Небесный и земной простор Рубцова
С одной стороны, «вся земля, сёла и столицы» созерцаются едва ли не с восторгом. Во всяком случае, есть в созерцании пространств ряда стихотворений… праздник, что ли, любование, священный пиетет перед открывшейся с холмов панорамой.
Но и взгляд из окошка горницы часто у Рубцова обнимает куда больше видимого. В стихотворении «Привет, Россия…» мы читаем:
За все хоромы я не отдаю
Свой низкий дом с крапивой под оконцем…
Как миротворно в горницу мою
По вечерам закатывалось солнце!
Кажется, умиротворение, кротость и ограничится в любовании сокровенным уголком малой родины. Но нет! Дальше – проливается широко и вольно:
Как весь простор, небесный и земной,
Дышал в оконце счастьем и покоем,
И достославной веял стариной,
И ликовал под ливнями и зноем!..
Охват не только пространственный, но и временной, уходящий в «достославную старину».
С другой стороны, мучительные недуги души, одиночество, чуждое и чужое, страшное и губительное рвутся окликом просторов, едва ли не заклинанием гнетущих пространств, молитвой их преодоления во имя чего-то. Как, например, в стихотворении «Памяти матери»:
А где-то есть во мгле снегов
Могила мамы.
Там поле, небо и стога,
Хочу туда, - о, километры!
Меня ведь свалят с ног снега,
Сведут с ума ночные ветры!
Но я смогу, но я смогу
По доброй воле
Пробить дорогу сквозь пургу
В зверином поле!..
И в магически убаюкивающей «Горнице» звезда и лодка задают вектор внешнего (и огромного!) пространства…
И из тёплого круга русской печи, бессмертного русского огонька, волны благодарности, охранительной молитвы разбегаются во времена и земли…
И в суровом стихотворении «На ночлеге» за окном бьются могучие стихии…
И из «жилищ зыбких» музыка кажется плывущей над неуютной погасшей землёй…
И «лунный свет овладевает миром» и лечит душу…
И русские мужики, покидающие свои дома, чтобы спасти людей и скот, кажутся во времени и пространстве едва ли не библейскими Ноями…
И в «Зимовье на хуторе» пугающее одиночество вписывается в целую вселенную, согреваемую поэзией, гармонью, книгами, берёзовым огоньком…
И в стихотворении «Мой чинный двор зажат в заборы» лирическому герою «грустно до обиды» во внешнем и внутреннем стеснении, скучно в привычке «сложившегося быта». А отзвуком творческой свободы, утраченной на какое-то время, мерещатся и ветер степной, и мчащиеся кони…
И даже думая о вечном покое, Рубцов насыщает стихотворение невыносимыми для кого-то «метелями», что мчатся, как и жизнь с надеждами, «за тысячу земель»…
А если (что случается крайне редко!) происходит замыкание в какой-нибудь «каюте корабля, бог весть когда и затонувшего», то вольное или невольное заточение оборачивается «испугом» и «мучением» (стихотворение «Бессонница»).
Пресечение простора как будто провоцирует драматическое развитие стихотворения. Лишённый перспективы пространства, герой словно бы лишается и перспективы духовной, и жутковатая пустота без «вольных степей» оборачивается желанием побега, разрыва, конфликта.
И заметьте, каковы притязания воли лирического героя: мирозданье, вселенная, тысяча земель, небо, безбрежное мерцанье звёзд… Рубцов и аскетическое прозябание в избе расширяет до космоса. Рубцовское измерение просторов едва ли не сказочное, былинное. Его истоки, безусловно, в народном творчестве.
Пространственные парадигмы лирики Рубцова объединяют в себе непременно и близкое, частное (малая родина), и далёкое, общее (что и принадлежит безбрежному). Совместное сосуществование их, трепетное биение и единство можно смело отнести к одной из пленительных тайн его великой поэзии.
Свидетельство о публикации №126112205810