Сон Гакси и Имуги

ПРЕДИСЛОВИЕ

Историческая Корея времён династии Чосон знала немало тайн.
За ледяным фасадом неоконфуцианства, где каждый шаг был расписан в ритуалах, а почитание предков возводилось в высший закон, дышал совсем иной мир — мир заброшенных горных монастырей, древних кумирен, непроглядных туманов и шаманских обрядов. В тех краях граница между явью и царством теней всегда оставалась зыбкой.

У смерти в этих землях почерк каллиграфа и бесшумный шаг придворного палача. Вместо привычного нам скелета с косой за душой являются Чосын Саджа — безупречно бледные чиновники загробной канцелярии в тёмных ханбоках и широких чёрных шляпах (кат).
Саджа не ведает ни гнева, ни сострадания. Он молча разворачивает шёлковый свиток, находит нужное имя, выведенное чёрной тушью, зачитывает приговор и вежливо, но неотвратимо уводит душу через туманные перевалы.

Женщина в конфуцианском обществе обретала своё место лишь в браке. Она была обязана стать женой и матерью, чтобы потомки из поколения в поколение приносили ей поминальные дары. Девушка же, погибшая до свадьбы, оставалась «ничьей», бездомной тенью между небом и землёй. Так рождались Сон Гакси — неприкаянные призраки невест, чья горечь оборванной юности превращалась в жгучую тоску, а тоска — в проклятие для живых.
Чтобы унять мятежный дух, в богатых домах приглашали шаманку и играли сахон — посмертную свадьбу: две соломенные куклы наряжали в алые брачные одежды, соединяя дух умершей девушки с духом погибшего юноши, и хоронили вместе. В глухих же горах провинции Канвон, где туман пахнет сырой землёй и высохшими белыми цветами, поступали проще и страшнее. Невест, ушедших до первой брачной ночи, не предавали родовой земле, для них сооружали чхобун — глухой соломенный кокон, заменявший собой и гроб, и склеп, а саму душу шаманы заклинаниями запечатывали в сплетённую из рисовой соломы куклу. Считалось, что сухая солома надёжно удержит холод загробного мира — и лишь редкие ночи полнолуния могли на несколько часов ослабить это заклятие.

А глубоко под водой, согласно корейскому фольклору, в ледяном безмолвии Восточного моря, текла иная вечность. Древние предания хранят память об Имуги — гигантских водяных змеях, которым суждено провести тысячу лет на дне ради одной-единственной секунды полёта. Лишь выдержав этот срок и поймав упавшую с неба жемчужину (ёиджу), змей способен обратиться в истинного небесного дракона. Но цена ошибки страшна: один случайный взгляд человека за целое тысячелетие разрушит заклятие, навсегда оставив его слепым, ползающим в иле чудовищем.

Так и сплетались в тех краях проклятия неба, воды и земли — пока однажды лунный свет не коснулся забытой долины, где запертая в соломе душа запела свою первую песню...

***
Часть 1

На плитах холодных, в разорванном шёлке,
Себя проклиная в безмолвной тоске,
Сидела она... Выли злобные волки.
Клинок серебрился в дрожащей руке.
И пятна багровые крови повсюду...
Ожившим кошмаром её вещих снов
Сбылось предсказание — больше не будет
Ни клятв, ни надежд, ни былых голосов...

И в час, когда месяц за тучами скрылся,
Отбросив на стены причудливый след,
Из мрака беззвучного Жнец появился,
В убийственно-черном, как полночь, одет.

Надёжно широкая шляпа скрывала
Глазницы, где вечный покоился лёд.
Рука иероглифы в свитках сверяла...
Призыв прозвучал в беспробудный исход.

Взяв де;вичью душу, застывшую в страхе,
Повёл её прочь от кровавых следов
К долине, где пахло забвеньем и прахом,
Где кокон соломенный был уж готов.

В плетении грубом, холодном и тесном
Бесплотная тень обрела свой приют,
В соломенной кукле, в могиле безвестной,
Где память и горе совместно живут.

Но только лишь полная в небе царица
Прольёт серебро на застывшую гладь,
Могла из темницы душа появиться,
Чтоб призраком тихим по полю блуждать.

Ступая босою в сиянии лунном,
Она собирала засохший букет,
И песня лилась, словно плакали струны,
О смерти, прервавшей рассвет юных лет.

В том голосе нежном звучала кручина
О счастье, которого ей не узнать...
И дрогнула тёмная в море пучина,
Со дна заставляя чудовище встать.
Огромный и древний, из бездны поднялся
Дракон, не успевший свой лик обрести.
Но в небе ночном уж рассвет разгорался,
И призрак успел в злобный склеп отойти.

Пуста и безмолвна осталась долина,
Лишь ветер качал у воды сухостой,
И шёпот, чуть слышный, донёсся и сгинул
За скрученной прочно соломенной тьмой.
Имуги свернулся клубком у темницы,
Где девушки юной томилась душа.
И каждую ночь стал туда он стремиться,
Так связь двух изгоев росла. Не спеша.

Внимал древний змей её грустным рассказам
О боли, предательстве и о мечтах.
И тайная нежность рождалась не сразу,
Но было доверие в их голосах.
Делились они сокровенным и вечным,
Забыв про проклятья и бремени гнёт.
И ждали с тоскою и верой сердечной,
Когда полнолуние снова придёт...

Часть 2

Но прежде, чем месяц набрал свою силу,
Спустился в долину безжалостный Жнец.
Он ведал, что дева покой не вкусила,
Прознал и про тайну влюблённых сердец.

Невесту проклятую люди боялись,
Послушно склоняясь пред волей жрецов.
Шаманы с огнём в ту долину собрались,
Чтоб пеплом развеять соломенный кров.

С рассветом пылать роковому кострищу —
Навеки сгорит его призрачный след...
Об этом поведала Змею чуть слышно
Душа, не спасённая смертью от бед.

Имуги застыл, осознав неизбежность,
И выбор свой сделал в глухой тишине:
Дороже бессмертия стала та нежность,
Что теплилась в тёмной соломенной тьме.

И вот наступила заветная полночь.
Луна расплескала свой призрачный свет,
И выплыла тень из темницы на помощь
Тому, с кем делила свой горький секрет.

Впервые взглянули друг другу в глазницы
Изгои-влюбленные, чтя приговор,
Но призрак — не смертный, и древней границе
Не страшен был этот безмолвный укор.

А время бежало к жестокой расправе...
Уж факелы тлели вдали на холмах.
Имуги поднялся в величии права,
Сверкая чешуйчатой бронью в волнах.

Взметнулся он к небу, где в дымке туманной
Сияла жемчужина — дар ёиджу,
Взмолился пред Лунной Царицей желанной,
Склоняя пред нею главу к рубежу:

— О, мать всех ночей и владычица света!
Я тысячу лет в ледяной тьме молчал,
Я ждал лишь мгновенья небесного взлёта,
Но ныне иной мне открылся причал.
Возьми моё небо!
Возьми мои крылья!
Оставь меня вечно в пучине морской!
Лишь душу невинную вырви из пыли,
Развей её цепи!
Даруй ей покой!


Рецензии