Мастер Кирилл. 26 часть. София тоскует
Теперь ей одной нельзя ходить к иконникам! Не положено. Не принято. Не девичье это дело шататься по чужим мастерским, где работают мужики. Одна, без отца, без брата, без присмотра. Скажут ещё чего! Люди злые. Языки длинные. Слава пойдёт — не отмоешься! Какая жалость для неё!
Она больше не может видеть того милого и доброго парня, который глаз с неё не сводил последнее время. Который, встречая её на улице, не знал, куда прятать свой взгляд. Который краснел, как девчонка, и опускал глаза в снег, будто от палящего солнца. Который смотрел на неё так, будто она была не просто девкой из дома каменщика, а чем-то большим. Светлым. Живым. Нужным.
Она не могла его видеть. И это было хуже всего! А тут ещё весна.
Зима растаяла окончательно. Убежала журчащими ручьями. Солнце припекало. Одуванчики желтели. Яблони зацветали.
Тятенька снова отправился работать на стройку со Степаном, с Фёдором, и даже Кирилла берёт почти постоянно. Щепу для дома собирают теперь девчонки — Елена и Акулина. И София совсем затосковала.
Она делала всё, что делала всегда: топила печь, носила воду, шила, помогала Прасковье. Но внутри было пусто, тоскливо. Как будто что-то потеряла. Что-то важное. Что-то, без чего весна была не в радость.
Даже Прасковья это заметила.
— София, — сказала она однажды, садясь рядом с ней на лавку. — Что с тобой? Ходишь как в воду опущенная. Не ешь. Не спишь. Не смеёшься. Что случилось?
— Ничего, Прасковья, — ответила София тихо. — Всё хорошо.
— Хорошо? — Прасковья посмотрела на неё внимательно. — Я же вижу. Не слепая. Что-то гложет. Что-то не даёт покоя. Скажи. Может, я помогу.
София молчала. Долго смотрела в пол. Потом подняла глаза. И сказала шёпотом:
— Прасковья. А как узнать, любит ли тебя человек? По-настоящему? Не просто так. Не шутя. А всерьёз?
Прасковья замерла. Посмотрела на неё внимательно. Всё поняла, сразу.!
— А кто он? — спросила она тихо.
София опустила глаза. Покраснела, но ответила:
— Мастер Фёдор, иконник.
Прасковья вздохнула.
— А он тебе что — говорил? Признавался?
— Нет, — сказала София. — Ни разу. Смотрит — да. Глаз не сводит, краснеет, прячет взгляд. А слов никаких не говорит. Ни разу, ни одного такого, чтобы сердце билось сильнее. Почему, Прасковья? Почему он молчит? Если действительно влюблён — почему не скажет? Почему не подаст виду? Почему не придёт? Не посватается?
Прасковья молчала. Думала, вспоминала свою любовь свою боль, свою невозможность.
— А ты сама подумай, — сказала она наконец. — Кто он? Иконник. Бедный. Работящий. Не боярин, не купец. Что он может тебе дать? Что предложить? У него ничего нет. Только руки. Только краски. Только любовь. А любовь — это не хлеб. Он это понимает. Потому и молчит. Потому и прячет глаза. Не потому, что не любит. А потому, что любит слишком сильно. И боится, что не сможет дать тебе того, чего ты заслуживаешь!
София слушала и слёзы наворачивались на глаза крупные, частые. Прасковья права. Права во всём. Фёдор молчит не потому, что не любит. А потому, что любит. И боится. И не знает, как подойти. Как сказать. Как предложить руку и сердце, когда в кармане у него пусто. А в сердце — всё.
— Но как же мне увидеть его? — спросила София шёпотом. — Как понять? Как почувствовать ещё раз? Хоть на миг? Хоть на минуту?
Прасковья посмотрела на нее лукаво, как женщина, которая знает жизнь.
— А ты не спеши, — сказала она. — Весна на дворе. Люди на улицу выходят. Гуляют, смотрят друг на друга. Встречаются случайно. Как бы само собой. Пойди за водой не в тот колодец. Пройди мимо мастерской будто по делу. Загляни в церковь, там свечку поставь. А там как Бог даст. Может, и встретишься. Может, и увидишь его. Может, и он тебя увидит. И тогда — по глазам его поймёшь всё. Без слов, без признаний, без обещаний. Просто посмотришь и увидишь.
София кивнула. Улыбнулась первый раз за много дней.
— Спасибо, Прасковья.
— Не за что, — сказала Прасковья, вставая. — Только смотри осторожно! Не наделай глупостей. Не влюбляйся слишком быстро. Сердце оно не камень. Его не склеишь, если разобьётся.
И ушла по своим делам. А София осталась сидеть на лавке. Смотреть в окно. На весну, на солнце, на одуванчики. И думать о нём, о Фёдоре. О его глазах, о его руках. О его молчании, которое было громче любых слов.
Свидетельство о публикации №126112001594