Телефон, который не звонил
Виктор Цой
В СОКРАЩЕНИИ
Жизнь этого человека – непримечательного холостяка средних лет – ничем, в сущности, не отличалась от существования сотен ему подобных. До одного момента…
В последний день апреля на рассвете в дверь квартиры властно постучали, и это разбудило его. С гулко бьющимся, давящим в уши сердцем он вытянулся на кровати и тревожно прислушался. Да, стучат именно в его дверь. И, хотя он никого не ждал, мозг наполнился странной уверенностью: он должен открыть, он обязан впустить тех, кто за дверью. Пришлось вставать, путаясь ногами в свалившемся на пол одеяле, искать тапочки и прямо так – в несвежих уже пижамных штанах и застиранной майке – отпирать замок.
В квартиру вошли, отодвинув хозяина, двое. Низенький худощавый мужчина в мятом деловом костюме и рослая, крепкая девушка в темно-синей красивой форме. Ничего не говоря, они уверенно осматривали комнату, короткий коридор и маленькую кухню. У девушки брезгливо дрогнули губы при виде разобранной, измятой постели. Её лицо заслуживало внимания – белая, очень чистая кожа с лёгким румянцем, модные в этом году набухшие скулы, аккуратные брови и носик, сурово глядящие голубые глаза с длинными накладными ресницами, чётко очерченные помадой пухлые губы. Весь её облик, от красиво уложенных светлых волос до безукоризненных тёмно-синих туфель на каблуках производил впечатление деловитости, порядка и чистоты. Девушка совершенно не гармонировала ни со своим коллегой, сочетавшим мятый тёмный костюм с лёгкой небритостью, ни с окружающей обстановкой квартиры временно не работающего холостого мужчины, не слишком утруждавшего себя уборкой. Устыдившись беспорядка, хозяин квартиры поднял одеяло с пола, бросил на кровать, и торопливо натянул рубашку с длинными рукавами и отложным воротничком.
– Макс… вас зовут Макс? – уточнила девушка высоким серьёзным голосом.
– Да, я, собственно… А вы кто такие?
Не отвечая, девушка покопалась в принесённом с собой портфеле и вынула какие-то странные устройства. Одно из них, похожее на старый дисковый телефон, девушка передала своему коллеге, и тот сейчас же установил его на полку в прихожей, брезгливо сбросив на пол запылённую коробку с запасными электрическими лампочками. В коробке что-то жалобно звякнуло, и Макс решил возмутиться.
¬– Вы поаккуратнее там!
– Рубашку снимаем, – потребовала девушка, не обращая внимания на его слова. Макс заметил, что в руке она держит странную полоску чёрного цвета. Сам не понимая как, он уже начал стаскивать с себя надетую второпях рубашку. Как только обнажилось правое предплечье, девушка умелым движением набросила полоску на руку Макса и начала прикручивать к ней какой-то странный округлый датчик.
– Что происходит, в конце концов? Кто вы такие?
Не отвечая, девушка ловко затянула винты, собрав браслет в единое целое, и залепила их головки чем-то вроде кусочков резины. Её молчаливый спутник не менее уверенно растянул провода, накинув один из них прямо на вешалку в прихожей, и равнодушно спросил:
– Где розетка? Там?
Почти не обратив внимания на слабый взмах руки хозяина, он сам нашёл розетку у входа в кухню, выдернул из неё вилку электрического чайника и подключил свой «телефон», растянув провод от него по всему коридору.
Девушка уже вынимала из своего портфеля какие-то бумаги. Бесцеремонно разложив их на кухонном столе, протянула Максу шариковую ручку.
– Распишитесь здесь и вот здесь. Вам запрещено выходить из дома с девяти вечера до семи утра, посещать массовые мероприятия, места скопления граждан, получать и отправлять почтовую корреспонденцию. Вы несёте полную материальную ответственность за сохранность нашего оборудования, установленного в вашей квартире. Вот это – показала она на установленный в прихожей «телефон» – СЭМПЛ ЦИТОС.
– Как? – озадаченно переспросил Макс.
– СЭМПЛ ЦИТОС, – серьёзно и почти с благоговением повторила девушка. – Его необходимо регулярно заряжать от сети, рассчитан примерно на сутки автономной работы. Если вы понадобитесь, вас вызовут. Он зазвонит, вы должны снять трубку и ответить. Расписаться не забудьте!
– Но… как? Почему? Что я такого…
– Вы будете расписываться или нет? Отказываетесь?
Почувствовав в тоне девушки зреющий гнев, он неловко схватил ручку, не глядя и как-то криво черкнул подпись в тех местах, куда указывал пальчик с изящно накрашенным длинным ногтем. Девушка сейчас же подхватила бумаги и начала укладывать их снова в портфель.
– Не пытайтесь снять или испортить браслет, он запрограммирован! – открывая входную дверь, внушительно произнёс мужчина в мятом костюме. И добавил свысока, будто бы только что вспомнил, – с ним можно принимать душ.
Дверь за обоими захлопнулась, и озадаченный донельзя, испуганный и растерянный хозяин квартиры скорчился на шаткой табуретке, приткнувшись к кухонному столу. Кто они такие? Что значит вся эта сцена?
Браслет довольно плотно охватывал предплечье. «Запрограммирован»… На что он запрограммирован? И почему ему нельзя выходить из дома?
Поднявшись, Макс осторожно прошёл в прихожую и оглядел стоящий на полке незнакомый аппарат. С виду – совсем как телефон из его детства, только спереди нет диска или кнопок с цифрами, чтобы набирать номер. Матовый чёрный корпус с нарисованным посередине государственным гербом, по сторонам два светодиода – один ритмично мерцает зелёным, другой ровно светится оранжевым. Внизу мелкими буквами надпись «СЭМПЛ ЦИТОС». Сверху – толстая телефонная трубка с витым шнуром, да два провода – один, с непонятным плоским утолщением на конце, заброшен на вешалку, другой – с крупной необычной вилкой – тянется по коридору к розетке. Эх, розетка-то единственная, теперь и чаю не согреть! Впрочем, какой может быть чай, когда случилось такое. Шок от испуга, от растерянности, от испытанного стыда был так силён, что кусок всё равно не полез бы в горло. Кажется, в холодильнике оставалось полбутылки молока…
Вернувшись на кухню, он достал молоко, хотел глотнуть, но подступила тошнота – пришлось убрать бутылку на место. Попил холодной воды из крана, плеснул в лицо. Какие они… Особенно она. Чистая, правильная. Красивая ли? Совсем не тот тип женщин, который ему нравился. Должно быть, это из-за пережитого страха, от которого до сих пор колотится сердце, лезут в голову такие мысли. И всё же – что теперь делать? Как жить дальше? Не находя себе места, он ходил по своей маленькой однокомнатной квартире, доставшейся от родителей, всякий раз насторожённо замедляя шаги в прихожей – и чувствовал себя зверем в клетке. Бросил растерянный взгляд в пыльное зеркало – да уж, зверь… Щёки обвисли, глаза заплыли. И побриться не мешает, и вымыться. Впрочем, как же – вымыться? Ведь браслет… Вдруг ещё сломается, а он ведь подписался на полную материальную ответственность! И даже бумаги не прочитал, дурак! Нет, стареет, безнадёжно стареет. Новый взгляд в зеркало подтвердил: старый, чудовищно старый. Никчёмный сорокалетний старик. Сиди теперь в своей норе и носа не высовывай.
Макс стремительно бросился в постель, ударил подушку кулаком. Бред! Какой-то бред! Может, такая шутка? Может, розыгрыш? Да нет, всё как будто взаправду. И снова тоскливо сжималось сердце, руки и ноги холодели от страха. Это шок, просто шок. Надо поспать, и всё пройдёт. Надо не думать… Хотя как же это – не думать?
Но проходили часы и шок отступил, уступая место вопросам, главный из которых – почему это случилось с ним? Почему это случилось именно с ним?
Он был молодым, как все, и писал стихи, как многие. У него была своя муза – девушка, жившая в далёкой жаркой стране, где росли пальмы и цвели удивительно красивые цветы, а над ними летали огромные прекрасные бабочки. Непроглядная полночь царила над этой страной – чёрная полночь диктатуры. Там был парламент, но депутаты в нём – сплошь богатые плантаторы и владельцы фабрик – занимались пустой болтовнёй посреди роскошных кабинетов. Был президент, коллекционирующий редких собак и частные самолёты. Был народ, стремящийся выжить в нищете. И над всем этим, над всей страной царило зловещее и казавшееся всемогущим Агентство национальной безопасности. Его сотрудники вели слежку за всеми, кто хоть мало-мальски занимался общественной деятельностью или искусством. Одним звонком они могли лишить человека работы. Могли войти в любой дом и забрать ценные вещи, ничего не объясняя, а если хозяин заявил бы о краже, его могли арестовать за ложный донос. Они могли подойти к нужному им человеку в любом общественном месте и задержать. К ним попадали списки всех, кто покупал авиа-, железнодорожные или автобусные билеты. Агенты АНБ контролировали прессу и телевидение. От них зависело получение лицензии на вещание телеканала. Они решали, может ли типография взять заказ на печать газеты. Журналисты, запуганные, молчали. Общественные деятели, выступив раз или два и почувствовав за собой слежку, спешили уехать из страны. В застенках АНБ несдавшихся, захваченных силой активистов пытали до смерти.
Такой была страна, где он поселил свою музу. Девушку девятнадцати лет. Ученицу колледжа, участницу Сопротивления.
Он придумал эту девушку и её поступок, придумал страну, в которой она жила – но не совсем. Когда-то он читал о другой – живой, настоящей девушке. Комсомолка в стране, где коммунизм считался запрещённым учением, она, арестованная, бросилась из окна полицейского департамента, сломав себе позвоночник – чтобы не выдать товарищей под пытками.
Он выдумал свою музу. Он восхищался её смелостью, её самопожертвованием, её любовью и преданностью. Он наделил свою музу чертами, которые ему нравились. Он почти любил её.
Но когда годы спустя он узнал о существовании уголовной статьи «оправдание терроризма», он стал бояться. В тридцать пять лет он сделался стариком в душе – дрожащим, испуганным, замученным стариком. И он похоронил свою музу, свою "девочку-смерть". Похоронил глубоко в ящиках стола, на страницах старых, пожелтевших блокнотов, исписанных его неровным торопливым почерком.
Возможно ли, что кто-то нашёл её? Прежде он давал свои стихи почитать друзьям – с большинством из них жизнь давно развела его, кое-кто успел умереть. Возможно ли, чтобы кто-то из его бывших друзей сохранил его юношеские перлы, выждал время и… донёс на него?
Он непрерывно трогал браслет кончиками пальцев, как трогают языком больной разрушенный зуб в надежде ощутить боль. Крутил его – осторожно – вокруг руки, сдвигал на пару сантиметров вверх или вниз – дальше не получалось. Всё это напоминало ему процесс сдирания запёкшейся корки на ране – когда знаешь, что пойдёт кровь, но не можешь остановиться.
Ночью он плохо спал – в тёмной прихожей мерцание огней на корпусе телефона было нестерпимо ярким. Он ворочался, зарывался лицом в подушку и всё время чувствовал браслет на руке, как инородное тело.
Утром он первым делом бросил взгляд на часы – половина восьмого, можно вставать. Можно выходить из дома, если бы ему было для чего и куда идти. На цыпочках он прошёл мимо телефона, отметив, что цвет светодиода изменился с оранжевого на зелёный. Решив, что это означает полный заряд батареи, он осторожно вынул вилку телефона из розетки. Теперь можно было вскипятить чайник. Сидя на кухне, спиной к зловещему телефону, он снова думал о том, почему это случилось именно с ним.
Прежде он был подающим надежды журналистом – молодым, жадным до жизни и злым. Он писал хлёсткие критические статьи, бичуя общественные пороки и порочное общество. Движимый честолюбием, он снимал копии с опубликованных статей и складывал их в отдельную папку, педантично надписывая на полях номер газеты и дату. Через двадцать лет эта папка случайно попалась ему на глаза, он прочёл некоторые из старых статей и ужаснулся – как он мог писать так резко и грубо? Страшась неизвестно чего, немного стыдясь себя прошлого, он отнёс все старые публикации на пустырь и сжёг. Может быть, какая-то из них попала на глаза одному из «сильных мира», возмутила и оскорбила – и тот стал причиной появления этого загадочного телефона – он опасливо оглянулся – и этого браслета? Но ведь прошло столько лет – прозвучал в голове слабенький голос рассудка. Да, но опубликованное однажды сохраняется практически вечно, ответил он этому слабому и жалкому голосу. А значит, кто-то мог найти, прочитать, ужаснуться его жёсткому стилю, как ужаснулся когда-то он сам – и донести. Такое вполне возможно.
И эта мысль – мысль, что последние события связаны с его давним прошлым – была приятной. Она облегчала моральный груз, давивший на него, снимала ответственность за случившееся – ведь то, что сделано давно, уже не поправишь – и позволяла верить, что в последнее время, хотя бы в последнее время, он не сделал ничего плохого.
Постепенно он свыкся со своим положением. Мог часами сидеть в прихожей, поглядывая на телефон и ожидая звонка. Несколько раз его охватывало странное, томительное желание поднять чёрную трубку и первым сказать «алло». Вот только – кто ответит? И что он мог бы сказать? Что он, сидя в своей жалкой квартире, где давно пора сделать ремонт, мог бы сказать этому таинственному абоненту на другом конце провода, "как достойно ответить ему"?
К вечеру третьего дня у него закончились продукты. Нужно было бы выйти в магазин, тем более, что торговая точка была совсем рядом, во дворе – но Макс не решался. Боясь пропустить звонок, он сидел на краю постели, рассеянно попивая из кружки воду с последними двумя ложками сахара – чай тоже закончился. Нет, конечно, вечером он не выйдет. Стоит задержаться на минутку, опоздать к девяти вечера – и тогда… Он не знал, что тогда, но был уверен, что произойдёт что-то страшное. А вот с утра придётся на что-то решаться. Ведь не узник же он, запрет покидать квартиру действует только в определённые часы! И всё равно ночью он опять спал плохо, только под утро забылся быстрым, тревожным сном. Ему снилась рослая девушка в красивой синей форме, стоящая на коленях.
Утром он ждал до половины десятого и наконец решился. Дрожащими руками запер квартиру, с оглядкой медленно спустился по лестнице, толкнул дверь подъезда. Летняя жара окружила его плотной стеной. В рубашке с длинным рукавом было жарко, но ни за что на свете он не надел бы ничего с короткими рукавами – больше всего ему хотелось скрыть браслет на руке и не встретить никого из знакомых. Выйдя из магазина с пакетиком самого необходимого, Макс огляделся и с удовольствием вдохнул горячий, пахнущий цветами воздух. Хорошо бы посидеть на скамейке, съесть мороженого или выпить пивка, проветриться… И тут он вспомнил: телефон. Что если, пока он ходил за продуктами, этот странный телефон позвонил?
Со всех ног, чуть не уронив пакет с продуктами, он ворвался в квартиру. Выдохнул с облегчением – загадочный телефон всё так же равнодушно мерцал светодиодами, зелёным и оранжевым. Макс пригляделся – под оранжевым был крохотный рисунок, изображавший батарею. До похода в магазин он был зелёным, это Макс точно помнил. Торопливо, едва попадая в розетку, он подключил зловещий телефон к сети и, увидев ровное свечение, успокоился. Он успел вовремя.
Дни проходили, почти неотличимые друг от друга. Он спал, прикрыв глаза полотенцем, завтракал, смотрел на телефон, обедал, трогал браслет, ложился и ждал звонка до ужина. Вечером готовил нехитрый ужин на плитке и заряжал телефон. Раз в три-четыре дня он робко выходил из квартиры, чтобы купить минимальный набор продуктов, и почти бегом возвращался обратно. Сбережения его заканчивались. Нужно было искать работу, но мысль об этом приводила его в тоскливое оцепенение. Как он мог бы работать, если должен ждать звонка этого зловещего телефона? А браслет – вечно скрывать его не удастся, но как объяснить его работодателю? Соврать, что это такое украшение, трекер, прибор для мониторинга давления крови? Он давно уже разучился врать убедительно. Но что же этот браслет всё-таки собой представляет? Неширокая полоска из гибкого чёрного пластика, большой овальный датчик – это он так думает, что датчик, на вид просто плоская блямба с такой же, как на корпусе телефона, надписью СЭМПЛ ЦИТОС. Трекер – это, пожалуй, подойдёт. Наверняка ведь этот прибор, чем бы он ни был, отслеживает его перемещения. Ведь как-то они должны узнавать, ночует он дома или нет.
Постепенно Макс приспособился и уже не особенно тяготился своей ситуацией. Он даже начал разговаривать с телефоном, будто с домашним животным, обещая зарядить или спрашивая, зарядился ли тот. Телефон безмолвствовал, всё так же загадочно мерцая светодиодами. Макс забросил чтение, перестал убирать квартиру, запустил себя – перестал бриться, мыться, мог несколько дней не чистить зубы. О чём бы он ни думал, мысли неизменно возвращались к зловещему телефону и к тому, что сказать, когда он зазвонит. Порой хватала за сердце тревога – вдруг телефон уже звонил, когда он спал или был в магазине?
И всё чаще он с грустью вспоминал свою молодость, работу в редакции. Весёлые, полные общения дни, пухлые ежедневники, плотно исписанные напоминаниями о встречах и событиях. Карманы, набитые чьими-то визитками и записками. Робость и сладкое волнение каждый раз, как видел свою фамилию на газетной полосе. Почти всегда безденежную, но беспечную и полнокровную жизнь.
Его время ушло. Гневные, разоблачительные статьи перестали пользоваться спросом читателей. Пороки, с которыми он пытался бороться, точно рыцарь с ветряными мельницами, получили легальный статус. Стиль его публикаций безнадёжно устарел.
Да и сам он, если разобраться, устарел – или постарел. Пробиваться «в люди», подхалимничать, заискивать перед сильными, перед главными – ему больше не по силам. Не то чтобы он разочаровался в идеалах своей молодости, как многие – хуже. Он разуверился в самом себе. Утратил тот боевой задор, азарт, которые необходимы для того, чтобы бороться за место под солнцем в этом мире. И особенно сильный удар нанесли ему эти двое, принесшие свой странный телефон, окольцевавшие его – вот именно, окольцевавшие, как пойманную птицу. Взявшие его жизнь под контроль в то время как он даже не понял, не догадался, за что.
Не раз ему приходила в голову мысль покончить с собой. Встать и одним махом, одним разом прекратить это гнусное полурастительное существование, эту бесконечную пытку ожиданием. Но он слишком устал и слишком боялся боли, чтобы на что-то решиться. Даже не так – боли он, в общем, не боялся, он просто не хотел её испытывать. А придумать совсем безболезненный способ не мог. Или чувствовал где-то на уровне подсознания, что после смерти всё равно придётся ждать неизвестно чьего звонка и нести «полную материальную ответственность» за установленное в квартире «оборудование».
Однажды утром он вскочил и подошёл к зеркалу, вгляделся в его подёрнутые пылью глубины. Заглянул в собственные глаза, поблекшие и постаревшие на оплывшем как воск лице. Приметил седую прядь в спутанных отросших волосах. Старый, старый. Одинокий старик. Ни родных, ни друзей. Даже кошки или собаки нет, чтобы скрасить его одиночество. Только эти тусклые, безжизненные глаза – и в самой глубине страх. Страх, его постоянный спутник последние пять или шесть лет.
Так вот оно что. Он предал свою молодость, свою музу. Он предал самого себя – и теперь расплачивается за это. Браслет и телефон – вот его наказание. Вскрикнув, точно от резкой боли, Макс с размаху ударил в зеркало кулаком. И в последний момент, испугавшись, сдержал руку – удар вышел вполсилы, только пальцы ушиб. Больше он не смотрелся в зеркало.
Месяц за месяцем прошло лето. Он ел совсем мало, стараясь экономить продукты, и всё реже выходил из дома. Осторожно стирал тряпочкой пыль с телефона, всё также подмигивающего своими светодиодами. Несмотря на сидячий образ жизни, он постепенно худел. Одним мрачным осенним утром, вставая с кровати, Макс почувствовал странную лёгкость в правой руке. И тут же содрогнулся всем телом от ужаса, едва не свалившись на пол – браслета на руке не было! Начав судорожно шарить в постели, оглядывать пол, он догадался – рука стала тоньше. Он похудел и сам того не заметил, не заметил, как свалился браслет с его иссохшей руки. Попытки надеть его снова, как-то приладить не увенчались успехом. Опасливо озираясь, будто в пустой квартире кто-то мог увидеть его, Макс затолкал браслет в карман заношенных спортивных штанов, в которых ходил постоянно, и робко прошептал, как маленький: «Я не нарочно… Оно само…».
Здоровье неуклонно ухудшалось. От нерегулярного питания начал болеть желудок, от постоянного сидения в прихожей заломило суставы. Всё сложнее было вставать утром, начинать новый бессмысленный день. Остались лишь привычные ритуалы – утренний поход на кухню, чтобы вскипятить чайник, вечернее подключение к сети зловещего телефона, который уже не казался таким зловещим – превратился в привычный предмет интерьера. Пустые дни, бесплотные сожаления о былом.
Ходить становилось тяжело, он с большим трудом таскал ноги. В то утро он впервые за многие дни взглянул на календарь на стене и на удивление легко сориентировался – первый день ноября. Пора идти на кухню, ставить чайник, да посмотреть повнимательнее в шкафу – может быть, еще завалялся кусочек сахару, какой-нибудь сухарик. Шаркая ногами по полу, точно старый дед, Макс отправился в своё путешествие.
Правая нога как-то неловко подвернулась, будто натолкнувшись на препятствие; он почувствовал, как что-то путается в ногах, сделал ещё один быстрый, неверный шаг – и полетел вперёд.
Рухнул на колени и услышал, почувствовал звук удара. И ещё – треск расколотого пластика.
Паника, охватившая его, была так сильна, что он замер, прикрыв голову руками. Вот что случилось: он зацепил своей тяжёлой, непослушной ногой провод зловещего телефона и, падая, сдёрнул его с полки. И телефон… разбился. От этого звука внутри что-то оборвалось. Долгую-долгую минуту он сидел на коленях, зажмурив глаза, обхватив голову руками, как после взрыва – и не решался оглядеться, не решался даже вздохнуть. В прихожей всё было тихо, и наконец он осмелился.
Вздохнул, опустил руки, осторожно приоткрыл глаза. Медленно обернулся, заранее боясь того, что должен увидеть.
В десятках сантиметров позади себя он разглядел груду осколков. Оторванная телефонная трубка. Провод, всё ещё прижатый его ногой. Куски чёрного расколотого корпуса и среди них – два тревожно мерцавших светодиода, оранжевый и зелёный.
Не веря своим глазам, он медленно протянул руку, дрожащими пальцами перебрал осколки. Так вот что держало его в плену эти бесконечные месяцы, что довело его до полного нервного и физического истощения! Вот же, вот – пластмассовая коробка, крохотный аккумулятор и пара светодиодов. Этот телефон никогда бы не зазвонил – по той простой причине, что звонить ему было нечем.
Он вдруг отчётливо увидел себя со стороны – небритый, грязный, исхудавший субъект в мешковатых спортивных штанах, сидящий на коленях посреди пыльной, неубранной прихожей, над кусками никчёмного пластика. Вся его жизнь в последние месяцы была как этот пластик – пустой и бесполезной. И от всего этого, увиденного со стороны, сделалось вдруг так мерзко и стыдно, что Макс закрыл лицо руками и заплакал.
14.07.2024
Свидетельство о публикации №126112006251