В пьесе «Братья Турбины» жива мать Турбиных, и ее зовут так же, как покойную мать в «Белой гвардии», — Анной Владимировной. (В пору создания пьесы Варвара Михайловна была жива, а когда писалась «Белая гвардия», ее уже не было.) Мое внимание привлекает имя героини: Кэт Рында, явно связано с именем Таси Лаппа. Напомню, Булгаков внимательно озвучивает имена своих персонажей. Прежде чем в романе «Мастер и Маргарита» появилась фамилия Варенуха, соответствующий персонаж назывался Внучатой. Финансовый директор Варьете Римский в ранних редакциях был Латунским. И т.д. Фамилии Рында и Лаппа созвучны. Обе двусложны, обе с ударением на первом слоге и женским окончанием -а. И принадлежность Таси к старинному литовскому дворянскому роду занимала воображение Булгакова. Не удивительно, что похожей на нее героине он дал в фамилию старинное, связанное с царской службой слово: рында. Далее: «Женя Рында, скульптор». Судя по совпадению фамилии, брат Кэт. И у Татьяны Николаевны был брат Женя, Евгений Лаппа, примерно ровесник Михаила Булгакова, художник; правда, не скульптор — живописец. Расспрашивая Т.Н. о друзьях ее и Булгакова юности, я упомянула Александра Гдешинского. «Александр Гдешинский?» — раздумчиво переспросила она. И вдруг ее лицо вспыхнуло радостью воспоминания: «Саша Гдешинский! Он был скрипач!» «Саша Бурчинский, скрипач» — очередная строчка в программке «Братьев Турбиных»... Имя тождественно, фамилия созвучна... Дом, Киев, юность... А вот и странность в составе действующих лиц: у Турбиных две горничные. Одна из них — полноценный персонаж, у нее есть имя: «Шура, горничная Турбина». Более того, ее имя находится в пятой строке сверху — непосредственно вслед за именами членов семьи Турбиных. У нее есть даже брат: «Баранов, брат Шуры». Его имя — несколькими строчками ниже, но не в числе последних, стало быть, это не эпизодическое лицо. Кроме «Шуры, горничной Турбина», в пьесе имеется еще «горничная Турбиной». Она последняя в списке действующих, стало быть, это персонаж «кушать подано», вестник, которому нужно на мгновенье появиться на сцене, чтобы что-то сообщить. Странность в том, что для семьи Турбиных, если они действительно похожи на Булгаковых, то есть являются людьми среднего достатка, двух горничных многовато. И означать это может только одно: герои пьесы живут на два дома — дом Алексея Турбина, в котором есть горничная Шура, и дом Анны Владимировны Турбиной, в котором тоже есть горничная, разумеется, другая. В романе «Белая гвардия» и в пьесе «Дни Турбиных» ничего подобного нет. Но Булгаковы дважды жили на две квартиры: в 1913—1914 годах, когда Михаил Булгаков, женившись, оставил материнский кров и переехал с молодой женой в дом 38 по Андреевскому спуску, и в 1918—1919-м, когда он в старое гнездо вернулся, а мать, по-прежнему остававшаяся главным авторитетом в семье, отделилась от взрослых детей и перешла в дом доктора Воскресенского, своего второго мужа. Не исключено, что к тайнам пьесы есть еще один ключик в этой самой программке: поскольку пьеса шла, против имен персонажей проставлены имена актеров, исполнявших эти роли. А у актеров — амплуа. Внешность, возраст. Поднять бы историю труппы — можно хотя бы в отдельных случаях представить себе что-то в облике того или иного героя пьесы. Когда-то я этого не сделала, теперь такое исследование мне недоступно. Но вот строчка: Шелухов — Федоров. Шелухов — персонаж, об актере же Федорове, помнится, писали, что очень красив, следовательно... В журнальной статье, а потом и в книге я предположила: «Ряд мужских имен без пояснений — слишком много мужских имен для драмы о семье и о любви. "Братья Турбины" и не были драмой о любви, хотя любовный мотив здесь, вероятно, был. Вошла ли сюда история замужества рыжей Елены? Или на главном месте оказалась история любви Алексея Турбина и Кэт Рында? Пылкая и счастливая любовь к юной Татьяне Лаппа, бывшая потрясением в студенческой юности Михаила Булгакова, не отразилась ни в одном из его зрелых произведений. Но, может быть, он отдал ей дань в произведениях ранних?» Булгаков — социальный художник. Все-таки как художник он сложился в эпоху огромных социальных потрясений. По крайней мере, я, выросшая в эпоху социальных катаклизмов, так воспринимала его. Натолкнувшийся на мои скромные размышления Паршин почему-то оскорбился, даже впал в ярость; мгновенно забыл, что Татьяна Николаевна не читала книгу «Творческий путь Михаила Булгакова»; и вот уже в его записях она вместе с ним листает злосчастную книгу, разбирая строку за строкою (есть постраничные ссылки). Прежде всего, брат Татьяны Николаевны, как немедленно выяснил Паршин, не был художником. «Нет, Евгений Николаевич Лаппа не был ни художником, ни скульптором. Он, как сказала Татьяна Николаевна, был просто шалопаем, еле окончившим реальное училище...» Леонид Константинович забыл, что несколькими страницами ранее Т.Н. говорила ему нечто совсем другое, а именно, что брат ее Евгений Лаппа был художник и даже какое-то время брал уроки у Пикассо. Родители, — рассказывала в этом случае Паршину Т.Н., — «предлагали мне в Париж ехать. Женька как раз заладил: "Хочу у Пикассо учиться". И как раз одна наша знакомая француженка в Париж ехала, и Женьку с ней отправили. Отец ему деньги посылал и все такое...» Был ли Евгений Лаппа талантливым художником или «шалопаем», как считает Паршин, неизвестно. Существенно, что для Булгакова он стал моделью юноши-скульптора, брата героини. Т.Н. рассказывает, что в 1918 году Евгений Лаппа был призван в армию и погиб в первом же бою. Булгакову во время написания пьесы «Братья Турбины» это трагическое событие известно. Далее, горничные... Нет! — якобы продолжает строка за строкою опровергать все ту же бедную книгу Татьяна Николаевна. И, по словам Паршина, «рассказывает, что в 1913 году у Булгаковых было две горничных, хотя жили они на один дом». Очень сомневаюсь, чтобы Т.Н. могла сморозить такой вздор. Да и сам Паршин уже записал с ее слов о доме Булгаковых в 1913 году: «У них кухарка была и горничная...» Прислуги две, как было принято в таких семьях, — в доме Булгаковых в Киеве, на Андреевском спуске, или, что более знакомо читателям, у Филиппа Филипповича Преображенского в Москве, в повести «Собачье сердце». Прислуги две — кухарка и горничная. Но горничная — девушка, обслуживающая горницы, чистые комнаты, — одна. В пьесе же Булгакова «Братья Турбины» речь идет не о прислуге, не о кухарке, а о двух горничных и, следовательно, о двух квартирах. Как видите, ненависть — плохой советчик. А вот и далее: «Она говорила, что "Братья Турбины" ничем не напоминали ей семью Булгаковых», — уличает меня Паршин. И — на той же странице! — приводит такие слова Т.Н.: «Вы знаете, я видела эти пьесы, и не один раз, но о чем там, содержание — совершенно вылетело из головы, ничего не могу сказать. Вот, хоть убейте! Не знаю». Есть и другие сомнительные ссылки на ее свидетельства: «...Предположение, что прообразом героини пьесы Кэт Рында является Т.Н. Кисельгоф, Татьяна Николаевна уверенно отвергла, так же как и предположение, что в пьесе могла отразиться история любви ее и Михаила Булгакова. Это бы ей, я полагаю, запомнилось». Нет, не запомнилось. О том, что ее нет в произведениях Михаила Булгакова, Т.Н. говорила мне с горечью и обидой. Это она тяжко выхаживала его во Владикавказе во время тифа, но в «Записках на манжетах» ее нет. Нет в «Белой гвардии». Нет в «Театральном романе». Нет в «Записках юного врача». Хотя в годы их брака она всегда была рядом. Может быть, потому он ее и не видел, что она была слишком близко? Впрочем, рассказывая об этом, Т.Н. называла только сочинения, прочитанные или перечитанные ею уже в новое время — в эпоху посмертного вхождения Булгакова в литературу. С рассказом «Мне приснился сон» произошел даже маленький инцидент. В этом фрагменте герою, в котором нетрудно узнать автора, снится счастливое прошлое: Рождество, киевская квартира, но не та, на Андреевском спуске, 13, а другая, тоже на Андреевском, на самом верху, на углу с Владимирской... снится живым и здоровым погибший на войне брат, клавир Фауста над раскрытыми клавишами пианино и... Софочка. «В громадной квартире было тепло. Боже мой, сколько комнат! Их не перечесть, и в каждой из них важные обольстительные вещи. <...> От парового отопления волнами ходило тепло, сверкали электрические лампы в люстре, и вышла Софочка в лакированных туфлях. Я обнял ее. <...> На Рождестве я вел под руку Софочку в кинематограф, снег хрустел у нее под ботиками, и Софочка хохотала». Я своею рукой переписывала булгаковские тексты — пером, потом, на машинке, перепечатывала каждую букву этих текстов, готовя их к печати, и уже хорошо слышала внутренний голос писателя... Знала этот дом на углу против церкви, эту «тихую и важную» дверь подъезда, лестницу... И конечно, понимала, что речь о Тасе и ни о ком другом. А имя? Ну, трудно ли заменить имя, тем более что он взял его совсем близко — имя ее младшей сестры. (Я уже сталкивалась с этим приемом в прозе Михаила Булгакова. В «Белой гвардии» Виктор Мышлаевский очень похож на Николая Сынгаевского, друга юных лет. Фамилию писатель заменил, а имя взял совсем близко — имя его младшего брата, Виктора. Правда, у Николая Сынгаевского было сдвоенное имя — Николай Николаевич. И Мышлаевскому, сохраняя тепло прототипа, Булгаков дал сдвоенное имя: Виктор Викторович.) Вот по этому поводу, но совершенно спонтанно и без вопросов с моей стороны, Т.Н. сказала с неожиданной ревностью: «Софочка — это я». Добавила с каким-то выражением упрямства, вероятно, свойственным ей в молодости: «Это у меня были лакированные туфли». И по настороженным ее глазам было видно, что она не верит, что я ей верю. Но и это был отклик на свежую публикацию. А в молодые годы сочинения Михаила Булгакова проходили мимо нее. Она не запомнила повесть «Первый цвет», по-видимому, посвященную его — и ее! — «беспечальному поколению». Об этой повести Булгаков писал в письмах. Константину (в феврале 1921 года): «У меня в № 13 (в Киеве, на Андреевском спуске. — Л.Я.) в письменном столе остались две важных для меня рукописи: "Наброски Земского вр<ача>" и "Недуг" (набросок) и целиком на машине "Первый цвет". Все эти три вещи для меня очень важны». Надежде (в апреле того же года): «На случай, если я уеду далеко и надолго, прошу тебя о следующем: в Киеве у меня остались кой-какие рукописи — "Первый цвет", "Зеленый змий", а в особенности важный для меня черновик "Недуг". Я просил маму в письме сохранить их». Правда, далее он поручает Надежде «сосредоточить все в своих руках и уничтожить». Но месяц спустя снова возвращается к этой теме: «В случае отсутствия известий от меня больше полугода, начиная с момента получения тобой этого письма, брось рукописи мои в печку ». Ко времени встречи с Т.Н. письма Булгакова, сбереженные Н.А. Земской, были мне хорошо известны. И конечно, я мечтала узнать у Татьяны Николаевны хоть что-нибудь о повести «Первый цвет» и что-то — дополнительно к изложенному выше — о владикавказских пьесах. О повести она не могла сказать ничего — ей было неизвестно это название. А пьесы... «Какие пьесы? — возразила Т.Н. — Он написал и поставил там одну пьесу: "Братья Турбины"». Названия «Самооборона» и «Парижские коммунары» ей ничего не говорили. А «Сыновья муллы»? Спектакля она не помнила. Точнее, не помнила, что был спектакль. А о том, как сочинялась пьеса, с удовольствием рассказывала. Рассказывала о соавторе: нет, это был не Беме... местный был соавтор, ингуш... или осетин... нет, все-таки ингуш... И о том, что писали «у нас дома»... или у него?.. вернее, и там и там... И о том, как в это время жили... «Не голодали, — говорила Т.Н. — Ели все-таки каждый день». (Попробуйте вы, нынешние, услышать это «все-таки каждый день»; это ведь означает: по крайней мере один раз в день; потому что в их семейной жизни бывали времена, что и не каждый день...) На что жили? Ну, не на зарплату же! Была золотая цепь, подаренная ей матерью; большая и довольно толстая цепь. «Приданое?» — переспросила я. «Ну, это не называлось приданое. Просто мама подарила...» Ну вот, снимался кусок (Т.Н. показывала руками длину в несколько сантиметров). И продавался. Потом она покупала печенку, готовила паштет... А вообще-то ели картошку, огурцы, подсолнечное масло. «Пища здоровая», — сказала Т.Н. и засмеялась. Засмеялась потому, что в советской России, в которой то и дело чего-то не хватало на всех — то хлеба или муки, то мяса, молока или масла, в очередной раз подымалась волна пропаганды умеренного питания как «здорового образа жизни». «У него была круглая, жаркая печка, — писал о соавторе Булгаков в "Записках на манжетах". — Его жена развешивала белье на веревке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже. И жена подсаживалась и давала советы». Теперь я слушала Т.Н., и мне казалось, что в «Записках на манжетах» изображена не жена загадочного соавтора, а она, Татьяна Николаевна, с ее винегретом... ...Да, а как же все-таки с паршинским утверждением, что в книге «Творческий путь Михаила Булгакова» все равно все блеф, поскольку это не может никто подтвердить? Э нет, — сказал бы в таком случае Воланд, — это может кто подтвердить. По крайней мере все ссылки в книге на Т.Н. подтверждены — Татьяной Николаевной, так сказать, самолично и собственноручно. Потому что прежде чем попасть в книгу, все соответствующие строки — вот такое стечение обстоятельств! — побывали в тех публикациях, на которые она так мило отзывалась в своих письмах. В частности, гипотезы по поводу пьесы «Братья Турбины» были изложены в той самой журнальной статье («Юность», 1977, № 3), на которую Т.Н. откликнулась трогательным: «Это все как было. Целую Вас. Ваша Т.Н.» А в статье говорилось и о том, что дом «братьев Турбиных» похож на булгаковский... и о двух горничных... и о том, как имя Саши Гдешинского, произнесенное Т.Н., тотчас аукнулось для меня именем Саши Бурчинского... и даже то, что в пьесе могла отразиться история ее и Булгакова любви... Так получилось, что книгу мне пришлось писать в очень сжатые сроки. То есть для меня это были сжатые сроки — я медленно пишущий автор. И когда, подписав договор, я с головою ушла в будущую книгу, главным для меня было — не Владикавказ и не раннее творчество Михаила Булгакова, даже не «Дни Турбиных» с «Белой гвардией». Главной была надежда хотя бы что-то разобрать и рассказать — впервые — об истории, замысле и смысле романа «Мастер и Маргарита». Вот это было очень трудно во всех отношениях. Поэтому для первых глав — экономно уводя войска с этого поля боя — я просто использовала свои собственные публикации в периодике. Даже из владикавказских материалов, которых оставалось, как говорится, «полные руки», — только готовые, уже обнародованные тексты. Так мне было легче. И редактору было спокойней — это уже прошло цензуру, придирок к этим страницам будет меньше. Можно было сберечь силы для тяжкой защиты более важных и более уязвимых узлов повествования... ;




При этом центр, внутренний мир, трансформирует и непосредственно окружающее его пространство, воспринимаемое как место столкновения и борьбы внешнего и внутреннего миров...» .


Такая последовательная оппозиция миров, оказывается, решает одну из центральных дилемм в творчестве Булгакова — проблему бессмертия. Следуя логике этой концепции, имеем следующее: так как мир внешний полон хаоса и смерти, то, находясь в нем достичь бессмертия невозможно, необходима защита, что предоставляет мир внутренний, но чтобы в него проникнуть — нужна смерть, метафорическая или буквальная (лучше последняя). И если все так, то Шарик, переживший смерть трижды, к финалу повести достигает бессмертия. В таком случае проблема омоложения снимается сама собой — на Олимп шагнуло новое неодолимое существо. Отождествляя внутренний мир с центром, к которому стягивается действие, интерпретатор забывает, что в этом центре несколько фигур, различных галактик в своем роде, то есть каждая со своим внутренним миром, и в то же время являющая собой образы того мира, что заполнит экспозицию повести до отказа. На наш взгляд, внешний мир, что хлынул потоком и вывернул привычный мир наизнанку, превратившись в антимир, по законам своих трансформаций и должен был требовать от героев метаморфоз, которые и являют собой жизнь после смерти, следуя маршрутом сансары: путем «уничтожения» предыдущей оболочки (волчьей, лягушачьей или змеиной)13. В таком случае оборотничество Шарика, меняя структуру внешнего мира по своему образу и подобию, оказывается тем энергичным максимоном, что отвечает за нестабильность внутреннего порядка и приводит к расползанию пространства «антимира», представителем которого он является, во все стороны. Антимир был замечен еще в 70-х Е. Миллиор, правда в optimus opus Булгакова — «Мастере и Маргарите», который она рассматривала как «мир со знаком математического минуса», а «булгаковскую Москву» как «сатирово действо». ««Сатирово действо» в романе дополняется и осмысливается возвышенным мифом. Сочетание «Сатарова действа» и патетики приводит на память Четвертую симфонию Шостаковича. Видимо, это сочетание коренится не в фантазии художников, а в самой действительности, породившей этих художников» . Это увиденное смешение «высокого» и «низкого» и знаменует, по нашему убеждению, то карнавализованное сознание, что направляет творческую мысль художника волею судьбы оказавшемся в коловороте социальных перемен, которому открылся истинно сущий мир, откровения «живых» фресок которого нужно было успеть отобразить. И потому писателю важно было подчеркнуть, что настоящий мир, каким бы он призрачным не казался, и есть самый истинный, наполненный всеми положительными и отрицательными частицами, всеми амбивалентными катионами, — он реальный, несмотря на абсурд, раздирающий его, он прекрасный, несмотря на Смерть, танцующую в нем. И в нем нужно жить, ибо другого — нет и не будет, и лишь Смеху даруются сандалии Вергилия, чтоб вел сквозь нелепости и ужасы окружающего, поистине карнавального, действа, и оттого «сатирово действо» как жанровая характеристика в первую очередь применима к произведениям Булгакова, очевидца советского Карнавала. И к «Собачьему сердцу» особенно, где выведенный на подмостки «сатир» настолько колоритен и убедителен, что толкователи, принимая его за привидение14, крича об утопии и заклиная апокалипсическое явление «Чур, меня!», и поныне всерьез поминают минувшие дни. Принимая аллегоричность как сюжетообразующий принцип творчества Булгакова С. Фуссо настаивала, что «слово в «Собачьем сердце» не обладает магической властью», вопреки тому, что «повествование развертывается под знаком преображения, перевоплощения» . Отмечаемые в статье «зловещие обертоны», проникающие в комическую ткань повести, изменяют не только колорит — им под силу и преображение образа. Суть в том, чтобы научиться их различать за ослепительным сиянием авторитетных теоретиков «фантастического» и не принимать «буквально» все телесные метаморфозы, что испытывают герои повести, как бы реалистически они не были описаны. Разбираясь в повествовательных «голосах», она, обнаружив непоследовательность и перерывы в «чревовещательной» партии, подвергла сомнению и сам принцип метафорического превращения. «Несмотря на метафорическую ауру и провербальную документированность превращения собаки в человека, преображение Шарика, подобно операциям по омоложению, оказывается, по существу, делом техники, а не волшебного могущества языка», — заключает Фуссо . Думается, что причина такого прямого (без смыслового переноса) понимания кроется в недостатке воображения интерпретатора либо в недоверии к волшебной силе слова как таковому, либо в излишней серьезности. Пристрастный взгляд на текст ничего не дает знатоку тодоровской дихотомии «мысли и материи» — он видит только то, что «все перемены лишь временные и к тому же психологически мотивированные» , словом, признает способность к метаморфозам только за Овидием. И так как, волшебная палочка Слова взмахивает без должного усилия: «колебание между рациональным и сверхъестественным объяснением необычных явлений» недостаточно резко, то не стоит опасаться и самого превращения, напугавшего многих «аллегорией революционной трансформации русского общества» 15. По мнению автора статьи, следовало бы говорить не о «трансформации русского общества», а о сохранении прошлого как такового, так как «осуществленное Преображенским превращение не в состоянии уничтожить прошлое; новое существо — всего лишь Клим Чугункин «в сочетании» с несколькими собачьими повадками» . Но и даже воспринимая Шарикова, как часть прежнего русского общества, реанимировать прошлое с помощью фантомного оживления профессору не удалось бы: отщепенцы-Чугункины в прошлом не претендовали на духовную власть и знали свой шесток16. И, скорее всего, «неизгладимые контуры прошлого» не могли бы возбудить в Булгакове то творческое остроумие, с которым писалась повесть. Сравнивая действенность «слова» (в форме слухов и сплетен) в «Роковых яйцах» и «Собачьем сердце» специалист по словесным иллюзиям признает, что в первом случае оно «детерминирует жизнь и смерть», а во втором — «несмотря на мелькнувший мотив апокалипсиса, оказывается неспособным перейти в физическое действие» . Что касается грядущего Апокалипсиса, то автор видел его всполохи и ощущал удары копыт его всадников на себе, а что до героев повести, то волна слухов о «говорящей собачке» вскоре врывается в квартиру профессора потопом и смывает с Преображенского всю жреческую величавость. Однако, Фуссо предложила рассматривать повесть как реакцию протеста на авангардизм Маяковского — «верховного жреца магически реализованной метафоры», для убедительности прибегая к усложненной карнавальной оппозиции сил «порядка» и «беспорядка» . Формула противостояния объясняется «переходностью исторического момента», когда под Порядком, подрыву которого посвящен Карнавал, может пониматься как старый, так и новый режим, именно в этой неустоявшейся ситуации «полуанархичности» между протагонистом и антагонистом стираются грани отличий сил порядка и беспорядка С. Фуссо также подчеркивала обратимость изменения Шарика: незавершенность образа позволила американскому слависту истолковывать финал как открытый и непременно требующий продолжений. Но в «глубь» цитаты своего учителя А. Жолковского — в карнавальную стихию повести — ученица не погружается, завороженная поиском «месторасположения Булгакова между полюсами литературного консерватизма и авангарда» , которое вскоре и устанавливается: в свободном парении и равноудалении от зон Порядка и Беспорядка. Толкователь «блуждающих снов» А. Жолковский, наоборот, ратует за реализацию метафор, направленных на «карнавальный подрыв истеблишмента», где «главной мишенью» была «советская культурная ситуация», что выведена в повести как «скандальное действо» , чья полифония подобна «сатирову действу». Признанный эксперт «амбивалентности» услышал его многоголосие в мизансцене «апокалиптического образа вьюги»: между сценами «оргий омоложений» «карнавальный шут» (Шариков), подавая реплики своей «собачей точки зрения «снизу»», грозил свержением фигуре Отца, чья пугающая «кровожадной смесью плотской и уголовной лексики» двусмысленность (профессор и ассистент), и без того пародировалась «поскуливанием» мистического двойника . Рассматривая симметричную расстановку сил порядка и беспорядка, критик считает, что возмутитель спокойствия — те восставшие низы, что терпеть не желают, — капитулирует вследствие «казни и водворения на подобающее место у ног властелина» . И даже разрешенная коллизия: вакхические проделки в ставке противника неумолимо ведут к расправе над бунтарем, не помешала ему видеть в финале «заманчивое приглашение к диалогу». Такое приглашение обязано оставлять каждое произведение, претендующее на художественную степень. Увлеченный сопоставлениями мотивов принуждения и произвола в сюжетных параллелях «Зависти» и убежденный в том, что Булгаков «брал уроки амбивалентности» у Олеши, Жолковский предположил, что «сатирическую тенденциозность» «Собачьего сердца» маэстро развил в диалектических апориях «Мастера и Маргариты», «окутав атмосферой подлинного Карнавала» свою «консервативную идейную позицию» . Словом, отыскался уголок для повести о «насильственном преображении мира» в экспозиции творчества: она предстала как трамплин для мистического романа — нечто вроде домашнего упражнения на карнавальные темы или прелюдии к феноменальной оратории, в которой отразился дух эпохи разрушения. Но как только «Собачье сердце» вошло в список обязательных к изучению произведений, то оно тут же оказалось мумифицированным в схоластической дидактике школьных разборов, растеряв свои эвристические заряды в предварительном анкетировании, в «определении предмета сатирического изображения» . С точки зрения наставников юношества, перечисление объектов осмеяния — «самодовольство, невежество, слепой догматизм иных представителей власти, возможность безбедного существования для «трудовых» элементов сомнительного происхождения, их нахрапистость и ощущение полной вседозволенности» — в сочетании с их отрицанием позволила писателю «утверждать непреходящие нравственные ценности» . Такая трактовка не только сужает горизонты восприятия, но и убивает потенциального читателя наповал — и никакой литературоведческий аппарат его не реанимирует. И для того чтобы «разбудить воображение учеников» предлагалась тактика эмпирических вопросов, должная подготовить восприятие разворачивающейся «коллизии вселенского масштаба» . Составитель системных уроков, осторожно раскусывая косточки проблематики, сбиваясь на досужие сетования, при этом, сумел поменять полярность протагониста, находя виновника конфликта в беспринципном профессоре, пренебрегшим своей миссией «перевоспитания миллионов людей» , чьи непродуманные эксперименты, спровоцировав селевой сход инстинктов, достойны Голгофы. Методический императив, вобрав всю возросшую критическую массу, легко снимал оболочку памфлета («произведение не утратило своей актуальности и через 60 с лишним лет, что редко случается с памфлетом» ) и упреждал, что «философия фантастического пса отнюдь не фантастична: хорошо там, где тепло, сытно и не бьют; прав тот, у кого сила и власть, — обыкновенная рабская философия» . Таким образом, видимо, должно было подготавливать адекватное восприятие аморальности Шарикова и плавно подводить к аксиоме: «Собака должна оставаться собакой, а человек — человеком». А ремарку: «Учитель должен обязательно обратить внимание учеников на эти строчки: легко быть пророком на сытый желудок!», скорее всего, следовало рассматривать как приглашение в игровой круг автора, прячущего свою иронию от непонятливых школяров в глагольной лексике портретно-речевых характеристик и образных тропах. Судя по экзальтированной серьезности методиста, «насколько» ученики прониклись ироничностью мастера гротеска догадаться несложно17. К схематизму прикладного анализа примыкал публицистический дидактизм, который, игнорируя былую силу «могучего оружия» из писательского арсенала — Смеха , настаивал на авторской оценке как «отрицательной», видя в «неустроенном» и сибаритствующем профессоре «глубокую пророческую критику» «научной» психологии . Журналист В. Сахаров признает, что «в фантастической прозе Булгакова неожиданная, глубоко спрятанная грусть, скептическая мудрость и трагизм, заставляющие вспомнить сатиру Свифта» . Однако, повесть как «опыт художественной антропологию) и как «остроумнейшая и в то же время очень серьезная вариация на тему «Фауста»» окровавленными «белыми одеждами жреца науки» напугала в нем аналитика: «Отсюда недалеко идти до использования труда заключенных» . Отчего финальная аллилуйя вечно живым и морозоустойчивым, ратуя победе «живой жизни над антигуманной идеей тотального насилия» , ставила все с ног на израненную демагогией голову. И вопреки своей патетике, вынуждала, смеясь, признать свое отражение в том зеркале, где все мы — шариковы. Филологическая наука двигалась своим неторопливым шагом, и как правило, по раздолью sacra scriptura «Мастера и Маргариты», предаваясь глобальным размышлениям, либо вглядываясь в метафорическую россыпь, либо увлекаясь компаративистским коллекционированием. Из всех сопоставлений сходство с «сюрреалистической поэтикой» С. Дали увлекало своим «эффектом неожиданности» во взаимообратимости реально-достоверного и фантастического, в симультанном образе, единовременная двуликость которого рождала смысловую и эмоциональную множественность, удивляло зрительной и материальной конкретностью деталей в пространственно-временном смещении, что явилось следствием общекультурной традиции условной формы и эстетическим контекстом эпохи «смещения пластов», во многом эпохи карнавальной . Исследователь В. Пестерев, обнаруживая не просто сходство, а некое родство душ — через «тягу к фантасмагории», уподобляет ее замочной скважине, сквозь которую произведения Булгакова предстают в свете менипповой сатиры, смеховой элемент которой отличается «исключительным философским универсализмом и предельной миросозерцательностью» (Бахтин). Однако автор статьи считает, что сюрреалистический стиль «возникает в те моменты, кода художник выражает то, что не имеет конкретного обозначения, или стремится воплотить сложный комплекс знания жизни..., либо передает предощущение только нарождающегося в ней» . Но карнавальные ужасы Революции кололи память иглами не только ему одному мастеру, а древо жизни, полное нелепого кошмара и обыденного террора, уже трижды распустилось и его крона нависала единственной реальностью, что позволяет нам рассматривать «Собачье сердце» и как зародыш «сюрреалистической» поэтики в прозе. И чем острее в обществе нарастало осознание вновь хлынувших революционных перемен, тем чаще «карнавальное мироощущение» включалось в парадигму творчества Булгакова. Одни, сопоставляя единое «бешеное движение» и «людскую мешанину» в «московских» мифах Белого и Булгакова, замечали ощущение «причудливого бредового видения, хаоса», отмечая в коловороте смешения образов внешнюю всеохватность, как одну из особенностей такого мировосприятия. Однако карнавальное мироощущение у них чудным образом трансформировалось в «архетип» . Другие видели Шарикова «творением русской действительности, действительности, с которой не мог примириться автор повести» 18. Иные заметили в «горько-ироничной» позиции автора «синтез сатирического с трагедийным», позволившим «художественному пространству повести создать атмосферу оборотничества, сдвинутых и поминутно меняющихся очертаний быта и бытия» . Такая же атмосфера и будет распыляться гротескными образами, утверждающими амбивалентность мира, тем самым как бы признается философский универсализм повести19. Но монографии о писателе предлагали все тот же «доступный ученикам 8-го класса» анализ текста, украшенный схемой композиции в виде сдвоенного эллипса, призванного отражать симметричность событий в повести, антиномичностью писательского мышления, все постигающего «взглядом на мир сверху» . Как видим, концепция Жолковского (взгляд снизу) не учитывается: упор на всеохватность «героев и явлений в их противоречивости и сложности» связан, скорее всего, с необходимостью возведения триумфальных арок и пьедесталов новым кумирам взамен поверженных старых, откуда «коллизии общечеловеческого масштаба» прозревать, обозревая, удобнее. Добавим, что отсутствие ссылок при использовании чужих точек зрения, как и логические ошибки («Шариков, приняв облик человека...» — Шарик перенимает обличье), доверие к работе подрывают. Под морализаторский звон финальные рассуждения погребали так и не воскресшую сатирическую ноту. Отчего студенты, обнаруживая «двойственную» картину мира в повести «Собачье сердце», готовы уже были признать, что с помощью фантастики автор «воссоздает и гротескно деформирует (курсив наш. — Е.М.) основные социально-политические тенденции в жизни России первой половины 1920-х» . Сколь велика эта «деформация» ведает наша история. А вот заявление о том, что поведение героев «лишено социально-политического и исторического детерминизма», восходит к наивным школьным разборам, и не учитывает каркас причинной обусловленности в традициях русской сатиры. Не замечают его и в современной литературной критике. Например, роман «Кысь» предлагаем считать фольклоризированным сиквелом романа «Мы» и эпическим продолжением скандального памфлета Булгакова. Словом, спустя десятилетие критических баталий, литературоведение с догматической настойчивостью отвергало публицистичность «Собачьего сердца» и трактовало «фантастический рассказ» как «форму пророчества», «духовной медитации» о «проблеме мутации биофонда нашей планеты» . Стойкий приверженец взгляда на сатирические повести («Роковые яйца», «Дьяволиада», «Собачье сердце») как на «фантастическую триаду», Н. Муранска отвергала «публицистический ракурс» как «поверхностный», считая, что «речь идет о смысле и бессмыслице человека, о его амбициях как... венца творения», о его мечте в бессмертие. На наш взгляд, следование «триединству» затмило неожиданное уподобление этой мечты «карнавальной реальности» и мнение, что «научная фантастика... является детищем карнавальной ситуации» . Исследователь эволюции художественного сознания счел, что в повести «после карнавального смещения основ бытия все возвращается на круги своя» , то есть к авторской рефлексии о проблемах всего сущего, трансцендентным мечтаниям человека. Но объективное знание исторического процесса и фактов писательской биографии позволяет судить, что в свои русла ни вздыбленные реки, ни перевернутые судьбы не вернулись. Е. Замятин считал, что «в искусстве вернейший способ убить — это канонизировать» , предсказывая мещанской литературе энтропию вследствие ожирения, чему свидетельств несть числа гладким сочиненьям забытых ныне стахановцев советского пера. Добавим, принудительная канонизация в идеологическом рвении и равнении на простоту, не ведая о диалогической природе сознания художника, способствует оголению и засыханию беллетристического древа в читательском восприятии. Примечания 1. Авторская ремарка. 2. Впервые опубликованный подлинный текст по первой редакции с пометками Ангарского и цензоров (ОР РГБ, ф. 562, к. 1, ед. хр. 15) в издании: Булгаков М. Из лучших произведений. — М., 1993. Первоначально текст вышел с искажениями и ошибками — Грани, 1968, № 69; Знамя, 1987, № 6, а также вторая редакция (ОР РГБ, ф. 9, к. 3, ед. хр. 214) в издании: Булгаков М. Избр. произведения. Т. 1 — Киев, 1989; и второй вариант первой редакции (ОР РГБ, ф. 562, к. 1, ед. хр. 16) в издании: Булгаков М.А. Собр. соч. Т. 2. — М., 1989—1990. 3. Спектакль поставлен Г. Яновской на сцене Московского ТЮЗа в 1987 году. В рецензии ««Золотой Египет», или собачья жизнь» М. Тимофеевой отмечалось «щемящее предчувствие будущих бед» в сопровождающем сцены собачьем вое . Для нас интересно ее замечание относительно «завораживающего намека на иную реальность». Экранизация повести осуществлена Н. Бортко. — Гостелерадио СССР, 1988. Производство киностудии «Ленфильм». 4. За долго до публикации повести В. Воздвиженский приглашал исследователей, увлеченных блеском новых граней в творчестве Булгакова, к кропотливой работе текстолога прежде всего, а не поиску самовыражения посредством критических построений. 5. «Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно добросовестно». (Письмо Правительству СССР .) Прислушиваться к завещаниям, как видим, традицией не становится. 6. Статья была написана в 1980 году. 7. Заметим, что с мнением об утопических воззрениях Платонова, которые переплелись с народными мечтаниями о народном благоденствии, и которые легли в основу романа «Чевенгур», мы согласиться не можем, — страшная реальность рисовала не братство, а побоище, не жизнь под солнцем, а выживание при искусственном освещении. 8. «Живой злобой дня подсказаны в повести и приметы жилищного кризиса в Москве, создавшие эпоху «уплотнений» и призрак всемогущего домкома; и модные темы 20-х годов, обсуждавшиеся в газетах и на диспутах, — о проблемах «омоложения» и пола, толки вокруг «евгеники», сулившей ошеломляющие возможности в области «улучшения» и «исправления» несовершенной человеческой природы, опыты профессора Н.К. Кольцова и его школы» . 9. В ближний круг попал «Конец мелкого человека» Л. Леонова — другие произведения после переклички ожидали своей очереди «сличений». 10. «В «Собачьем сердце» меньше комического, чем было у Булгакова — создателя «Дьяволиады» и «Роковых яиц» . 11. Леоновская фраза: «Оно страсть как приятно, батенька, историческую справедливость да собственноручно осуществить...» помогает интерпретатору обнаружить причину швондеровской демагогии и шариковской наглости — социальная «страсть», чреватая национальной катастрофой . 12. Сконтаминировав дневники Борменталя и Штейнаха, омоложавшего самцов крыс, автор статьи подводит к осмеянию самой идеи омоложения, популярной с 10-х годов. Вслед за ним Золотоносов увеличит список травестирующих адресатов именем Н. Кольцова, активного проводника селекционной евгеники. Заметим, обильный пародийный блеск может убедить говорить о мениппейности повести. 13. Это следование кармическому наказанию закреплено в русской и мировой сказочной традициях: от былин о Вольге, хождений-путешествий Ивана-царевича до обработанного фольклора Братьев Гримм («Красавица и чудовище», «Медвежатник», «Король-лягушонок») и Аксакова («Аленький цветочек»), включая мотивы «оборачивания» в литературных сказках Шекспира («Сон в летнюю ночь»), новеллах Мериме («Локис»), сказах Бажова («Хозяйка медной горы», «Две ящерки»), притчах Шварца («Дракон»). 14. По мнению Шаргородского, «повесть Булгакова остается сплошным белым пятном» . 15. Там же. С. 32. Видимо, таким образом успокаивается один из главных оппонентов — Э. Проффер (Proffer Ellendea. Bulgakov: Life and Work. — Ann Arbor: Ardis, 1984. P. 123—133.). 16. См. об отщепенческой культуре в кн Б. Соколова . 17. В монографии этого исследователя пустая софистика в финале первой части убивает предложенную интерпретацию текста, как и его анализ, наповал . 18. По мнению лингвиста, «квалификативные» именования профессора характеризуют его только с положительной стороны (запоздалый ответ Чемберлену из «Подъема»), тогда как «этические» номинации Шарика-Шарикова свидетельствуют о его низких моральных качествах, определяющих стиль поведения и отношение к жизни. 19. Прибавим к этому, что в изменившемся, перестроечном, времени поборник морали из «Подъема» смог различить в сатире Булгакова, как «беспощадность» и «глубина» сопрягалась с «лирическим юмором» и «веселым разгулом иронии» . ; Предыдущая страница


Михаил Булгаков На главную Даты жизни и творчества Биография О Булгакове Круг общения Интересные факты Цитаты Фильмы о Булгакове Сочинения «Мастер и Маргарита» «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» «Собачье сердце» Иллюстрации Воспоминания о Булгакове По следам Булгакова Публикации Фото Экранизации Аудиокниги Булгакова Память Ссылки Контакты Вернуться к Е.Р. Меньшикова. Гротескное сознание как явление советской культуры (на материале творчества А. Платонова, Ю. Олеши, М. Булгакова) 1.4. Скоморох из «кромешного» мира Подневольный оборотень Шариков («Вы изволите быть недовольным, что вас превратили в человека?» (С. 281)), представленный вначале как обаятельный протагонист Шарик, вводя антимир в повседневный размеренный быт практикующего профессора, тем самым выворачивая его наизнанку, становится комическим антагонистом, вокруг которого и строится сюжет — выставленный с самого начала на обозрение, читай осмеяние, где он, как полагается сатирам, исполняет свою «козлиную» партию, «с залихватской ловкостью играя» (С. 279) на музыкальном инструменте (балалайка как скоморошьи гусли-перегуды). Словно соткавшееся из воздуха дионисово тело Шарикова откинуло рефлексирующую голову Шарика («Двум богам нельзя служить!» (С. 251)), что символизировало рождение новой сущности («новый организм» (С. 277)) с новым сердцем («самым паршивым из всех, которое существует в природе» (С. 314)). Оборотень вынужден менять облик именно вследствие того, что в него вселяется и завладевает им иная сущность, подчиняя себе и вытесняя все человеческое, и во всех метаморфозах главное значение принадлежит шкуре животного, или какой-то его части . В Шарике, напротив, било через край человеческое, он был ни кем иным как автором, склонным к «оборачиванию» (сущности не затрагивающим), мастером импровизации и стилизации. Шрам на лбу можно рассматривать и как особую метку, по которой определяют оборотня, как знак принадлежности двум мирам, также как и «волчья шерсть» на голове («Почти непосредственно над черными кисточками «должен был выработать новый способ восприятия «чужого», иные стереотипы» . Промежуточное между «своим» и «чужим» Лотман соотносил с «новостью», в которой сочеталось реальное и нереальное, постижимое и непостижимое . Для «отщепенческой» культуры «остранение» как ярмарочная полуправда-полуобман, отражало само состояние «полуотчуждения» и использовалось для выражения своего «полупонимания» чужих ценностей, и потому «сенсация» отщепенца, культурой образованного класса могла восприниматься только как «космическая глупость» (С. 301). В этой обреченной двойственности «отщепенца» причина и следствие народной трагедии, что комическим образом выразилась в «театрализованном» лубке «Собачьего сердца». Помимо растущего самодовольства («Что я, хуже людей?» (С. 280), «такого наглого я в жизнь свою не видел» (С. 295)), отщепенца Шарикова отличает стиль полуграмотной речи («Это уж — извиняюсь» (С. 283), «Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются!» (С. 281), «На польты пойдут» (С. 320)) и страсть к стилю вывесок («Неприличными словами не выражаться» (С. 329)), в котором закрепилось игровое отношение к письменной речи, где в «кривых сплетениях языка» рождались каламбуры, содержащие истины соль, и неслучайно по ним Шарик обучался грамоте, постигая азы жизни. Эту нарочитую «неправильность» речи и можно принять за «балагурство» скомороха из «кромешного мира», возмущенного тем, что его лишают права самовыражения, запрещая его скоморошье речение («Мне по матушке нельзя» (С. 284)). Существо пришло голым и голодным и потребовало одежды и еды. В этом изначальном обнажении указание на исторические корни его — «кромешный мир», в котором голод и нагота неотъемлемая часть, его харизма. И в этом было «разоблачение» того мира, в который он пришел: несколько идеализированный мир сытости и довольства недобитого «буржуя», и который начинает, являясь по природе своей антитезой ему, переиначивать, «выворачивая» себя до последней шерстинки, и человеческие отношения, и предметы его . К теме «разоблачения» реального мира посредством внедрения туда антимира Булгаков вернется в пьесе Иван Васильевич», где в опричное время Ивана Грозного, являющееся само по себе «кромешным миром», попадают «оборотнями» советские граждане, — а сам царь попадает в социализм. В этом сказочном «взаимообмене», когда два «кромешных мира» столкнулись и перемешались, обнаружилась изнанка мира социалистического — скоморошьего. На скоморошество Шарикова указывают его рваные и грязные «ризы», не скрывающее своих соломенных нитей («Пиджак, прорванный под левой мышкой, был усеян соломой, полосатые брючки на правой коленке продраны, а на левой выпачканы лиловой краской» (С. 279))1, но слепящие фальшивым блеском ядовито-небесного галстуха, рубиновой булавки и лаковых штиблет (С. 279), и балаганные присловья («Что я, каторжный?» (С. 283), «Что ж это на самом деле? Чисто как в трамвае. Что вы мне жить не даете!» (С. 281), «У меня морда не казенная!» (С. 300), «...господа все в Париже» (С. 305)) и грубое балагурство, содержащее карнавальную брань («Обыкновенная прислуга, а форсу, как у комиссарши!» (С. 280), «Все у вас как на параде» (С. 297))2. И как скоморох, он «валяет дурака» (С. 284), «ловя руками мутную воду» (С. 293) и «глотая зубной порошок» (С. 301), смешит гротескной пластикой («лег животом в воду и погнал ее из передней обратно к уборной» (С. 293)), подтрунивает над «господами», у которых «все не как у людей», и, гоняя котов, разрушает стены: потоп в ванной грозил наводнением всему дому, и без того сотрясаемого штурмом обывателей и пациентов, и подтачивал фундамент («вода... падала в подвал» (С. 292)). Его самозванство — Полиграф Полиграфович — есть профанирующее прозвище, которое «умный» дурак выискал в советском месяцеслове, дразня само «таинство» Имени, спрятанное в сакральных святцах. В сказочной легкости «преображения»-переименования: «Пропечатал в газете и шабаш» (С. 284) — отражалась нереальность этого кромешного мира «голодных рабов», что заполнял просторы страны, и что малой вошью Шарикова проецировался в повести. И как настоящий скоморох, он узаконил свое звание: прописался на шестнадцати аршинах своего господина, получил документ («лягушачью бумагу» (С. 306)), допущен к трапезе господской, где и освящается на шутовство. На «всешутейших соборах» чрезмерным «питием» отрекались от старого — так «реформой веселья» Петр узаконивал новую власть, и тем самым отвергал от себя обвинения в сатанизме, считая, что «веселье и смех — в природе человека» . А. Панченко, исследуя ситуацию русского культурного дуализма, заметил, что «скоморохи были, в сущности, добропорядочными гражданами: в писцовые их вносят (колдунов и ворожей там нет), за бесчестье устанавливают пеню: за оседлого скомороха — два рубля, ...за странствующего — две деньги», и предположил, что ««иерейство веселья» было чем-то вроде общественной обязанности» . Домовая книга Швондера зафиксировала «гражданина Шарикова», печать милиции узаконила его в правах, обязанности предусматривались учетной карточкой, но как юродивый, он предпочитал «белый билет» (С. 287), а вот краденные два червонца, видимо, пошли как налог за «матерную лаю», что «изрыгалась пачками» (С. 273) из окон дома на Пречистенке. Словом, он был принят на равных, как состоявшийся гражданин (прислуги за столом нет) и член гильдии «Сильной игры» (обряда веселия), но как «член жилищного товарищества» (305) вызвал гнев сюзерена. Потому и прожорливость должно воспринимать как проявление жизни гротескного скоморошьего тела, любящего все чрезмерное и границ не имеющее: от объедания («Я без пропитанья оставаться не могу» (С. 306)) и возлияний («Я еще водочки выпью» (С. 296)) до беспробудного сна на полатях в кухне, где «воздух приятнее» (С. 280), до желания обладать всеми женщинами («Зина жалуется, что вы в темноте ее подкарауливаете» (С. 281)). Шариков, к тому же, еще и пародия на сатира: в нем ни капли брутальности — обязательной эротической окраски в нем нет, но это не мешает ему преследовать нимф (Зину, кухарку соседскую, даму на лестнице, машинистку из очистки), чудесным образом от него ускользающих. Карнавальная тема рогов, таким образом, целиком держится на карикатуре обольстителя, что вызывает гомерический хохот, который постепенно сходит на нет. Вместе с ним вылезает «чудь» постреволюционная (Швондер и компания, «сукины сыны»-пролетарии из домушников). Костюмированное переодевание как элемент преображения указывает на вторжение кромешного мира — особенно после прихода всадников Апокалипсиса в дом профессора: квадрига «в полном облачении» застыла как вкопанная на персидских коврах старорежимного волхва. Их кожаные тужурки как униформа новых «сатиров» — те также облачались в звериные шкуры. Момент оборачивания хранит и «персиковый юноша» («женщина, переодетая мужчиной» (С. 243)). Постепенное, но уверенное, нашествие сворачивается с их уходом, который сопровождается ярмарочным выносом «пьяного» тела. Ария из «Аиды» опускается шуршащим занавесом всей разыгравшейся комедии, и потому, упавшего в обморок уполномоченного можно рассматривать и как жертву для возвращения мира старого, всамделешнего, которую и принимает «маг» и «чародей», уже вернувшийся из антимира, с увлечением предавшийся опытам. А там, в Зазеркалье3, работа адова: в рожки дудеть да песни «поносные» распевать. Мир дома, «перебитого пополам» (С. 278) прыжками «собачьего черта» из райка («Человек, как первобытный, прыгает по всей квартире, рвет краны!» (С. 300)), низведен до «балагана» («Балаган какой-то! Окурки на пол не бросать...» (С. 280)) и подобен «кабаку» («Что вы, в самом деле, в кабаке что ли?» (С. 281), «Вы что? В кабаке, что ли?» (С. 295)), в который приходят горькие пропойцы, от кражи пьющих (пепельница, шапка и трость профессора — залог куража) и падшие женщины (барышня, склонная к «падению», чем к «сокращению»). «Балаган» — те скоморошьи подмостки изнаночного мира, где «два дурака» организуют сюжетное пространство: стычки создателя со своим созданием напоминают «дурацкую» перепалку, где один обзывает «дураком», а другой обижается: «От вас только и слышу: «Дурак, дурак»» (С. 284). Своими «контрастами» создавая комический эффект (статный/щуплый, благообразный/звероподобный, воспитанный/дикарь, интеллигент/отщепенец), будто задирая друг друга, они образуют карнавальную пару. А «Черт знает, что такое» (С. 286) становится своеобразным паролем, беспрерывно звучащим в этом мире, словно туда рвется бесприютная и любопытная толпа. Чертыханием («черт ее возьми», «черти б его съели» (С. 312)) особенно «грешит» добрый волшебник, которому ругаться не полагается, и на неестественность этого факта «оборотень» отпускает ироничную ремарку («Видно, что профессорам разрешается ругаться в ресефесере!» (С. 284)). И если церковь в антимире предстает «кабаком», то введенные «кабацкие» беспорядки, «перевернувшие вверх дном жизнь в пречистенской квартире» (С. 303), профанируют религиозные чувства, превращая венчальные свечи в могильный факел, с которым спускался в преисподнюю ванной комнаты Харон из швейцаров (С. 291). Фамильярность общения («Что-то вы меня, папаша, больно утесняете» (С. 284), «Это все Зинка ябедничает!» (С. 280), «Бить будете, папаша?» (С. 292), «Еще за такого мерзавца полтора целковых платить, да он сам» (С. 295)), включающая в себя брань (к миру), бросание камнями (в соседа-соперника), щипки (приглянувшейся даме), свойственная карнавалу, ярмарочному балагану, и, в равной степени, кромешному миру, наполняет этот корабль с «дураком» на борту до краев, отчего он вот-вот опрокинется и явит миру настоящую катастрофу. Но лопнувшая от яда пасквиля чаша терпения создателя опрокидывается на скомороха — и читателю демонстрируется незапланированная «дива»: обратное превращение в собаку («Он самый, только опять, сволочь, оброс» (С. 329). Причем последняя его фраза («Неприличными словами не выражаться!» (С. 329), словно «матерая лая», напугавшая следователя и высветившаяся в собачьей памяти воспоминанием о трактире, где она училась читать, где «порою винтом закипали драки, людей били кулаком по морде, правда в редких случаях, псов же постоянно — салфетками и сапогами» (С. 228), вместе со своей отсылкой содержит краткое содержание повести и ее... мораль. Как только оборотень Шариков при помощи волшебного «полного облачения» («кожаная куртка с чужого плеча, кожаные же потертые штаны и высокие сапожки на шнуровке до колен» (С. 318)) «оборачивается» советским чиновником («на должность поступил» (С. 318)) и, тем самым, внедряется в реальный мир, покидая дом Преображенского, он теряет способность к импровизации, потешной болтовне, умению отшучиваться, овладевая угрюмым «прямотолком» («Ну, что ж, пахнет... известно. По специальности. Вчера котов душили, душили» (С. 318)). И тотчас же «кромешный мир» в «Собачьем сердце» перестает быть смеховым. Шарикова уже можно принять и за опричника: собачья голова, служба «очистки» как истребление неверных (котов). Таким образом, от изображения антимира Булгаков постепенно подходит к показу бунта «кромешного мира», который достигает своего заветного желания стать «прямым» миром действительности 4: ведь сатира писателя изобличала тот «антимир», что пришел с карнавальных подмостков революции в каждый дом. Преображаясь Полиграф лишается смеха, уподобляясь остальным «товарищам»: ни Швондер, ни товарищ Вяземская шуток не понимают, то есть становится дураком-расстригой, а дисквалифицированный скоморох профессору не нужен — и потому он исторгается. Ведь Преображенскому как «французскому королю» шуты по званию полагаются, но люди в «полном облачении», смеяться не умеющие, вокруг себя шутов не рассаживали (Швондер кричал, «что он не сторож питомца профессора» (С. 317)), предпочитая силе смеха алхимию доноса («заявление в народный суд Хамовнического района»). Мир благополучия и культуры в этом вывернутом наизнанку мире, подвергаясь гонениям как никонианова ересь, оказался на правах «антимира», и именно его Булгаков защищал. Растеряв все свои «смеховые» заряды, сменив «минус» на «плюс», «кромешный мир» становится страшным, пугающим — его трагичность ощущалась в междустрочии, и потому импульсы предгрозовой атмосферы заставили автора хлопнуть створками райка, убив монстра. Как «оборотень» и «отщепенец» Шариков — изгой в обществе. Эта аналогия вытекает из этимологически обоснованного тождества «отщепенца/изгоя» — «мертвецу», по которому совершен обряд отпевания . По Чугункину не успели совершить обряда: его телом завладели решительные эскулапы, и потому оживший мертвец как олицетворение нечистой силы, воспринимается и как образ нарушения естественного порядка. Но и с позиции социума отщепенец или отчаянный балагур, не связанный никакими нормами поведения, — вне закона: от него можно ждать «все что угодно» («Вы можете сказать, что им придет в голову?» (С. 247)). И потому его «изгойничество» подчеркивается самим положением выключенности. Эта «чужестранная» традиция вычленения и остракизма повлияла на социально-психологический комплекс русской интеллигенции 19 века, породив в веке 18-м «аномальное явление крепостной интеллигенции» , и так как с ним в какой-то степени соотносится «изгойничество» самого Булгакова в литературном сообществе (квартира Преображенского как салоны и кружки Москвы, где писатель представлял свое «остраняющее» видение действительности, амбивалентной по сути и абсурдной по содержанию), то повесть рисует антимир промежуточной/отщепенческой культуры, двуликой изначально, изгоняемый затем магическим словом «Атавизм» (С. 329). В скандальном образе скомороха выразилось и неприятие самого факта двоемирия, и отрицание двуличной маски «заговорщика», негласно принятой в художественных кругах, и осмеяние той культуры, что вводилась поспешно и настойчиво такими же отщепенцами — полуинтеллигентами, полукрестьянами большевистской номенклатуры. В «изнаночном» мире профессорской квартиры читатель находил сходство с реалиями своего быта, отчего смеховые ситуации повести дополнялись горькими нотами стыда, и отчасти трагическим осознанием действительной общественной катастрофы. Так шипы злободневности «Собачьего сердца» заслоняли его смеховое назначение, как это случилось с «Повестью о Горе Злосчастии». «Голый человек — это не травестия в 17 в., а реальность. Сама жизнь переводила юмор в серьезный план», — так объясняет Лихачев «затмение» смеха, произошедшее в «бунташном» веке . И как нам думается, фигурой отщепенца Шарикова можно объяснить второй план восприятия «чудовищной истории» — это была такая же страшная реальность, от которой смеховая традиция почила в бозе под натиском патриотического пафоса. За точностью деталей критики убеждали видеть только социальное явление, художественных приемов «остранения» не замечая. Но именно последнее как «средство усиления впечатления» позволило Булгакову создать точную копию эпохи, представив ее в «негативе», темные пятна которого могли обращаться искрами смеха когда угодно. Так, например, мы можем добавить: гротескные образы обеспечивают вращение главной темы вокруг острейшей проблемы современности — «квартирного вопроса», который явился «воскресшим» вариантом крепостного права, возрожденного в России Советской властью. Примечания 1. «Особенную роль в смеховых переодеваниях имели рогожа, мочала, солома, береста, лыко. Это были как бы «ложные материалы» — антиматериалы, излюбленные ряжеными и скоморохами» . 2. Всех «комиссарш» тем самым разжаловал в прислуги, намекая на их истинное происхождение и целевое предназначение — слуги Революции; «парадность» мира настоящего обернется затем бутафорской напыщенностью изобилия и благоденствия мира рабочих и крестьян в кинолентах Пырьева, за которым скрывали террор, голод и слезы граждан. 3. На аналогию с «Зазеркальем» указывает и мысленная фраза профессора «Не угодно ли-с, мораль» (С. 287), что отсылает к Герцогине Л. Кэрролла, отразившего в детской сказке, полной чепухи и перевертышей, абсурдность взрослого мира. 4. Бунт 17-го столетия повторился в 19-



1769 года, апреля 13 дня
учитель катехизиса Григорий Сковорода
навсегда


покинул стены Харьковского коллегиума
и удалился в глубокое уединение,

побуждаемый духом: отныне
для него начиналась совсем иная жизнь -


жизнь странствующего философа и поэта;
он находил приют в разных местах и у разных людей:


своего жилища он не имел.
И так было все двадцать пять лет,
отмеренных ему судьбой…


Было ли странничество Сковороды явлением исключительным, ни на что не похожим, из ряда вон выходящим? Пожалуй, нет, и характерно, что отношение современников к такому образу жизни философа достаточно спокойно, в их откликах сквозит уважение к человеку, избравшему этот путь, нет особого удивления, недоумения, тем более растерянности, возникающей, когда сталкиваешься с чем-то доселе невиданным.


ствовании.


Колоритный образ такого учителя создан Г. Квиткой-Основьяненко в романе «Пан Халявский». Домине Игнатий Галушкинский, «прошедший риторический класс», за стол, постель, поношенную черкеску да в год «по пяти рублей от хлопца» берется выучить панских отпрысков «российскому чтению церковной и гражданской печати, писанию и разумению по-латыни».




Другие статьи в литературном дневнике: