Песня к фильму Страж Границ
Баллада о Страже Границ
В глухой ночи, где спит туман,
Идет с дозором, атаман.
Скрипит с оружием, ремень —
Уходит сразу, нечисть в тень.
Над черной чащей, ворон кружит,
Ведьмак границе, верно служит.
Он щит и меч, для двух миров,
Хранитель древних, тайных снов.
Чтоб мертвый люд, из темных ям
Не лез к живым, по вечерам.
Чтобы от шелеста, страниц
Вампир бежал, и падал ниц.
Слова молитв, из Псалтыря
Сожгли лесного, упыря.
И всю нечистую, возню
Одной молитвой, прогоню!
Чтобы русалка, спрятав грудь,
Дала там, людям отдохнуть.
Укрыв под тиной, седину,
Ушла с хвостом своим, ко дну.
И чтоб живой, в расцвете сил
Себе могилу, не открыл.
Чтоб раньше, срока не ушел
Туда, где вечный, мрак тяжел.
А у седла, седой трофей —
Без тела, голова мудрей.
Она шепнет, где прячет след
Тот, кто приносит, людям вред.
Серебряный блеснет, клинок,
Он нечисти подаст, урок.
Ведьмак задаст, им честный бой,
Храня людской, ночной покой.
Граница двух миров, молчит,
Пока копытом конь, стучит.
Укрытый звездным, серебром,
Пусть спит спокойно, мирный дом.
----- серия Цифрового зеркала Страж границ -----
СТРАЖ ГРАНИЦ:НАЧАЛО
Глава 1. Полынь и дешевый хрусталь
Осенняя ярмарка, напоминала растревоженный улей, истекающий сладким медом, жиром и дешевым праздником. Над площадью, усыпанной шелухой от семечек и растоптанной листвой, надрывались динамики, выплевывая веселые частушки. Пахло горелым сахаром, жареным луком, мокрой шерстью и перегаром. Люди смеялись, толкались у каруселей, выбивали призы в тире и даже не подозревали, что в сотне шагов от этого праздника жизни, там, где асфальт обрывается в черную пасть старого ельника, граница между мирами истончилась до толщи папиросной бумаги.
Именно туда, на самый край шумной ярмарки, где фонари уже не добивали, а ветер приносил сырой холод болота, свернул Мирослав.
В тени вековых сосен, горбился старый, залатанный шатёр из грубой мешковины. Полог его едва колыхался на ветру, словно тяжелое веко дремлющего зверя. На кривой фанерной дощечке, прибитой к колышку, белой краской было выведено: «Баба Рада. Узнаю прошлое. Открою будущее. Плата по совести».
Мирослав откинул тяжелую, пропахшую сыростью ткань и шагнул внутрь.
Воздух в шатре, был густым, как кисель. Он обволакивал легкие, горькой смесью сушеной полыни, чабреца, старого воска и еще чего-то — тяжелого, мускусного, от чего у Мирослава, против воли заныли зубы, и поднялись волоски на затылке. За низким столом, накрытым выцветшим бархатом, сидела старуха. Лицо ее было похоже на печеное яблоко, изрезанное глубокими, черными бороздами морщин, из-под выцветшего платка выбивались жесткие седые космы, а глаза... Глаза у нее были живые, маслянисто-черные, радостно раскрывшиеся при виде Мирослава, как у ворона, нашедшего падаль.
— Заходи, соколик, не студи нутро, — проскрипела она голосом, похожим на треск сухого валежника. — Ручку позолоти, всю душу как на ладони выложу.
Мирослав, молча опустился на низкий, жалобно скрипнувший табурет и бросил на бархат смятые купюры. Старуха сгребла их когтистыми пальцами, словно коршун добычу, и спрятала куда-то в бездонные складки юбок. Затем она торжественно воздела руки, над мутным стеклянным шаром. Внутри стекляшки тут же замигали синие и красные огоньки — снизу к подставке гадательного шара, синей изолентой, был примотан дешевый, китайский брелок-проектор.
— Убери эту побрякушку, бабка, — глухо произнес Мирослав, не отрывая взгляда от ее черных зрачков. — Оставь свои фокусы, для ярмарочных дураков. Я полгода по всей области, твои следы искал. Я знаю, что ты не обманщица, что ты не простая шарлатанка. И делаешь это на самом деле, не ради денег.
Старуха замерла. Театральная улыбка, мгновенно сползла с ее лица, обнажив беззубые десны и хищный оскал. Она подалась вперед, принюхиваясь, и ноздри ее хищно затрепетали.
— Ишь ты, какой прыткий, — тихо, уже без старческого дребезжания, произнесла она. — Раз знаешь, чего пришел? Смерти искать? Своей или моей ?
— Правды хочу, — Мирослав сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Пятнадцать лет назад, мои родители погибли у Черного озера. Официально — нападение беглого маньяка. Дело закрыли, бумаги от меня спрятали, а мой мозг всё забыл... а там был в это время, но нечего не помню, врачи сказали, это детская, защитная реакция. Провал. Черная дыра. Я обил пороги лучших психиатров, меня вводили в гипноз, кололи дрянью — ничего. Только запах костра и дикий, животный ужас, от которого я просыпаюсь каждую ночь, в холодном поту. Ты видишь душу, Рада. Вытащи это из меня. Я больше так не могу.
Старуха, долго молчала, буравя его взглядом. Где-то снаружи заунывно завыл ветер, раскачивая верхушки сосен.
— Уверены ли живые, что хотят знать, о чем молчат мертвые? — прошептала она глядя ему прямо в душу, но спорить с ним не стала.
Костлявые руки, задвигались быстро и сноровисто. В глиняную кружку, плеснул кипяток из котелка, висящего на огне. Туда же полетела щепоть бурой трухи, следом из-под стола, появились мутные пузырьки из толстого стекла, без этикеток. Густые, маслянистые капли, с тихим шипением упали в отвар, окрасив его в цвет болотной тины. Старуха чиркнула спичкой, подожгла над свечой сухой, узловатый корень, растерла тлеющий пепел, между ладоней и резким, властным движением, провела черную полосу, по лбу и щекам Мирослава.
— Пей, — приказала она. — Пей до дна и не смей жмуриться, пока не скажу.
Варево, обожгло нёбо, ледяной горечью и полынным огнем. Мирослав закашлялся, в глазах потемнело. Он не видел, как из-под подола старухи пополз плотный, молочно-белый туман. Словно живая ртуть, он стелился по земле, вытекал сквозь щели мешковины, и накрывал шатёр глухим, непроницаемым куполом. В тот же миг, шум ярмарки снаружи стих, будто кто-то выключил звук. Прохожие в десятке метров от шатра, вдруг начинали зевать, отворачивались и проходили мимо, в упор не замечая ни дыма, ни тусклого света свечи.
— Вспоминай, соколик, — голос бабы Рады зазвучал словно из глубины глубокого колодца. — Иди на запах дыма... Смотри в шар на столе …
То что Мирослав увидел в шаре это было пугающе, он увидел бесконечную войну. Разорванные тела людей, погибших в этом аду. Там огромная разрушительная сила, разрушала дома, и валила стволы деревьев. Но его кожа, не ощущала и легкого дуновения ветра.
Ведь поверхность волшебного шара, только показывала изображение, совсем как камера монитора, но не передавала при этом запахи. Потому что, монитор, или экран смартфона это просто цифровое зеркало. Цифровое зеркало, это эмоциональный щит, это когда смотришь на экран, а там чужая трагедия превращается в пиксели, технологии сделали нас бесчувственными.
И на поверхности этого шара, совсем как экране твоего смартфона, чужая война, это было совсем не страшно, ведь там нет запаха смерти, и запаха крови, неслышно запаха, сгоревшего пороха и невыносимой адской жары. Эмоциональная атрофия, когда насилие, выглядит как стерильная картинка, на твоём экране. И чужая трагедия, легко пролистывается, одним движением. Потому что чужое горе, это просто пиксели в твоём смартфоне.
Гадалка протянула руку к шару, её лицо нахмурилось, и она недовольно поджала губы, то что она там увидела, было её очень неприятно, и тогда она одним лёгким движением, смахнула с шара это изображение.
Глава 2. Кровь на брезенте
Холод шатра исчез. Лицо обдало сухим, ласковым теплом догорающего костра.
Мирослав увидел всё не как кино на экране, а глазами того десятилетнего мальчишки в темно-синем свитере. Вот он лежит на мягком, туристическом коврике, укрытый тяжелым, колючим клетчатым пледом. Небо над лесом — огромное, бездонное — переливается нежными лилово-розовыми красками угасающего заката. Вода, в лесном озере застыла, как черное зеркало, в котором отражаются острые пики сосен. У самой кромки берега, воткнуты в песок две удочки — завтра на рассвете, они с отцом будут рыбачить, собрались за крупным окунем. Это место обходили другие рыбаки. И рыба должна была тут ловиться, по словам отца, очень хорошо.
На складном, деревянном столике, уютно горит керосиновый фонарь, рядом дымится металлическая кружка и стоит тарелка с овсяным печеньем. Мама сидит в походном кресле, укутавшись в толстый вязаный шарф и пушистый бежевый свитер. Она осторожно держит, белую эмалированную кружку обеими руками и улыбается — так тепло и спокойно, что у взрослого Мирослава внутри всё сжалось от невыносимой, разрывающей душу боли.
Отец, высокий, широкоплечий, с мягкой темной бородой и добрыми глазами, склоняется над ним, бережно подоткнув край пледа под бок.
«Спи, сынок. Набегался за день. Завтра весь мир наш».
Мальчик закрывает глаза, убаюканный треском сосновых поленьев и тихим плеском воды.
А потом мир раскололся.
Сначала пришел запах. Резкий, тошнотворный смрад мокрой псины, гниющего мяса и лесной прели, в одно мгновение перебивший аромат костра.
Мальчик распахнул глаза, но тело не слушалось — ледяной, парализующий ужас приковал его к земле.
Из черной стены ельника вышли трое. Это были не волки. Это были кошмары, обретя плоть и кости. Огромные, под два с половиной метра ростом, твари двигались на мощных, вывернутых назад звериных лапах. Под густой, свалявшейся серо-бурой шерстью перекатывались бугры стальных мышц. Длинные передние лапы, похожие на уродливые человеческие руки, заканчивались кривыми, черными, как обсидиан, когтями. Но страшнее всего были их морды — вытянутые волчьи черепа с горящими, словно раскаленные угли, янтарными глазами, в которых светился холодный, нечеловеческий разум, расчётливого хищника, который точно знает что он делает.
Следом раздался звук — глухой, тяжелый удар, от которого вздрогнула земля, и короткий, захлебывающийся вскрик отца.
Отец лежал на спине у самой палатки, пытаясь закрыться руками. Вожак стаи — исполин с разорванным левым ухом — навалился на него, всей своей чудовищной тушей. Когтистые лапы, с хрустом впились в плечи мужчины, пригвоздив его к земле. Клетчатая рубашка, мгновенно почернела от крови. Огромная пасть, усеянная рядами желтых, зазубренных клыков, сомкнулась на горле отца. Раздался влажный, тошнотворный треск разрываемой плоти.
Мать закричала — тонко, надрывно, так, что зазвенело в ушах. Она бросилась к мужу, замахиваясь складным стулом, но второй зверь, сбил ее одним, ленивым взмахом лапы. Она отлетела, к светлой палатке. Чудовище, нависло над ней, вжимая в траву. Бежевый свитер, за считанные секунды, пропитался густым багрянцем, горячие алые брызги, веером окропили брезент палатки. Оборотень вгрызся ей в шею, рыча от звериного азарта, пока ее крик не перешел в тихое, булькающее хрипение, а пальцы не разжались, роняя в траву сломанную ветку.
Третий зверь стоял чуть поодаль, у самой воды, нервно поводя ушами и скаля клыки, прикрывая стаю.
Всё заняло меньше минуты. Когда на поляне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском костра и тяжелым, хриплым дыханием чудовищ, двое оборотней развернулись и бесшумно нырнули в темноту леса. Поляна выглядела как скотобойня: разорванная в клочья палатка, окровавленная куртка отца, валяющаяся в грязи, опрокинутая кружка.
Вожак, задержался на краю леса. Его морда, покрытая густой, дымящейся кровью, медленно повернулась к костру. Янтарные глаза хищника встретились с широко распахнутыми, полными слез и ужаса глазами мальчика.
Зверь сделал шаг вперед, принюхиваясь. Его ноздри дрогнули. Он оскалился, обнажая окровавленные клыки, и глухой, вибрирующий рык, словно удар колокола, прокатился прямо внутри детского черепа:
— Забудь всё, что видел, щенок. Спи. Так будет лучше для тебя. И для нас.
Вожак отвернулся и растворился в ночном тумане, оставив ребенка замерзать у остывающего огня, рядом с телами тех, кого он любил больше жизни.
Глава 3. Инициация
Мирослав вырвался из транса с диким, звериным хрипом, схватившись за горло. Грудь разрывало от нехватки воздуха, по щекам текли горячие слезы ярости, а перед глазами, всё еще стояли янтарные глаза убийцы его родителей.
Но шатёр больше не был тихим убежищем.
Снаружи, со стороны ярмарки, доносился настоящий ад. Люди визжали от животного ужаса. С треском ломались деревянные прилавки, звенело бьющееся стекло, гремели выстрелы — кто-то из охраны пытался отстреливаться, но выстрелы быстро оборвались, сменившись предсмертными воплями ужаса. Стая дикого ужаса, ворвалась на праздник. Звери не ели — они рвали людей на куски и тут же бросали тела, метались между рядами, принюхиваясь, словно гончие, взявшие след. Они пришли сюда не просто так. Но не могли найти, то за чем пришли. И потому в бессильной злобе, рвали людей, подвернувшиеся им под руку, точнее под лапу.
Баба Рада сидела напротив, белая как мел. Когда за стеной шатра раздался особенно пронзительный детский крик, старуха вздрогнула. На долю секунды ее воля ослабла — и невидимый туманный купол, вокруг шатра дрогнул и растаял на осеннем ветру.
— Вот они где! — тут же прогремел снаружи, торжествующий звериный рык.
Полог шатра, разлетелся в клочья, словно папиросная бумага. Внутрь, пригнув могучую голову, ввалился вожак. Тот самый — с перебитым ухом и свежими пятнами чужой крови, на своей густой шерсти. Он выпрямился в полный рост, едва не пробив головой купол шатра, и с ненавистью уставился на старуху.
— Я предупреждал тебя, старая падаль! — прорычал зверь, брызгая слюной. — Говорил: не лезь в наши дела! Хватит ведьмаков плодить! У моей стаи, еще после прошлого раза, рваные шкуры не у всех заросли! А ты опять за старое взялась. Где ты их только находишь ?
Баба Рада не закричала, и не попыталась бежать. В ее черных глазах вспыхнул злой, отчаянный огонь. Она схватила со стола, глиняную кружку, с остатками своего густого варева, из которого клубился едкий зеленый дым, быстро набрала в рот глоток и бормоча слова заклинания со всей силы плеснула его в лицо Мирославу.
Жидкость обожгла тому кожу, как кислота, проникла в ноздри и рот. Мирослав задохнулся — и в ту же секунду, когтистая лапа вожака, со свистом рассекла воздух.
Удар был чудовищной силы. Голова бабы Рады сорвалась с плеч, глухо стукнулась о деревянный настил и покатилась прямо под ноги Мирославу. Обезглавленное тело старухи, еще секунду сидело на табурете, а затем тяжело рухнуло набок, заливая потертый бархат, своей черной кровью.
Но голова на полу, не умерла.
Ее седые космы растрепались, черные глаза бешено вращались, глядя на Мирослава, а бескровные губы с невероятной скоростью шептали древнее, тяжелое заклятие на языке, который существовал еще до того, как люди научились ковать железо. Последнее слово заклинания, сорвалось с ее уст, ударив по шатру невидимой ударной волной, от которой зазвенели склянки на столе. Лишь после этого старуха удовлетворенно выдохнула и прикрыла веки.
Мирослав медленно поднялся. Боль от ожога исчезла. Внутри него словно сорвалась с цепи раскаленная пружина. Мир вокруг вдруг замедлился. Он слышал, как гулко стучит сердце вожака, чувствовал запах каждой капли крови в шатре, видел каждую пылинку, танцующую в свете опрокинутой свечи от которой уже начинал медленно разгораться пожар. Но делал он это так медленно, пожирая ткань стола, и перекидываясь на стену шатра, словно время основательно замедлилось.
— Я тебя помню, — тихо сказал Мирослав. В этом останавливающемся времени Голос его звучал, непривычно низко и твердо, словно звуки голоса тоже замедлились. — Это ты приказал мне забыть. Я всё вспомнил. Зачем ты убил их? И почему ты не тронул меня?
Вожак оскалился, обнажая желтые клыки, и медленно двинулся вокруг стола, отрезая выход.
— Потому, что мы с тобой одной крови, щенок, — прохрипел зверь. — Когда ты был совсем мал, тебя оцарапала бродячая собака. Это была наша сестра, уходившая от погони. За ней гнались, и она случайно тебя оцарапала. Звериная искра, уснула в твоих жилах. Ты жил не в нашей стае, некому было пробудить свет этой искры. Инициировать тебя. У озера мы почуяли ее и пощадили тебя, решив, что со временем ты примешь свою суть. Осознаешь её неизбежность. Вернёшься на свою тропу. Мы пришли туда, за ведьмаком, который должен был пробудиться в ту ночь, по пророчеству. Думали, это твой отец. Ваша ведьмачья порода, истребляет нас ради побрякушек на ярмарках — сушеных лап, клыков, амулетов! Вы загнали нас в болота, вы травите нас серебром! Мы только защищали свой род! Нам не нужны новые ведьмаки. Мы ещё и со старыми не со всеми расправились.
Оборотень остановился в двух шагах, занося чудовищную лапу для смертельного удара.
— Зря мы оставили тогда тебя живым. Ты не нашёл нашу тропу. Но сегодня я исправлю эту ошибку.
Лапа понеслась к горлу Мирослава, с быстротой падающего с горы камня. Обычный человек, даже не успел бы моргнуть. Но зелье ведьмы сработало, она точно предсказывала будущее другим, и уж своё будущее знала наверняка. Она знала что и когда её ждёт, и успела заранее. Сварила зелье и с точностью до мгновения прочитала заклинание. Заканчивая его последние фразы, уже одной головой. И она успела, тело Мирослава среагировало само. Он шагнул навстречу удару, перехватил мохнатую кисть чудовища в воздухе, и крепко сжал ее, сам удивляясь своей внезапной силе .
Оборотень замер от изумления. Пальцы человека впились в его запястье, словно раскаленные железные тиски. Мирослав рванул руку монстра на себя, и резко её провернул. В тишине шатра раздался сухой, оглушительный треск ломающейся кости.
Вожак взвыл — жалко, по-собачьи, срываясь на визг. Он рванулся назад, выдирая изуродованную, бессильно повисшую лапу из хватки человека, снес плечом стену шатра и бросился прочь в спасительную темноту леса.
С пола раздался сухой, дребезжащий смешок. Голова бабы Рады открыла глаза и расплылась в торжествующей ухмылке:
— Не зря я в тебя, свой лучший отвар влила, соколик. Звериная кровь дала тебе силу, а мое заклятие выковало из нее клинок. Не стой столбом, поднимай меня за космы. У нас с тобой, ещё долгая ночь впереди. Я сейчас буду говорить, а ты слушай и запоминай. Повторять мне некогда.
Глава 4. Охота в тумане
Три дня спустя над старым заброшенным карьером в глубине лесной чащи висел густой, липкий туман. Напуганная стая, забилась в сырую расщелину, у подножия гранитной скалы, зализывая раны. Вожак, чья сломанная лапа, с трудом и болью срасталась, нервно водил носом, прислушиваясь к ночной тишине. Внутри него ворочалось липкое, незнакомое прежде чувство — страх.
Ветер не приносил запахов. Но вскоре, из белой пелены тумана, донесся тяжелый, мерный звук.
Цок. Цок. Цок.
Из молочной мглы, неторопливо выехал огромный вороной конь. В седле сидел Мирослав в длинном, пропитанном воском церковной свечи, кожаном плаще. За его спиной, поблескивала рукоять, тяжелого посеребренного клинка, а на перевязи тускло позванивали, самодельные магические гранаты, склянки с вечно кипящими в них, настойками.
— Чуешь, соколик? — проскрипела голова бабы Рады, крепко привязанная за седые волосы, к передней луке седла. — Вон они, за валунами жмутся. Трое. И вожак их так страхом смердит, что мне, аж глаза режет, вытри глаза платочком, сделай милость.
Мирослав молча спешился, выдернул пробку из пузырька, с черным отваром и одним глотком осушил его. По венам разлился, ледяной огонь. Зрачки ведьмака расширились, затопив радужку черной бездной, а на шее и висках вздулись темные жилы. Время привычно замедлилось. Он выхватил меч — сталь мелодично запела, рассекая сырой воздух — и шагнул в овраг.
Двое оборотней, выскочили из-за камней одновременно, рассчитывая разорвать одинокого охотника в клочья. Мирослав не стал отступать. Он нырнул, используя замедление времени, прямо под занесенную когтистую лапу первого зверя, проскользнул на коленях по мокрой траве, и снизу вверх полоснул клинком по брюху чудовища. Серебро обожгло звериную плоть, с шипением раскаленного железа на снегу. Из раны, повалил густой черный дым, оборотень захрипел и рухнул в грязь, беспорядочно дергая всеми лапами.
Второй зверь, был осторожнее, он вцепился зубами, в левое плечо ведьмака, пытаясь перекусить ключицу. Толстая, вываренная в алхимических маслах кожа плаща выдержала, но клыки всё же пробили ткань, обжигая тело болью. Теперь к тем шрамам что уже были, добавятся ещё новые.
Несмотря на боль от клыков, Мирослав даже не поморщился. На это не было сейчас времени. Он с размаху, всадил тяжелый локоть, в глазницу чудовища, перехватил его за загривок и с нечеловеческой силой, впечатал черепом в острый выступ гранитной скалы, а затем одним точным выпадом вогнал серебряный клинок между ребер, прямо в звериное, черное сердце.
Вожак остался один. Он попятился назад, прижимаясь спиной к холодному камню, скаля клыки и прижимая уши к черепу.
— Пощади... — прохрипел зверь, и в его янтарных глазах впервые мелькнула мольба. — Мы же одной крови... Оставь меня... Я же когда то тебя оставил… Я уведу остатки, своего рода за хребет... Обещаю, что не буду потом мстить…
— В моей крови больше человеческого, — холодно ответил Мирослав, делая последний шаг вперед. — А люди, не прощают тех, кто приходит без спроса, ночью к их костру.
Серебро, сверкнуло в темноте, в эту ночь, в последний раз. С оборотнями было покончено. Вожак врал. Не было у него, никаких остатков его рода. Он был в своём роду последним…
Ночной дозор у черного омута
Ночь над лесной рекой стояла густая, звонкая, разлитая серебром огромной полной луны. Вода в омуте, казалась черным, маслянистым зеркалом, в котором тонули острые пики вековых елей.
На песчаной косе, у самой кромки воды, трещал небольшой костерок. Рядом стояла брезентовая палатка, в песок были воткнуты два удилища, а на поваленном бревне, сидел немолодой рыбак, в потертой штормовке. Он завороженно смотрел, на темную гладь реки, забыв о стынущей в жестяной кружке заварке, и не замечал, как с двух сторон к нему подбирается древняя, голодная смерть.
Вода у берега, беззвучно разошлась кругами. Из черной глубины поднялась дева — ослепительно прекрасная в мертвенном лунном свете. Мокрые, цвета речной тины и лунного серебра волосы, струились по ее бледным плечам, не прикрывая восхитительную грудь. Она тянула к человеку тонкие, изящные руки, и в ее бездонных, холодных глазах светилась сладкая, убаюкивающая ворожба. Рыбак подался вперед, словно лунатик, не слыша ни треска сучьев, ни шепота ветра.
А за его спиной, прямо из переплетения корней и векового бурелома, поднялась исполинская тень. Кора старых сосен затрещала, сплетаясь в уродливое подобие человеческого тела. Леший — четырехметровый хозяин глухой чащи с узловатыми, как коряги, руками и пылающими оранжевым огнем глазницами — бесшумно занес над головой рыбака когтистую лапу из сухих сучьев, готовясь разорвать добычу пополам, и поделить её с речной девой.
Воздух зазвенел магией, словно натянутая тетива.
Из прибрежного тумана, на берег ступил вороной конь. Скрипнул кожаный ремень с тяжелой кобурой, тихо звякнул, посеребренный клинок за спиной всадника. Мирослав, спешился одним плавным, звериным движением. Полы его длинного, пропитанного воском плаща, разметались на ветру, а широкополая шляпа скрывала глаза в глубокой тени.
— Опоздали чуток, соколик! — ехидно проскрипела голова бабы Рады, мерно покачиваясь у передней луки седла. Ее седые космы шевелились на ветру, а морщинистое лицо расплылось в злорадной ухмылке. — Вон как утопленница с лесным дедом, добычу делят! Жги их, да покрепче! Чтоб потом, нам ещё раз, сюда не возвращаться.
Мирослав, в этот раз, не потянулся ни за кольтом, ни за мечом. Он достал из-за пазухи старый, потрепанный Псалтырь, в тяжелом кожаном переплете, и одним движением, не глядя раскрыл его, сразу на нужной странице.
Под его словами, прочитанными вслух со страницы, страницы ожили зашелестели — и в тот же миг, потемневшие буквы, вспыхнули ослепительным, живым золотым огнем, слова Божьего. Теплый, янтарный свет, как луч огненного солнца, ударил в лицо ведьмаку и широкой волной, прокатился по черной воде.
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится... — низкий, рокочущий голос Мирослава, разнесся над рекой, перекрывая плеск волн и шелест крон.
Первой завыла речная дева. Золотой свет обжег ее бледную кожу, словно раскаленное железо. Вся её неземная красота, мгновенно слетела с ее лица, обнажив уродливую, оскаленную пасть утопленницы. Полная молодая грудь, которой она манила рыбака, сморщилась превратившись в мерзкую, старушечью. В диком ужасе она закрыла лицо руками и сверкнув злыми глазами, утопленница камнем рухнула обратно в черную глубину, откуда пришла, поднимая фонтан мокрых брызг.
Леший зарычал — глухо, словно треснул вековой дуб, под ударом молнии. Золотые искры, слетавшие со страниц книги, впивались в его древесную плоть, оставляя дымящиеся черные ожоги. Магическое пламя, пожирало его ветви, не причиняя вреда обычным лесным деревьям. Хозяин леса попятился, прикрывая пылающие глаза узловатыми руками, и с треском рухнул обратно в бурелом, растворяясь в ночной чаще.
Морок спал. Рыбак резко дернулся, хватая ртом воздух, и в ужасе отшатнулся от воды, не понимая что сейчас произошло, глядя то на дымящийся след в кустах, то на молчаливого всадника с сияющей книгой в руках.
Мирослав, захлопнул Псалтырь. Золотой свет погас, оставив берег во власти холодной луны. Ведьмак молча кивнул, ошарашенному человеку, легко вскочил в седло и тронул поводья.
— Поехали, соколик, — довольно проворчала баба Рада, провожая взглядом притихший омут. — Славно ты им бока намял. На этой речке, теперь до самой зимы, тишь да гладь будет.
Шепот в березовой роще
Туман над старой, лесной дорогой, стелился низко, укрывая корни вековых берез и сосен белым, пуховым одеялом. Где-то в глубине чаще, куда не заглядывал даже холодный лунный свет, зазвенела тонкая, хрустальная мелодия.
Она не походила, ни на ветер в кронах, ни на крик ночной птицы. Это было многоголосое, нежное девичье пение — такое чистое и сладкое, что у любого, кто его слышал, замирало сердце, и на его глаза, наворачивались теплые, блаженные слезы. Песня обещала покой, избавление от всех тревог и вечное, безмятежное счастье там в чаще леса, за стеной густых, черных стволов.
По старой просеке, спотыкаясь о корни, и глядя перед собой остекленевшими глазами, брел молодой парень в расстегнутой куртке. Рядом на обочине, стояла его брошенная машина, с открытой дверью, работающим мотором, торчащим ключом в замке зажигания и включёнными, горящими фарами. Парень улыбался, шептал чье-то имя, и тянул свои руки в темноту — прямо туда, где между деревьями, мелькали полупрозрачные, светящиеся силуэты лесных вил.
Три нежные девы, в сотканных из лунного света, и утреннего тумана прозрачных одеждах, не скрывающих их юнных, прекрасных тел, кружили вокруг него в плавном, завораживающем хороводе. Их лица были прекрасны, как весенний рассвет, спереди они были красавицами, за которых не жаль было, и жизнь свою отдать! Но стоило лунному лучу, упасть на их спины, как становилось видно — что вместо спины, у каждой из них пустота, потому что их спина это лишь гнилая березовая кора, да пучки болотной травы. Они заманивали, утратившего связь со своим миром путника, всё глубже в гиблую топь, где болотная трясина, уже в терпении, пуская болотные пузыри, ждала свою новую жертву.
— Ох, чую, сладким затянуло, соколик! — поморщилась голова бабы Рады, щуря черные глаза в темноту рощи. — Вилы лесные, мавки проклятые, хоровод водят. Гляди, какой дурачок попался — еще десять шагов, и сомкнется над ним болото. Жалко парня, молодой ведь совсем. Спугни-ка этих певуний, да погромче, а то у меня самой, от их завываний, уже в ушах звенит! Ты мне соколик, уши то заткни, моим платочком. Позаботься о старой… Спаси мои уши… Да ступай, делом займись.
Мирослав, не стал доставать ни Псалтырь, ни клинок. Молитва, могла обжечь и самого зачарованного парня, а его серебро, против лесного морока было бессильно, меч прошёл бы через пустую кору, как через пустоту.
Ведьмак, вытащил из сумки тяжелый, скрученный из бараньего рога охотничий горн, окованный старой медью, и с силой выдохнул в него.
УУУУУ-УУУ!
Низкий, густой, громоподобный рев прокатился по ночному лесу, сотрясая ветви и сбивая с листьев капли росы. Звук этот, не принадлежал миру людей — в нем слышался рев, древнего тура, треск вековых дубов и ярость самой дикой нашей природы, не терпящей фальши чужой магии.
Хрустальная песня, ночных дев, оборвалась на полуноте, сменившись пронзительным, визгливым шипением.
Их прекрасные лица, мгновенно исказились злобой. Лунное сияние вокруг них погасло, обнажая иссохших, костлявых лесных духов с длинными, как ветки, пальцами. С шипением, похожим на треск сухого хвороста в костре, вилы метнулись врассыпную, и растаяли в черной гуще ельника, оставив после себя лишь запах гнили, прелой листвы и болотной тины.
Парень на тропе вздрогнул, словно от ледяного душа, рухнул на колени в мокрую траву и в ужасе огляделся по сторонам, не понимая, как оказался в глухом лесу в сотнях шагов, вдали от своей машины.
Мирослав убрал рог за пояс, дождался, пока испуганный путник вскочит и со всех ног, в панике бросится обратно, к свету фар на дороге, и только после этого тронул поводья вороного коня.
— Вот так-то лучше, — довольно проскрипела баба Рада, провожая взглядом притихшую рощу. — Пусть теперь дома сидит, да матери с отцом, с испуга позвонит. А нам с тобой, соколик, пора в промзону. Чую я, в старом депо сегодня ночью, в такое полнолуние, намечается кровавый пир, у ночных князьков.
Полуночный экспресс для упырей
Старое, заброшенное депо, на окраине промзоны, напоминало скелет доисторического зверя. Сквозь провалы в ржавой крыше внутрь заглядывала холодная луна, выхватывая из темноты остовы сгнивших товарных вагонов и заросшие бурьяном рельсы. Воздух здесь был тяжелым, сладковато-приторным — так пахнет старая запекшаяся кровь, сырой бетон и склеп с мертвечиной.
Вороной конь, остановился у распахнутых железных ворот, нервно переступая копытами и фыркая. Ему тут не нравилось. Мирослав, не стал заезжать внутрь. Он вытянул, из седельного чехла тяжелый, вороненый винчестер со скобой Генри, проверил, легко ли ходит затвор, и перекинул через плечо, ремень с патронташем, туго набитым тускло поблескивающими гильзами.
— Ох, не нравится мне это место, соколик, — проскрипела голова бабы Рады, щуря черные глаза в темноту ангара. — Тянет оттуда мертвечиной старой, барской. Не простые это упыри, что по подворотням бродят. Князьки ночные, древние. Быстрые, как тень, и хитрые, как змеи. Смотри в оба, а то и мое заклятие тебя не спасет!
— Пули свяченые, серебро чистое, — глухо ответил Мирослав, поправляя поля черной шляпы. — Справлюсь бабка, не переживай. Опыт уже имеется.
Он шагнул в полумрак депо. Под каблуками его сапог, хрустнуло битое стекло. Самая примитивная сигнализация.
Наверху, под самыми стропилами, что-то бесшумно шевельнулось. Пять пар глаз, вспыхнули в темноте холодным, рубиновым светом. Вампиры не рычали, и не предупреждали, как оборотни — они рухнули вниз одновременно, словно черные летучие мыши, с чудовищной, нечеловеческой скоростью.
Первые двое, неслись прямо по воздуху, растопырив бледные, похожие на паучьи лапы пальцы с длинными когтями смерти.
Мирослав, даже не вскинул ружье к плечу, чтобы точнее прицелиться. Он выстрелил от бедра.
БААААХ!
Грохот винчестера, разорвал тишину депо, отозвавшись пушечным эхом. Тяжелая серебряная пуля, с выгравированным на донце крестом, ударила переднего вампира точно в грудь. Вспыхнул ослепительный, белый сноп искр. Тварь взвизгнула, так пронзительно, что зазвенели остатки стекол в рамах — серебро мгновенно вскипело, в мертвой крови, превращая упыря, в пылающий магический факел. Не долетев до ведьмака, и двух шагов, он рассыпался в воздухе облаком жирного серого пепла и осыпался наземь, усыпав битое стекло, сажей и копотью.
.
Мирослав молниеносно дернул скобу перезарядки, выбрасывая дымящуюся гильзу.
БААААХ!
Второй вампир, получил заряд серебра, прямо в оскаленную пасть, и рухнул на бетон, корчась в агонии и испуская всем телом, едкий черный дым.
Но трое оставшихся, уже взяли охотника в кольцо. Они двигались так быстро, что глаз, даже в замедлившимся времени, едва успевал ловить, размытые черные силуэты. Один из них — высокий, в шляпе и истлевшем дорогом пальто, с мертвенно-белым лицом аристократа — оказался за спиной Мирослава в долю секунды.
Холодные, как лед, когти полоснули ведьмака по спине. Толстая, вываренная в алхимических маслах кожа плаща выдержала, но удар сбил Мирослава с ног, выбив из рук винчестер. Оружие, со звоном отлетело, откатившись повинуясь магическому удару, под колеса ржавого вагона.
Вампир-аристократ, хищно улыбнулся, обнажая тонкие, игольчатые клыки, и прыгнул на лежащего человека, целясь прямо в сонную артерию.
— Живый в помощи Вышняго! — рявкнул Мирослав, перекатываясь на спину и выхватывая левой рукой, из-за пазухи уже открытый, на нужной странице Псалтырь.
Шелест его страниц, ударил по ушам нечисти, громче выстрела. Золотое сияние, вырвавшееся из книги, ослепило упыря, заставив его отшатнуться и с шипением прикрыть лицо руками, падая ниц, на пыльный, грязный бетон.
А правая рука ведьмака, уже сжимала тяжелую рукоять кольта.
Бах! Бах! Бах!
Три выстрела, слились в одну умелую, оглушительную очередь. Серебряные пули, сорок пятого калибра, разнесли головы двум бросившимся на выручку тварям, а третья пуля пробила сердце ослепленного аристократа, пригвоздив его к полу.
Спустя три секунды, в старом депо, снова стало тихо. Лишь тихо, потрескивали догорающие на бетоне, кучки пепла, да пахло, пороховым дымом и ладаном.
Мирослав, медленно поднялся, отряхнул пыль, с кожаного плаща, повращал револьвер на пальце, чтобы остудить его ствол, и заткнув дымящийся кольт в кобуру, подобрал с земли свой винчестер.
Когда он вышел из ворот, баба Рада одобрительно прищелкнула языком:
— Ай да молодец, соколик! Чисто сработал, ни царапины. Обтрясись, ты весь в пылюке! Только вот коня мне, не запыли, а то чихать начнет — весь мой морок, чар невидимости, с коня собьет!
Мирослав, усмехнулся бабки уголком губ, легко вскочил в седло, и направил вороного, обратно в ночной туман. До рассвета оставалось еще три часа, а граница двух миров, не знала выходных.
В век скоростных магистралей, внедорожников и дорожных камер, редкие ночные путники, иногда замечали странного всадника, на вороном коне. Любой инспектор, на ночном посту ДПС, поседел бы на месте, разглядев, что к седлу этого молчаливого человека, привязана живая, ворчливая голова, седой старухи.
Но обычные люди, лишь протирали глаза, отводили взгляд, и тут же забывали увиденное. Баба Рада, исправно окутывала их, плотным магическим мороком, стирая из их разума, любую встречу с потусторонним. Тот рыбак у черного омута, утром решит, что ему просто приснился дурной сон, у костра. Парень из березовой рощи, спишет всё, на ночную усталость за рулем.
Люди забывали ужас, чтобы жить дальше, спокойно смотреть в свои, светящиеся экраны, цифровых зеркал, и не сходить с ума, от близости бездны. Магия старой ведьмы, бережёт их хрупкий рассудок, словно невидимый щит.
А Мирослав, вынужден был помнить всё.
Он помнил запах мокрой шерсти и крови, у Черного озера. Помнил каждый оскал, каждый выстрел, каждый крик в ночной чаще. Ведьмак, добровольно взял на себя, это тяжелое бремя памяти за всех, кто спал, под защитой его клинка и молитвы. Кто-то ведь должен, смотреть в темноту, не моргая, чтобы остальные, могли закрыв свои глаза, спать спокойно.
Мирослав знал: однажды наступит день, когда грибники смогут спокойно уходить, в чащу на рассвете, а рыбаки — сидеть с удочками, у лесных озер, хоть до самого утра, не боясь ни волчьего воя, ни шепота ночных русалок.
А пока, по ночным дорогам, мерно стучат копыта, его вороного коня. Вся лесная нечисть, выходящая на ночную поживу, вдоль людских скоростных автострад, в ужасе забивается, в свои самые глубокие норы. Едва заслышав этот негромкий стук, лошадиных серебряных подков, и тихий, злорадный смех, ведьминой головы, привязанной у его седла. Но если бы у простых людей, была такая возможность, смахнуть морок так же просто, как они смахивают изображение на своих цифровых зеркалах, на своих смартфонах. Смахнуть и на самом деле, увидеть то, что смотрит на них с темноты. Захотели бы они это сделать ?
А пока зритель, размышляет над словами, о цифровом зеркале, экран темнеет, и звучит песня. Которую поёт страж границ миров, недавно обращённый ведьмак Мирослав.
Баллада о Страже Границы
1. Поле «Style of Music» (Стиль музыки)
Slavic dark folk, atmospheric acoustic ballad, warm soulful female vocal full of love and tenderness, emotional storytelling, gusli, acoustic guitar, deep frame drum, subtle cello, cinematic, mystical, Russian folk melodies
• warm soulful female vocal full of love and tenderness — задает тот самый теплый, любящий, материнский или оберегающий женский голос, который звучит как древняя колыбельная-оберег.
• Slavic dark folk, gusli, deep frame drum — добавляет гусли, глубокий шаманский/народный бубен и виолончель, создавая атмосферу мистического леса и ночного дозора.
2. Альтернативная идея для дуэта (если захотите поэкспериментировать)
Поскольку у нас в сюжете два главных героя — сам ведьмак и баба Рада — можно сделать дуэт, где куплеты поет низкий, хрипловатый мужской голос (как бардовский вестерн-фолк), а припев или финальные строфы подхватывает нежный, полный любви женский голос (как душа мира, который он защищает).
Если захотите попробовать этот вариант, просто замените в стиле warm soulful female vocal на duet of gritty baritone male vocal and warm loving female vocal.
[Intro]
[Atmospheric acoustic guitar and gusli melody, soft night wind, distant hoofbeats]
[Verse 1]
[Warm, tender female vocal, storytelling]
В глухой ночи, где спит туман,
Идет с дозором атаман.
Скрипит с оружием ремень —
Уходит сразу нечисть в тень.
[Verse 2]
[Soft frame drum enters, deep cello]
Над черной чащей ворон кружит,
Ведьмак границе верно служит.
Он щит и меч для двух миров,
Хранитель древних, тайных снов.
[Verse 3]
Чтоб мертвый люд из темных ям
Не лез к живым по вечерам.
Чтобы от шелеста страниц
Вампир бежал и падал ниц.
[Chorus]
[Powerful, emotional, soulful voice full of love and protection]
Слова молитв из Псалтыря
Сожгли лесного упыря.
И всю нечистую возню
Одной молитвой прогоню!
[Verse 4]
[Melodic, gentle gusli and acoustic guitar]
Чтобы русалка, спрятав грудь,
Дала там людям отдохнуть.
Укрыв под тиной седину,
Ушла с хвостом своим ко дну.
[Verse 5]
И чтоб живой в расцвете сил
Себе могилу не открыл.
Чтоб раньше срока не ушел
Туда, где вечный мрак тяжел.
[Bridge]
[Music slows down, mysterious whisper-singing]
А у седла седой трофей —
Без тела голова мудрей.
Она шепнет, где прячет след
Тот, кто приносит людям вред.
[Chorus]
[Full instrumentation, passionate and triumphant vocal]
Серебряный блеснет клинок,
Он нечисти подаст урок.
Ведьмак задаст им честный бой,
Храня людской ночной покой.
[Outro]
[Music fades to soft lullaby, gentle acoustic guitar, pure love in voice]
Граница двух миров молчит,
Пока копытом конь стучит.
Укрытый звездным серебром,
Пусть спит спокойно мирный дом.
[End]
Свидетельство о публикации №126111809457