Носились в воздухе флюиды... Михаил Синельников
Слово Юбиляру:
"Моя публикация в минском журнале "Новая Немига". № 4 за 2026.
Привет Анатолию Аврутину, релактору и замечательному русскому поэту.
М.С."
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
НОСИЛИСЬ В ВОЗДУХЕ ФЛЮИДЫ
Старший брат
Безжизненную очередь в мороз,
В безумии бессильном и упрямом,
Тот мальчик всю выстаивал и нёс
Блокадный хлеб, отмеренный по граммам.
Когда бы съел хоть граммов тридцать пять,
Наверное, не мог бы я родиться.
Мне чудится, что время мчится вспять,
Что мёрзнет на весах его частица.
Мне этот хлеб мерещится, и в нём
Смешались жизнь, мука и целлюлоза.
Был старший брат достойнее во всём.
Поэзию превозмогает проза.
* * *
Сегодня снова подремлю в их доме.
Пусть будут близко, за стеной, они.
Пойдут часы в медлительной истоме
И не наступят горестные дни.
Что из того, что протекло полвека
И нет моих родителей давно!
Теней не прерывается опека,
Я снова к ним приехал всё равно.
Жизнь впереди! В ней столько бед и терний,
Но этот сон погасит боль и стыд.
Спадает жар, и ветер предвечерний
Томит и занавеской шелестит.
* * *
- Гуси, гуси, га-га-га!
Вы давно уж улетели
И легли на степь снега,
С визгом носятся метели.
Общий разум всех сроднил
И привычно в эту пору
Голубой и белый Нил
Заменяют вам Печору.
Но, когда придёт весна,
Ваша лёгкая станица,
Двум отечествам верна,
Непременно возвратится.
Снова сыщете приют
В здешней заводи зелёной,
Если только не собьют
Проносящиеся дроны.
* * *
Нельзя остановить науку.
Она спешит, и потому
Не видишь будущего внуку
И льётся свет, взрывая тьму.
Изгнанница, беглянка Лиза,
Тебе так вовремя была
Дана спасительная виза,
А здесь продолжились дела.
Итак - в столетии двадцатом,
Смирившись с участью Земли,
Вы расщепить сумели атом
И душу напрочь рассекли.
* * *
Жениться можно и без Мендельсона.
Настала очищения пора.
Эйнштейн оспорен будет неуклонно –
Найдутся и свои профессора.
Запретен Гейне, сей растлитель едкий.
Лети в костер с другими и пылай,
Как все твои злокозненные предки!
… Но обойтись нельзя без «Lorelei».
Как видно, всё же фюрер наш бесчестен.
Таков учебник с некоторых пор,
Где эта подпись: «Автор неизвестен», -
В ней оскверненье расы и позор.
И магия в столетьях лишь окрепла,
Бурлит струенье слившихся кровей,
И разве только шелестенье пепла
Добавилось к просодии твоей.
* * *
Бессчетные вращаются светила,
Горит галактик млечная пыльца.
Но вот мне астрономия постыла –
Мерцающим пространствам нет конца.
Лишь пустоту Природа возвестила,
Свой странствующий разум без лица.
Кругом бездушья крепнущая сила,
И черствыми становятся сердца.
И вновь приходит осень с листопадом,
И в тишине с разверстой бездной рядом,
Куда ни глянь, что нынче ни возьми,
Ни до чего мне, кажется, нет дела,
И остаётся важной лишь новелла
О том, что люди делают с людьми.
Овидий
Ещё так памятны проскрипций времена,
Но цезарь одряхлел и в казнях стал умерен.
Законом нравственность теперь утверждена,
Но не тобой ли слог торжественный осмеян?
Так вот в какой кривой и лживый рвёшься Рим
Назойливых блудниц, сенаторов понурых!
Овидий, возгордись изгнанием своим!
Не лучше ль форума толпа в звериных шкурах?
Ты в гуще варваров, ты к пище их привык,
В отчаянии пьёшь отвар ячменный с ними
И внемлешь пению, и учишь их язык,
И ловишь рифмы в нём, но всё грустишь о Риме.
В столетьях шелестит степей твоих трава.
Когда-нибудь, гостя на берегах Евксина,
Потёмкину шепнёт стихов твоих слова
Любвеобильная Екатерина.
Придворный театр
Какому мощному перу
Обязаны привычкой к драме?
Вот Софья, к юному Петру
Приславшая стрельцов с ножами.
Вот Павел, на убийц отца
Глядящий в злобе затаённой.
Взалкавший мести и венца
И прячущийся за колонной.
Вот и отрекшийся глупец
С надеждою на тихий отдых.
Тут и династии конец,
Короны – в карточных колодах.
Так леди Макбет, Гамлет, Лир
В отечестве явились милом,
А в новом времени Шекспир
Перемежается с Эсхилом.
* * *
«… приидет Царствие Твое…»
Нет, в присказку не веря эту,
Они кричали: «Эвоэ!»
Великолепному поэту.
Хотя бы Пушкину. Сюда
Принёс он новость – «Годунова»,
И молодые господа
Бокалов требовали снова.
Лилось «Аи» или «Клико»,
И любомудрам разудалым
Ещё дышалось так легко,
Бокал казался им фиалом.
Кто умер, жить начав едва,
А те, в безвременье старея,
Успели вслушаться в слова
Екклесиаста и Матфея.
* * *
Е. А. Жемчужной
Цыганские лица индийских божков.
Гаданье. Луженье котлов и горшков.
И весел напев плутоватый.
И что тебе боги! В дорогу пора!
Накормлены кони и спит детвора
В кибитке под ветхой заплатой.
В столетьях уже не изменится быт.
Пусть Лакшми пропала и Кришна забыт,
Но призраки Индии рядом.
И гонят, недолго повсюду гостя,
И как по пути не похитить дитя,
Прельстившись, не стать конокрадом!
* * *
И, если шла навстречу ты,
То, приближения по мере,
Здесь распускались все цветы
И в дебрях пробуждались звери.
Телепатическая связь
Рождалась вмиг, и оголтело
Моя душа к тебе рвалась
И страстно трепетало тело.
И раздавался голос твой,
Порой исполненный обиды.
Даря небесной синевой,
Носились в воздухе флюиды.
Вопросы
Как может не существовать
Её прельстительное тело?
За что пропала благодать?
Куда улыбка улетела?
Кого ещё я увлеку,
Кого зажгу, в ком свет убавлю?
Кому и по себе тоску
В пустынной комнате оставлю?
* * *
Золотые никчёмные годы
С преизбытком вина и тепла,
С ожиданьем любви и свободы…
Жизнь без цели была и прошла.
Был твой путь из безвременья долог.
Ты как будто проснулся, когда,
Как вплывает во тьму спелеолог,
Углубился в теснину труда.
* * *
Годами перетаскивали глыбы,
Не зная с детства участи иной.
Да и куда уйти они могли бы?
Кругом пустыни смертоносный зной.
Мозоли, язвы, жажда, всплески пыли,
Надсмотрщиков цепкая ленца.
День догорал, в песках шакалы выли,
Ночным стенаньям не было конца.
В дом властелина мимо белых статуй
Ещё не скоро, но когда-нибудь
Пойдёт с волшебным посохом ходатай,
Чтобы открыть через пустыню путь.
Толпу рабов, неразличимых с виду,
Он поведёт, всевластен и суров…
Я и сегодня строю пирамиду
Из этих ломких, но сплочённых слов.
* * *
Скажи ещё и не о том!
Над заключительною нотой
В раздумьях на пути крутом
Совместно с Моцартом работай.
Своё минувшее внося
В угасший «Реквием» суровый,
Стремись, что жизнь воскресла вся
Для музыки какой-то новой.
* * *
Гудя, стремнина шла седая.
На островке, где сохла сеть,
Бывал подросток, забредая,
Чтобы заплакать и запеть.
Всему исток тот голос юный,
Что сталось в будущем с тобой,
И эти гулкие буруны
Даны просодии судьбой.
Свидетельство о публикации №126111907126