Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Юбилей...

Михаилу Синельникову - 80

19 ноября – День рождения замечательного  русского  поэта, переводчика, литературоведа, историка русской литературы, знатока с поистине   энциклопедической эрудицией, классика  современной литературы Михаила Синельникова.
Сердечно поздравляем автора и желаем неиссякаемого вдохновения во благо отечественной культуры. Общероссийский молодёжный журнал «Наша Молодёжь» от имени редакции и многотысячной читательской аудитории поздравляет Поэта с Днём рождения!
Михаил Синельников, известный московский поэт, эссеист, литературовед, переводчик классической и современной поэзии Востока, является автором 37 стихотворных книг, в том числе однотомника (2004), двухтомника (2006), сборников «Из семи книг» (2013), «Поздняя лирика» (2020), «Язык цветов» (2023). Лауреат многих российских и международных премий. Академик РАЕН и Петровской академии. Составитель ряда антологических сборников и хрестоматий, главный составитель в долгосрочном Национальном проекте «Антология русской поэзии». Руководитель Школы поэзии имени Валерия Брюсова.
И это одно из многочисленных поздравлений Поэта с большой буквы!
Как говорил год назад наш сегодняшний юбиляр:
"А вот "наступает день с поводом о прожитом и пережитом"-
"Отрадно соглашаться с нынешней физикой и уверовать, что времени не существует. И все же раз в году наступает этот день с поводом для раздумий о прожитОм  и пережИтом . Вот издалека прислали картинку. Ну, да, это и обо мне, ведь я - чтец.
Но также и писец... Из груды своих стихотворений выхватываю одно»:

***
Годами силясь воплотиться,
Теперь уже не ищешь ты
Мертвящего сердца и лица
Осуществления мечты.

Лишиться больно той свободы,
Что, и легка, и тяжела,
В цепи удерживая годы,
Тебя сжигала и вела.

О, если бы взамен успеха,
Принять его далёкий свет,
Его взывающее эхо
Из предстоящих долгих лет".

В этот необыкновенный День Юбилея представляю несколько знаменательных публикаций автора в 2026 году
Космизм в действии…
 Мне доставляет большое удовольствие
представить всем настоящим любителем
поэзии новую публикацию классика современной
литературы Михаила Синельникова в журнале "Земля и"Вселенная"в
в первом номере 2026г.

Михаил СИНЕЛЬНИКОВ

ВСЕ ПОВТОРИТСЯ
*    *    *
Была вселенная свежа,
О ней, премудры и речисты,
Под звездным небом возлежа,
Пьянея, спорили софисты.
К тому, что утверждал Платон,
Пожалуй, нечего добавить.
Как странно, что, как страшный сон,
Ещё история была ведь.
Эллада в рукопись ушла.
На степь, где конница летела
И завывала оголтело,
Глядят небесные тела.
Свалился мрамор в бурелом,
Даль открывалась с перевала.
Лежало мясо под седлом,
В дороге долгой поспевало.

*    *    *
Придвинулась незримая Нибиру
(Пора настала, с ужасом пойми!)
К земному озабоченному миру,
К планете, столь загубленной людьми.

Всё ближе, ближе к океанам синим,
К светящимся ночами городам,
К зубцам нагорий, к джунглям и пустыням,
К садам, где Еву окликал Адам.

Грехопаденье первопоселенцев
Отозвалось во всём потомстве их…
А в старом парке женщины младенцев
В колясках возят, иногда в двойных.

Гляжу на них с участием угрюмым
И говорю: «Кому из них, ответь,
На красный Марс, подобный Кызылкумам,
Потом и дальше, может быть, лететь?»

Квантовая механика
По вечерам спадает зной.
Давно посаженные мной
Бурлят деревья, шелестя.
Идёшь по улице родной
И превращаешься в дитя.
Став и частицей, и волной,
Мир ускоряется, летя.

Во всём, что чуешь с давних пор,
Согласен с бодисатвой Бор,
Всё повторится жизнь спустя.

*    *    *
Выходит призрак на орбиту,
Но может быть, спасёт Махди,
И говорит шиит шииту:
«Брат, не страшись! Лишь верь и жди!»

Циклопы, великаны, гномы
Вместилось всё в один эон,
Прошёл отбор внутри плеромы,
И жизнь людей – неясный сон.

Мир многозвёздный и туманный
К чему готовит, что творит?
Придёт Мессия долгожданный,
Иль упадёт метеорит?

На Ойле
                На Ойле далекой и прекрасной…
                Федор Сологуб
Завету следуя во всём,
Моленья Сущему возносим,
Трёхглавых ящеров пасём
И светят солнца нам, все восемь.

Ещё, быть может, где-нибудь
Есть населённые планеты,
Но столь велик наш Млечный Путь, -
О дальний брат, откликнись! Где ты?

Пророк, дитя иных небес,
Звездой хранимый в колыбели,
Что был казнён, потом воскрес,
Нам говорил не о тебе ли?


Как прекрасно, что эта публикация являлась как бы  прологом к задуманному замечательному проекту " Космизм в русской литературе" И этот грандиозный проект воплощён в жизнь! Вот слова главного составителя Михаила Синельникова: « Составленная мною Антология космизма в русской поэзии - наяву. В коллективе, занятом антологическими проектами. Пришли экземпляры. Потрясён академик Л. М. Зеленый, научный директор Института космических исследований РАН.


Аве Мария от Михаила Синельникова
Продолжу замечательную традицию !
Представляю в рубрике газеты  "Литературная Россия": Поэтический альбом, № 2026 / 38, 25.09.2026,  и вновь автор классик современной литературы  Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
АВЕ МАРИЯ
 

* * *
Понятно, жизни  не переиначу.

Но, рано разменявший золотой

И медяками получивший сдачу,

Нет, не жалею юности пустой.

 

И, оступившись на пути к победе,

Оставив упованье вдалеке,

Теперь я знаю силу этой меди,

Зажатой в кулаке.

 

 

* * *

Пил кумыс из серебряной чаши

И глядел на пробег табуна –

Как в торжественном шла ералаше

Золотистых лошадок волна.

 

И запомнился мне жеребёнок,

Что, за матерью чуть зачастив,

Плыл в потоке, так нежен и тонок,

И не влился ещё в коллектив.

 

И не знал он ещё человека –

Ни наездника, ни мясника…

Эта пыль первобытного века

Снова сердца коснулась слегка.

 

 

* * *

Не надо было забредать в ущелье.

Там бросят в яму высохший чурек.

Но близко сердцу буйное веселье

В лихой борьбе сливающихся рек.

 

Там важных старцев строгие седины

Склоняются над участью твоей.

Принять их веру, стать супругом Дины,

Вдыхать нагорья чистый снеговей?

 

Как там поют, как изнывают в плаче!

Нет, сбить колодку, убежать опять,

Чтобы услышать выстрелы казачьи,

В рязанской деревеньке тосковать…

 

Я прожил жизнь, когда силком втолкнули

В свою машину, в горы повезли.

На повороте спрыгнул, а в ауле

Готовы глины свежие комли.

 

Там на работу поднимают рано,

И кирпичи кладут за рядом ряд,

А я шепчу заветный стих Корана,

Уходят годы и слова горят.

 

 

* * *

Над крышей дома вьётся мотылёк

И залетает в светлое окно.

Какой-то ветер высоко увлёк

Того, кому горенье суждено.

 

Случалось, приустав от бытия,

Сам приближался к жаркому огню,

И всё же гостя трепетного я,

Оберегая, в темноту гоню.

 

 

АССИРИЯ

 

              Поднимается на тебя разрушитель…

                Наум 2:1

 

Глаза громадны у айсора.

Постичь попробуй

Мир, скрытый глубиною взора

С тоской и злобой!

 

Уж этот взгляд не будет кроток.

Судьбы буруны

Несут набор сапожных щёток

И участь Джуны.

 

Упали стены Ниневии

И небо хмуро –

Жестокосердьем прогневили

Цари Ашшура.

 

Цветет миндаль на горных склонах,

Пылают реки,

Повисли головы казнённых

В библиотеке.

 

Жизнь, словом став, лишилась плоти,

Горит в закатах,

И всё же вся ещё в полёте

Зверей крылатых.

 

 

КВАТРОЧЕНТО

 

Как лошадей страшились инки!

Со всех концов своей земли

Пришельцам глыбы и крупинки

Металла звонкого несли.

 

Плыл всякий сброд по океану,

Чтобы тонуть во мгле болот,

На углях жарить игуану,

Всё новый находить народ.

 

Меж тем трудился Америго,

А в Боснии, затеяв бой,

Грозя и налагая иго,

На приступ турки шли гурьбой.

 

На башню падала петарда,

Горели грады – волчья сыть,

На службу звали Леонардо –

Шербеты пить и пушки лить.

 

 

* * *

В Стамбуле ты найдёшь Константинополь,

Когда осенним ветром взметена,

Всплеснётся листьев золотая опаль

И старая откроется стена.

 

В местах, где убивали младотурки,

Такая древность тёмная близка,

Как будто бы с тобой играют в жмурки

И друг за друга прячутся века.

 

Но жалобы утопленниц Босфора,

Бань и мечетей золотая мгла

Туретчине принадлежат без спора.

Вот, Константин, какие тут дела!

 

 

ХАММАМ

 

Что скажешь о сегодняшнем султане,

Прошедшем испытанье наготы?

Его на утре царствованья в бане

Раздумчивым и голым видел ты.

 

Наследнику носили шайки споро.

Бывалый, но довольно молодой,

Угрюмо избегая разговора,

Стоял он под струящейся водой.

 

И что же дальше? Отдых от свободы,

Рахат-лукум, пиров заздравный гул,

Таинственные смерти и походы,

И город, превратившийся в аул.

 

Сознанье власти изменяет лица,

Осанку, поступь, жизни правит ход.

Вода течёт, припоминанье длится,

Павлин в гареме горестно орёт.

 

 

* * *

Тревога ночью напролёт.

Казалось бы, темно и тихо,

Но снова ноет и снуёт

Невидимая комариха.

 

Да, это вам не князь Гвидон,

Блуждающий в отцовском замке.

Заботливо врываясь в сон,

У комаров кусают самки.

 

 

* * *

Вот сливки с кофием несут!

А уж пора на службу в суд.

Но хороша икра белужья.

Коль пыл хозяйственный угас,

Дай Шопенгауэру час,

Охотничьи потрогай ружья.

 

Жаль, нелюбимая жена

Была поэту суждена.

Но в музы не годятся жёны.

А ведь душа ещё горит,

И сытый сочетался быт

С мечтой о девушке сожжённой.

 

 

* * *

«Рязанским Надсоном» звала

Есенина Ахматова.

Что если это похвала

Для ритора завзятого?

 

Он мучился, стенал, взывал

И, увлечённый ритмами,

Пророча, что падёт Ваал,

Мечтами жил безбытными.

 

Но ярким словом не блеснул,

Истаял в тусклой темени,

Оставил только зыбкий гул

Певцам иного времени.

 

Они придут, из слов создав

Миров разноголосицу,

И новый век, век-волкодав

Им всем на горло бросится.

 

 

* * *

Топтался лось, шумели кедры.

Во мраке отдалённых мест

Народ беспечный был и щедрый,

И ждали ссыльные невест.

 

И споры ссыльных были пылки,

Все толковали «Капитал»,

И лёгок был побег из ссылки,

Где всё ж таки режим питал.

 

Бежали, обойдя полсвета,

И позже, в царствии своём,

Казалась либеральность эта

Им жалкой, неуместной в нём.

 

И пограничная овчарка –

Предание о ней старо! –

В нём чтилась, дышащая жарко,

И стала бронзовой в метро.

 

 

НА РЕКАХ

 

Ты, внимая судовому гонгу

И в глубинный вслушиваясь гул,

Плыл по крокодильему Меконгу,

Жар костров на Ганге ты вдохнул.

 

Поражён величием навеки,

Любовался Волгой и Днепром,

Видел и стремительные реки –

Зерафшан, кипящий серебром.

 

Помнишь – не осиленный доныне,

Шёл Биасс, размерен и суров,

А потом бурлил в своей теснине,

Словно стадо бешеных слонов.

 

Всё же безотраднее намного

Пред тобой безводная река –

В мертвом русле долгая дорога

К морю безысходного песка.

 

 

* * *

Взор обратив к небесной сфере,

В преддверье высшего суда,

Знал по наитью Алигьери,

Что Солнце – близкая звезда.

 

Переходя к молитвословью,

Посмел изречь, что все они

Всевластной движутся Любовью

Со Дня Творенья, искони.

 

Ну, а Любовь – одна, всё та же.

Какие в этот раз она

Создаст блаженные миражи

И на кого обращена?

 

 

* * *

Напильники, наждак, тисочки.

Изготовленье молотков,

Свирепый скрежет в их обточке.

Урок труда, он был таков.

 

Слова металлов долговечней,

Была Ахматова права.

Она права, и не перечь ей…

Но это лишь её слова!

 

Своим ты занят гиблым делом

И вспомнил в приступе тоски

То, что в столетье проржавелом

Остались эти молотки.

 

 

* * *

Ты возвратишься в этот город,

На улицу, где, грохоча,

Цепь отсылал колодца ворот

Во мглу подземного ключа.

 

Вдали от родины воспетой

Жизнь пронеслась и вкривь, и вкось,

Но ведь недаром с дрожью этой

Сердцебиение слилось.

 

И может быть, на миг вернётся,

Как весть, что жизни нет конца,

Зеркальный луч со дна колодца,

К лицу дошедший от лица.

 

 

* * *

Над материнскою могилой

К мирам без меры и числа

Крутая власть земли немилой

Траву забвенья вознесла.

 

С травой поборешься всесильной,

Направив заросли под нож,

И в жизнь из тишины могильной

Струю печали унесёшь.

 

Свою судьбу, свою виновность,

Напрасный дар, пустой успех

И материнскую готовность

Восстать внезапно против всех.

 

 

АВЕ МАРИЯ

 

Аве Мария! Мария, Мария,

Дева и Матерь, молитва и мрия!

Непостижимая жизнь протекла –

Вестник крылатый, холмы Назарета

И в Вифлееме прибежище это,

Бегство в Египет, Голгофа и мгла.

 

После всего этот домик в Эфесе,

Ангелов сонмы в густом поднебесье –

Только стареть и моленьям внимать.

Облаком тайны вселенской повита

Мира заступница, жизни защита,

Строгого сына печальная мать.

 

В пении светится лик ясновзорый,

Вдруг появляется Та, пред которой

Слёзы, увы, запоздалые, льём.

Возобновляется образ иконный,

Лик, над младенцем всезрящим склонённый

И возникающий над кораблём.

 

  Поэзия Михаила Синельникова в журнале Нева
Мне доставляет большое удовольствие представить всем любителям настоящей, поэзии  новые публикации в журнале "Нева" стихотворений  классика современной литературы Михаила Синельникова.
http://stihi.ru/2026/09/24/7936

Михаил Синельников родился в 1946 году в Ленинграде. Живет в Москве. Автор 37 поэтических сборников, сотен статей о поэзии, переводчик классической и современной поэзии Востока, составитель многих хрестоматий и антологических сборников. Стихи переведены на многие языки, отдельными книгами вышли в Черногории, Румынии, Японии и Турции. Академик РАЕН и Петровской академии, лауреат премии Бунина, премии Дельвига, премии Асения и Андрея Тарковских, Государственной премии Таджикистана имени Рудаки и многих др.
ПЕТЕРБУРГ В ОБЩЕНЬЕ
С ЛЕНИНГРАДОМ...
* * *
Вернись, благодатное лето, скорей!
Приснись, розоватый, росистый кипрей;
Коснись, подорожник,  в беспечном пути;
Крапива, не тронь, колокольчик, прости;
Вьюнок с горечавкой, начните цвести!
Лопух и крапива, трава-одолень...
Проснись, золотая блаженная лень!
Приснился, однако, булыжник двора,
Травинка, столичная ваша сестра,
И радость на кухне в блокадном году,
Где жарила мать для отца лебеду.

В САХАРЕ
В пустыне той, где, сами слишком слабы,
Но ненавидя Англию с пелен,
С восторгом ждали Роммеля арабы,
И кто там не был в Гитлера влюблен!
А ведь уже недалеко до Нила,
И дальше Басра, и прощай, ленд-лиз!
Однако керосина не хватило,
В барханах план блистательный завис.
Горючее кончалось неуклонно,
Разведка шла в тумане наобум,
Засыпанное войско фараона
Навстречу танкам поднимал самум.

Тускнели немцев белозубых лица.
Для поощрений не было воды...
Лет через шесть уже я мог родиться,
Местами крепли ладожские льды.

ДВЕ РОДИНЫ

Был роддом в этой лавре бывалой,
Где столетий находится прах.
Там и взяли меня и, пожалуй,
Всю дорогу несли на руках.
Мимо мраморов, мимо гранитов
И увечий блокадной поры,
Скорбных ангелов и порфиритов
Через все проходные дворы.
Но дорога, от пыли туманна,
Так продлилась, что мимо прошла
Вереницы верблюдов, самана,
И туземная глина мила.
И в душе не расстался я с горсткой
Пыли той, что над детством взвилась,
Но и с мерзлой землею ижорской
Сохранилась незримая связь.

САД
Эдемский сад, где был Вавилов,
Что много странствовал тогда.
Растений совершая вылов,
Не мог он не зайти сюда.
Творца благодаря за чудо,
Творенья черпавший сполна,
Ну да, он вынес и отсюда
Святых растений семена.
По здешнему тоскуя саду,
То, что собрал для злой земли,
Не смели тронуть и в блокаду
И, умирая, сберегли.
А здесь навек смогли ужиться
И прародительница роз,
И первобытная пшеница,
И предок яблока возрос.

Заезжий видит чужестранец,
Как спеет на ветвях мускат,
Мечта кондитеров и пьяниц.
Сорви орех, и ты богат!
Вдруг он упал, забвеньем вея,
А вот — растянутой длины —
Струя застывшая гевеи1
 —
Цель и виновница войны.
* * *

Твой наставник и друг-собутыльник,
Перед кем неизбывна вина,
Дал бы крепкий тебе подзатыльник,
Но смиренью учила война.
Там, в болотах, окоп не отроешь
И на зыбкой пороше поспишь,
Но сомнения в душах откроешь
И минутную слабость простишь.
И в Германии лет через сорок
Смертоносные вспомнишь снега
И с улыбкой сквозь нынешний морок
На седого посмотришь врага.

АННЕНСКИЙ
Домашний быт, обыденность обид,
Уроки, в зале актовом кантата,
И вечный на досуге Еврипид,
И память о народничестве брата.
О чем же сообщает эпилог,
Завеянный дельфийском вещим дымом?
Да все о том, что стреловержец-бог
Лишь в любящем живет, а не в любимом.
О, разве знала эта молодежь,
Скучавшая от афоризмов грека,
Что призраков толпу в себе несешь
И всех поэтов будущего века!
Вот ларчик, из которого листки,
Вспорхнув, летят, вот лестница вокзала,
Где вымолвишь в удушье полстроки
И упадешь блаженно и устало.
1
 Гевея — вечнозеленое каучуконосное дерево.

* * *
По воле Провиденья жили рядом.
Нередко вместе на прогулку шли.
Так Петербург в общенье с Ленинградом
В одной терялись взвихренной пыли.
Одна явилась из казахской зоны
И в глинобитном городке глухом
Все продолжала в темноте бессонной
Осеннее прощанье с женихом.
Потом он сгинул где-то под Сморгонью
И накатились годы тяжело.
Что видела, прикрыв лицо ладонью?
Быть этого, конечно, не могло.
Должно быть, вся Россия виновата!
Теперь плебейка эта не мила,
Блокадными виденьями объята,
Увещевала, бережно вела.
Я плелся следом. Их немногословность —
Есенинская «тягостная бредь».
О, русская простецкая готовность
Все претерпеть!

НА ФЛОТЕ

Врал в Нюрнберге старенький Орбели,
Ведь с гнусным воем «юнкерсы» не зря
Близ Эрмитажа накрывали цели,
И серый крейсер отвечал, горя.
Нет, не бывать империи без флота!
Тут вихрь в снастях, любимая царем
Тут плотницкая потная работа,
И то, что, флага не спустив, умрем.
Тут кубрик тесный, толки о свободе,
Морской мятеж и годы на войне,
И взвизги мин при гибельном исходе,
Подлодки задыхание на дне.
Тут кряжистое имя Крузенштерна,
Внезапный свет, пронзивший черноту,
И весел всплеск, взмывавший равномерно,
И поцелуй на проводах в порту.

БОЛЬШАЯ МУРТА 2

Так труден путь на Енисей к верховью.
Развратник этот, все-таки грузин,
Был все же тронут хоть чужой любовью.
Кто тут еще поможет? Бог один!
Склонилось все перед такой дорогой,
И вот уж ссыльный этот острослов
В объятиях подруги длинноногой,
Как будто к солнцу, выбежал из снов...
Конец пришел с годами всем восторгам.
Все изблудилось. В царстве полный ад.
Цветет актриса, ставшая парторгом.
Расстрелян Авель. Драматург женат.
Прошло столетье, как речная пена.
А лес все рубят, громыхает путь.
Лишь память о любви благословенна.
Любовь, она священна. Вот в чем суть!
* * *
Великий князь и околоточный,
Помещик, немец-колонист,
Заводчик и студент чахоточный,
И пестрядь юбок и монист.
И купчик, и дьячок с косицею,
И раскудрявый декадент,
И барынька лукаволицая —
Все сгинуло в один момент.
Все раскулачено, растащено...
А вот когда пошла в распыл
Последняя образованщина,
Рванувшись из последних сил.
О жертвы буйного заклания,
О путь за тридевять земель,
От сладкой грезы до желания
Лишь ноги унести отсель!
* * *
«Брильянтики» — как говорил Катенин,
В изяществе усматривавший грех,
И в зависти столь гневно-дерзновенен,
Прямой Сальери, грубый полугрек.
2
 Поселение на пути к Енисейску, где отбывал ссылку Н. Р. Эрдман.

Не устарел наставник прежестокий!
В конце концов ведь надобно уметь
Давать подростку Пушкину уроки,
Язвить и без причастья умереть.
* * *
...Почти низенький человечек...
М. П. Погодин
Курчавый этот человечек,
Креол с высокою женой,
Царей ослушник и советчик,
В движеньях бодрый, заводной.
Великодушный и ревнивый,
В душе лелеющий меж тем
Мечту о встрече под оливой
С ушедшей в музыку поэм.
Довольно потиравший руки,
Когда воспламенялся стих,
Эдемские вносивший звуки
В жизнь современников своих.
Усталый, старившийся рано,
Подстреленный почти в упор.
Еще мучительная рана
Нас ужасает с давних пор.

КАРТИНКА

Скажи, охотник, что не так?
Вон в отдаленье вой и свалка.
Там в твой капкан попал вожак,
Его собратьям стало жалко.
Всем слышно: щелкнула двустволка.
А ты виденьем изумлен:
Так быстро волки съели волка,
Чтоб людям не достался он.

ПОЛОНИЯ

Снова во сне завершается польское лето
Спелым дождем.
Замок, и гетто, и с первой паненкой повета
Вечер вдвоем.
Ну, отчего все летишь по лесистым дорогам
В эту печаль,
В эту страну, временами казнимую Богом?
Да, Он — москаль!3
Польская осень. Все те же фольварки, погосты.
Лесмян, Шопен.
Желтые листья и желтые, желтые звезды —
Без перемен

ВОСПОМИНАНИЯ О КАЛЬКУТТЕ

Зимний вечер в Калькутте.
Впрочем, сумрак с утра,
И тревожат до жути
Духота и жара.
Прежних жизней загрузка
С пестрых улиц в окно,
В номер с зеркальцем тусклым
И разбитым давно.
Словно гибнущий гений
Здесь когда-то уснул,
В дебрях древних видений
Слыша митингов гул.
Рупора зазывают,
И в гостиничный сквер
Облака заплывают,
Словно стаи химер.
Или это курилен
Сладковатый дымок?
И лежишь, обессилен,
И в бреду изнемог.
Тут моление Индре
И тяжелый угар,
И в пальто, и в цилиндре
Перед входом швейцар.

* *  *
Мир всегда тревожен.
Калидаса

Я шел по краю джунглей в гору
Через шипение и гам
Созданий, затевавших ссору,
Как будто защищавших храм.
Я откупался малой данью,
И в лиственный зловещий мрак
Свою ватагу обезьянью
Урчащий отводил вожак.
И лепетал ручей чуть слышный.
К нему возникшие вдали
С надеждой на свиданье с Кришной
С кувшинами индуски шли.
Но грубый отпрыск Ханумана,
Природы хмурое дитя,
Бубнил, что будущность туманна,
Почесываясь и кряхтя.
Что страшен мир за этой чащей,
Что тягостны цветные сны,
Что этот вид прямоходящий
Не обойдется без войны.

ПРЕДТЕЧА
Нечаева старик Бакунин
Учил, как неслуха игумен,
Законы общества принять,
Проникнув, ради разрушенья,
Его изведать прегрешенья...
Ан нет, не сдвинул ни на пядь!
Вот и с годами не оттаяв,
Не мог душой кривить Нечаев
И в равелине ведь не зря,
Свирепой злобою горя,
В записке бисерной и даже
Им сагитированной страже
Твердил одно: «Убить царя!»

ПЕТР ТРЕТИЙ
Грубоватый, трусливый ребенок
Жил под сенью голштинских знамен,
В своре мопсов своих и болонок
Презирая свой варварский трон.
Жил с любовью к Фредерику пылкой,
Слишком умной жены не любил.
Вот и рухнул, заколотый вилкой,
И Петрополь его позабыл.
Но еще содрогнулись дворяне,
Услыхав, что по воле небес
Мчится он в оренбургском буране
И в неистовом бунте воскрес.

Мы не пойдем к свободе наживы.
В. И. Ленин
 * * *
Базар верблюжий и овечий
Давно машинами забит.
В чересполосице наречий
Славянский говор позабыт.
Уже блаженства жизни детской
Не испытаешь больше ты.
Булыжник улицы Советской
Асфальта спрятали пласты.
И стало, былью зарастая,
Названье старое мертво.
Социализма ложь святая
Признала правды торжество.
* * *
Все вещи в труде.
Екклесиаст

Все чудятся сокровища хозмага.
Как в отрочестве с жадностью влекли
Шампуры и вощеная бумага,
Котлы и рюмки, лампы, фитили!
Ах, навсегда исчезла эта упряжь,
О ней и память стерлась колдовски.
Спецовку сносишь и топор зазубришь.
Ржавеет нож, ломаются тиски.
Гляди — как быстро истлевают вещи!
Слова прочней. И вновь Екклесиаст,
Отчасти утешительный и вещий,
Свою печаль столетьям передаст.

АНАТМА-ВАДА — БЕЗЛИЧНОСТЬ
В броуновском движении,
В сутолоке слепой
Кружишься все блаженнее,
Сблизившийся с толпой.
Даже соединившийся,
Смутной душой своей
С общей стремниной слившийся,
Словно бы ставший ей.
Поисками бессонными
Будущность обнаружь —
Слитность со всеми сонмами
Развоплощенных душ.
* * *
Вообрази тех странников небесных,
Плывущих в многозвездной черноте,
В бесчисленных вращающихся безднах,
Вертящихся в бессчетных фуэте.
Так долог путь, но божий мир не тесен.
Метеориты эти иногда
Заносят и таинственную плесень
Туда, где разливается вода.
Однажды твердь прорежет луч алмазный,
И на одной из молодых планет
Появятся какие-то миазмы
И Моцарт через мириады лет.

.

Оттенок тёмной зелени... Михаил Синельников
Публикация в журнале "45"


В пустынях знойного Востока
И в дебрях, где в туман бредёшь,
Тебе бывало одиноко,
Но это мнительность и ложь.

Ты проходил нагорным лугом,
Въезжал в чужие города,
Летал и плыл с незримым другом,
Один ты не был никогда.


* * *

Так значит, оказались порученьем
Младенчество и Азии жара,
И путь в горах к неведомым теченьям,
И ночь у материнского одра.

Цветные сны в невыносимой школе,
Бред приключенья в городе чужом,
И торжество, заздравный гул застолья,
И яд позора, и удар ножом.

Влюблённостей мелькнувших вереница,
И та любовь, что жизнь твою прожгла,
Теперь должны в словах соединиться,
Вернуться из глубокого жерла.

И память детства – зеркало колодца,
И поздних покаяний времена,
И поиск рифмы… Но она найдётся,
Призванью твоему подчинена.


* * *

Ранний подъём по неясному зову,
Проза и музыка, боль и вина,
Всё потому, что ты поднял подкову,
Вслушавшись в стихнувший гул табуна,
Дальше, всё дальше, за степи и горы,
Через селения и города,
Через потери, разрывы, раздоры
В ночи блужданий и в годы труда.

По лабиринтам и аэропортам
Снова спешить и ещё дотянуть
Твой предрешённый железом истёртым,
Первым стихом начинавшийся путь.


* * *

Там чисты, пусть и не богаты,
Среди саманов
Соседские белели хаты,
В кишлак нагрянув.

Казалось, и цветенье вишен –
В побелке свежей,
И в Азии был суржик слышен
Живой, заезжий.

И возникал, как призрак сладкий
В напеве старом,
Вишнёвый садик возле хатки*
Над Бабьим Яром.

* «Садок вишневий коло хати…»(Тарас Шевченко)


* * *

Молились, шили, торговали, пели,
Играли, скрипкой щёку подперев,
Всё вновь благословляли колыбели,
Вели на свадьбах плясовой напев.

Бечёвкою связали частоколы,
Границы мирозданья очертив.
Зубрёжка хором слышалась из школы.
Наставник был заботлив и ретив.

Читали Маркса, в спорах были пылки,
В большие уходили города –
К образованью, каторге и ссылке.
Сюда не возвращались никогда.

О, эта повесть злоключений длинных!
Смотрю в туманность всех её эпох.
Полынь взошла на вымерших руинах
И груды пепла скрыл чертополох.

Где этот мир? В каком таится звуке
И пребывает в космосе каком?
Его скрипач коснулся тонкорукий,
Тряхнул кудрями и взмахнул смычком.


Карагач

Есть дерево, чей облик строгий
С душой сроднился так давно,
И часто думаю в дороге,
Что где-то шелестит оно.

Уже, должно быть, корни шатки,
Но круты грубые бугры,
Родные жилистые складки
Столь неуступчивой коры.

И вот желание какое –
Ещё притронуться хочу,
Ещё на миг прильнуть щекою
К ровеснику-карагачу.


Гармсиль

Всё чудится мне знойный день
И поднимает пыль,
И шевелит деревьев сень
Горячий вихрь, гармсиль.

С дороги дальней не свернуть,
Всё жарче суховей,
И всё ж смягчает этот путь
Тень красоты твоей.


Камни

Порой соседствуя с рубином,
Но только розов, нежно-ал,
В месторождении глубинном
Найдётся на Памире лал.
Священным слывший в Вавилоне
Вдруг бадахшанский лазурит
Является на крутосклоне
И перед путником горит.
Вся Индия – сокровищ груды.
Там, в Агре, славится гранат,
Кругом – сапфиры, изумруды…
А бирюзой Иран богат.

Но кажется большим сапфиром,
Сияющим со всех сторон,
В блаженстве и нагим и сирым,
Но сладостным ночной Цейлон.
Он видится преддверьем рая,
Густой и темно-синий сплошь,
И, вероятно, умирая,
Ты в эту синеву войдёшь.


Мои книги

Вот собрание Бартольда*. Всё целиком
Я купил его в давние, лучшие годы.
И, поскольку я с этим изданьем знаком,
Не хочу я ни власти, ни внешней свободы.

Ни богатства… Нелепа за ним беготня.
Ни почёта… Довольно печали и света!
Ибо счастье, которое есть у меня,
Обладанье двухтомником марксовским Фета.

* Бартольд Василий Владимирович(1869 – 1930) – величайший российский востоковед.


Слова

«Вернулась в дом родной, Электра!»** –
Запел неведомый гоплит.
Как будто выхватил из спектра
Пятно, которое горит.

Все стали в помысле едины,
Прислушавшись к тому, кто пел,
И вот пощажены Афины,
И Парфенон остался цел.

Куда податься нищей деве?
Но между тем при звоне лир
Дышал, пульсировал во чреве
Незримый, не рождённый мир.

Ещё и Демосфен родится,
Придут Менандр и Теофраст…
Теней проходит вереница
И всем в Аиде бог воздаст.

Еще в театрах город ставил
То, что растрогает до слёз.
Всё так, пока ни прибыл Павел
И первых слов ни произнёс.

** Отсылка к Еврипиду.


* * *
Явись, отвергнутая Федра,
Отрада гибнущих сердец!
Алиса Коонен, как щедро
Разнообразил жизнь Творец!

Ты в Индостане обитала,
Ты слышала афинский хор.
Оставленная Саконтала,
Ждёшь воздаянья до сих пор!

Из отлучения от сцены
Над опустелою Москвой
Ещё взывает драгоценный,
Холодноватый голос твой.


Федор Кузьмич

Сибирский скит, где старец яснолицый,
Припоминая горестно отца,
Ещё блуждал в раздумьях о столице,
И сожаленьям поздним нет конца.

Так далеко балтийский воздух стылый!
А здесь дыханье вольное дано.
Предерзкий Пушкин и Жуковский милый
Там что-то пишут. Впрочем, всё равно.

Пора перечитать «Четьи-Минеи».
Ох, не забыть пред тем, как умереть,
Записки – в печку! Мысли всё грустнее…
Однако за окном прошёл медведь.

А там над аркой вздыбленные кони,
Там гроб пустой, но словно бы ты сам
В той пустоте! Там ангел на колонне
С твоим лицом, воздетым к небесам.


* * *

На мелочь душу не выменивай.
Лишь знай: оттенки – страсть не новая.
Вот Анненский – ещё сиреневый.
Ахматова – уже лиловая.

Я вырос невзначай в расселине.
Иль косточку сронила птица?
И в свой оттенок тёмной зелени
Мне предстоит ещё вселиться.

Представляю всем любителям настоящей поэзии новую подборку стихов классика современной литературы Михаила Синельникова,, опубликованную в майском номере 2026года журнала"Юность"




НЕТ ВЫХОДА ИЗ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ

Михаил СИНЕЛЬНИКОВ

НЕТ ВЫХОДА ИЗ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ

Прелюдия
В оказавшийся пеклом
Мир с басмачеством злым
И с кулачеством беглым
Подвозили калым.
Брёл он с цепью верблюжьей
Караванной тропой
И по улице с лужей
На большой водопой.
С кетменями, понуры
И всегда начеку,
Греки, немцы, уйгуры
Шли на сход к арыку.
Украинки-суккубы,
Ведьма с ушлой сестрой,
Заговаривать зубы
Приходили порой.
В дом сектанта-соседа
Шла гостей череда.
Мне из певчего бреда
Не уйти никогда.
***
На гравюре с морем тонкорунным,
Что и знаменита, и стара,
С бешеным рифмуется буруном
Фудзи, белоглавая гора.
Зыбкий образ на мгновенье чёток
И, запечатленный на века,
Вырос над одной из этих лодок
Вещим сновиденьем рыбака.
Вот и я плыву в незримом море,
Временами, кажется, тону.
Но волна с волной всегда в раздоре —
Над волной предчувствую волну.
***
Туземная наяда,
Киргизская река,
Свежа твоя прохлада,
Волна твоя крепка.
Когда, накрыв буруном,
Несла меня вода,
Я знаю: мог бы юным
Остаться навсегда.
Меня ты пощадила,
Не погубив едва,
И хлынувшая сила
Наполнила слова.
Так далеко и мимо,
Но в памяти сильна,
Ты неостановимо
Летишь сквозь времена.
Циркачка
                Н. А.
Циркачка, тайная царевна,
Служа в бродячем шапито,
Ждала ареста каждодневно
Во время бдительное то.
Но знала, страх забыв спросонок,
Что полотняная стена
Не только поприще для гонок,
Что тут свобода ей дана.
И в жизни выбрав мглу и скрежет,
Неудержима и тверда,
Рвалась на свет, где воля брезжит,
В который раз — туда, туда!
Не зря поэты к ней приникли…
Из гиблых выбившись трясин,
Она неслась на мотоцикле,
Пока не кончится бензин.
Актриса
Возвышенной и простодушной
Я знал актрису в дни, когда
Пылал дворец её воздушный,
Пропали пропадом года.
Крушений сборная бригада
Осенний объезжала Крым.
Казалось вышедшим из ряда,
Что одинаково горим.
И зазвучали с нотой боли
Стихов размеренных слова,
А ей дались иные роли,
Переменилось амплуа.
Памяти Брюсова
Застывший маг, сложивший руки…
                Андрей Белый
Проходит ветер вихревой,
Видений стая
О Брюсове на Беговой
Растёт, витая.
В изнеможенье горьких лет
Увидишь мага.
Тут стать бухгалтером поэт
Почёл за благо.
Последний грезился приют
Порочным негам,
Где морфий лошадям дают
Перед забегом.
Не взяли. Что ж, привет судьбе!
Итог в Главлите,
И вот вступил в ВКП(б).
Ах, не вините!
Один укол его сгубил,
Закрылась книга.
Но мчится из последних сил
Его квадрига.
***
Нет выхода из Солнечной системы,
А эти посторонние миры
Бездонны, неприветливы и немы,
Безжизненны иль скрытно недобры.
Бессмыслица бесчисленных вселенных
Роскошна, непосильна, не нужна.
А что ж на тех шарах благословенных,
Которым жизнь такая же дана?
Должно быть, нравы столь же там жестоки,
И на пороге Страшного Суда
Так жадно ждут гонимые пророки,
Что знак подаст далёкая звезда.


Мне доставляет большое удовольствие  представить ещё одну подборку стихов замечательного поэта Михаила  Синельникова!

МИХАИЛ  СИНЕЛЬНИКОВ

Моя публикация в журнале "Русский клуб", выходящем в Тбилиси. Стихи по выбору редакции взяты из всецело посвященной Грузии моей книги "Красные листья Гомбори" (Санкт-Петербург, "Алетейя", 2024).
М.С.

КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ ГОМБОРИ

Из новых стихов

 Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
В 1971 году я впервые приехал в Тбилиси. Впечатления были потрясающие. Я бы сказал, что застал вечер Тбилиси. Но это была еще не глухая ночь. Я видел там удивительных людей, удивительных писателей. Я застал закат. Но роскошный.
Те, кого я любил, уже превратились в мемориальные доски на стенах своих домов.
Я вот могу выйти на трап самолета и воскликнуть: «Где Ираклий? Где Анна Каландадзе? Где Григол?». Нет того уровня людей – ни там, ни тут.
А тогдашняя жизнь была чудом. Потому что Пастернак был близким другом Тициана Табидзе и Колау Надирадзе. Борис Леонидович мог после того, как его разгромила центральная власть, приехать в Тбилиси и жить у Колау. Потому что Тихонов был настоящим братом Леонидзе. Это были настоящие братские отношения. Они не сводились к переводам. Это были отношения поэта и поэта.
Это была та Грузия, которую я полюбил навсегда.
Вскоре в петербургском издательства «Алетейя» выйдет моя обширная книга «Красные листья Гомбори», всецело посвященная Грузии. Войдут в эту книгу мои довольно многочисленные стихи, вдохновленные грузинским колоритом, избранные переводы (образовавшие подобие собственной антологии – более сорока авторов разных веков), несколько статей, мемуарных очерков, новелл и повесть о приключениях в Хевсуретии.

 ГАЛАКТИОН
А ведь настолько невзлюбил собратьев,
Уж так их презирал, что напоказ,
Давно брезгливость прежнюю утратив,
 Мог выпивать с расстрельщиком не раз.
Потом с усмешкой слышал разговоры.
Грустил об Ольге и не прятал слёз.
В ломбард однажды после пьяной ссоры
Пиджак с высоким орденом отнёс.
Всё снился голос предрассветно-ломкий,
И в двери стук, и револьверный ствол.
Он всё собрал и, завязав тесёмки,
Две пухлых папки положил на стол.
В одной – «Стихи», в другой – «Стихи для этих»;
По толщине одна другой равна.
И знал, что будет жить в тысячелетьях,
В них вывалился, прыгнул из окна.

ИРАКЛИЙ
В мой сон через метель утрат
И декорации спектаклей
Пришёл поэт-лауреат,
Герой труда и друг Ираклий.
Ну, да, при нём я не тужил
В безумстве жизни, шедшей кругом,
И переводчиком служил,
И был советчиком и другом.
Он едок был и так угрюм,
Но широка была натура,
Любил я этот хищный ум,
Меня угадывавший хмуро.
Вот входит через много лет,
Такой суровый и бывалый.
Ещё с лица не стёрся след
Времён террора и опалы.
И вспыхнули в душе моей
Года его карьеры ранней –
И разрушение церквей
И неуклонность покаяний…
И в сердце – юный непокой,
Как будто жизнь ещё в начале,
И долгий разговор такой
С тем, кто на звездной Ортачале.

* * *
Привык я пить вино,
Внимая их рассказам.
От бывшего давно
Ум заходил за разум.
Бурлили в той дали
Пиры всё изобильней,
А судьбы протекли,
Как виноград в давильне.
За семинарский бред
И матери побои
Им всем держать ответ
Пришлось перед тобою.
И уточнялся счёт,
Как схимника минея,
А время всё течёт
И всё поёт, пьянея.

Всё заплатил сполна
Тот город под горою,
И полная луна
Стояла над Курою.

* * *
Изнурённый ненужной интригой
Уходил я в иные круги,
Где кричали попутчики: «Прыгай!»
И велел провожатый: «Беги!»
Я, изведав отвагу и негу,
Над провалом бежал по бревну,
И, скатившись по вечному снегу,
Прожил жизнь за минуту одну.
Пусть в долины пришлось возвратиться,
Но уже до скончания дней
Этих горцев гранитные лица
Над дорогой склонились моей.
И ничто эти страсти и страхи
Перед ведьмой, во мраке ночном
Освещенной коптилкою пряхи
И с проклятием рвущейся в дом.
* * *
И Маяковский, бормотавший что-то,
Когда его зарезав без ножа,
В любви соединялись два сексота
И хаяли, на привязи держа.
Кляли его, и становился тише,
Пока совсем в стенаниях ни стих
Теперь пригодный только для афиши
Тонический имеретинский стих.
Он жалок был, но в недрах сокровенных
Его души, во мгле его тоски
Вращались очертания вселенных,
Пылающих миров материки.

ТИФЛИССКОЕ
                Д. Кондахсазовой
И там корзины с виноградом
Кинто в руках носили на дом,
Взвалив на плечи бурдюки…
Сион и кирха были рядом.
Затем, от них недалеки,
Армянский храм и синагога,
Мечеть суннитов… Выбирай!
Различные жилища Бога,
А здесь земной тифлисский рай.
Жаль, Сталин невзлюбил шиитов,
Он их узорную мечеть
Из бирюзы и лазуритов
С лица земли велел стереть.
Потом сатрап, опившись чачей,
Разрушил славный мост Ишачий.
А ведь когда-то – не совру! –
Там Лермонтов, с ревнивым князем
Борясь, его швырял то наземь,
То прямо в буйную Куру.
Застал в прощальном запустенье
Я этот город, но зато
В мой сон еще врывались тени
Вдогонку мчавшихся кинто.

Когда читал я Апулея...

Мне доставляет большое удовольствие
представить всем настоящим любителем
поэзии новую подборку стихов классика
современной литературы Михаила Синельникова,
опубликованную в альманахе "Высокие ступени"!


Михаил СИНЕЛЬНИКОВ


Когда ЧИТАЛ Я АПУЛЕЯ…

В Китай

Лететь в Китай, куда когда-то,
Свой замышляя перелёт,
Надменно и витиевато
Ребёнка зазывал удод.

Преданье детства всё волшебней
И в сновиденьях не поблек
Крутого радужного гребня
Обворожительный кивок.

Конечно, лет прошло немало,
И всё-таки за жизнь одну
Здесь всё кругом китайским стало –
Везде, куда я ни взгляну.

Дракона гордая громада
Ещё навяжет, так и знай,
Народам очертанья ада
И даже многоцветный рай.

*    *    *
Мемуары мои прерываются воем,
Возникает в них зек,
Много пьющий и бьющий жену смертным боем –
Уж таков этот век.

А ведь юным, влюбленным в жену драматурга
Был когда-то поэт.
Всё же, что ни скажи, третий срок у придурка –
Много лагерных лет.

Близлежащие шахты – в них нет антрацита.
Фраеров хоть на фене блатной расчихвость!
… Как, однако, в России была даровита
Даже чёрная кость!

*    *    *
Взывал к душе упорной,
Звал к гималайским розам
Пейзаж высокогорный,
Возникший под наркозом.

Судьба нагорьем белым
И мощным деодаром
Возвысилась над телом
Слабеющим и старым.

Но, не страшась, однако,
Скитания крутого,
Привстать и сесть на яка
Душа была готова.

Уже я видел Дургу,
Изнемогал от жара,
Но вдруг помог хирургу
Авалокитешвара.

Айша
Под старость, в сумерках души,
Она покойному внимала.
Припоминания Айши
Бесценны, но ведь их так мало.

Сама тогда была мала.
Что знать могла о мудром муже!
Весною пальма зацвела
И пили молоко верблюжье.

Питались финиками, шли
По узкой улице Медины.
В пустыне, на краю земли,
Под вечер завывали джинны.

Муж был суровый, пожилой.
Кольчуга, белая рубаха…
Но всё же и перед женой
Он был посланником Аллаха.

На реке Аму
Какие волны! Страшно их размаха.
В них бросили – вообрази! –
По гневному приказу хорезмшаха
Адиба Термези.

Лазутчику ещё вдогонку плюнув,
Убийцы отошли… Но вот досель
Ещё мерцает, выплыв из бурунов,
Его газель.

Меджнун
«Лейли, Лейли!» твердя доныне,
Претерпевая боль и зной,
За время странствия в пустыне
Он создал образ неземной.

Вдруг дивные приходят вести
И слышится со всех сторон:
«Лейли свободна, мчись к невесте!»
Но вестникам не внемлет он.

Нет, не спешит Меджнун к Лейли,
Увидеться не в силах с нею,
Поскольку образов земли
Небесный облик стал сильнее.

Бедиль
Там стаи обезьян перебегали,
Там тигр рычал и шахов низвергали –
От низких каст пощады не проси!
А он, сановник в огненном Бенгале,
Слагал стихотворенья на фарси.

Спустя столетья в дальнем Хоросане
На жатву шли таджикские дехкане
И пели эту жалобу Творцу.
Серпы сновали, поле грохотало.
Аллах внимал тревожно и устало.
Потоки звёзд – как слёзы по лицу.

Железная дорога
Собраться что ли напоследок,
Сквозь дедовский проехать лес
В ту степь, где верхоконный предок
Сражался, жил, потом исчез…

По мчащемуся междумирку
В пустынном понесёшь краю
Свою влюблённость в пассажирку,
Тоску дорожную свою.

Поэтами была воспета
И акробатами пера
Железная дорога эта.
Ей только века полтора.

Меж тем по ней в былые годы
Переселенцы протекли,
Потом и целые народы,
Родной лишённые земли.

Что ж, претерпели бед немало
И толпы беженцев, когда
Твоя империя пропала, -
Бросали камни в поезда.

Теперь скорее дружелюбно,
Поскольку злобе вышел срок,
Взыванием и дробью бубна
Тебя приветствует Восток.

Застонет, песней сердце тронув,
Пьянящий насылая зной,
Пока за окнами вагона
Зима сменяется весной.

Люли
Где-то на Кафирнигане
На стоянку притекли
Говорливые цыгане,
Развеселые люли.

Что за участь бойким детям
Изначально суждена!
В утлой памяти отметим
Этот день - за ним война.

А старик в халате желтом,
Презираемом в краю,
Ковыляя, подошёл там
И простёр мне длань свою.

Царь бродячего селенья
И знаток незримых сил
Погадать соизволенья
Церемонно попросил.

И возникли на ладони
Неземные города,
И зажглась на небосклоне
Небывалая звезда.

Перед дуэлью
Уже не выжидая часа,
Вскипел он. Бешенство нашло
И абиссинская гримаса,
Состарив, сморщила чело.

Он ощущал души недужность,
В гостях блуждая, как во сне,
Являя чуждость и ненужность
Двору, империи, жене.

Знать не хотел, измучен пленом,
Что, отстраняясь от всего,
Была отчизне драгоценным
Палладиумом жизнь его.
Приближаясь к острову от Михаила Синельникова   
Мне доставляет большое удовольствие  представить перед всеми  любителями и ценителями настоящей поэзии  ещё одну грань творчества Юбиляра - классика современной литературы Михаила Синельникова! Перед Вами литературоведческое исследование труда Александра Ефимовича Парниса - авторитетнейшего знатока творчества Велимира Хлебникова! Опубликовано в " Литературной газете "  4 ноября  2026 года.

МИХАИЛ СИНЕЛЬНИКОВ

ПРИБЛИЖАЯСЬ К ОСТРОВУ

   С автором этой книги, которому недавно невероятным образом исполнилось девяносто лет, я познакомился, можно сказать, на заре своей туманной юности – оба мы в тот день были гостями Николая Леонидовича Степанова, известного профессора-хлебниковеда. В ту пору Александр Ефимович Парнис уже делал в этой отрасли литературоведения свои шаги и, похоже, далеко уже не первые. И вот некоторый весомый, даже монументальный итог трудов, занявших долгие десятилетия трудов, поисков, раздумий. Книгу, полную находок, настоящих открытий и убедительных истолкований делают особенно ценной и приложения – реконструкции некоторых произведений Хлебникова в их подлинном виде, а также повествования об утраченных произведениях, можно сказать, добытые в муках, выпрошенные у дряхлых современников поэта страницы воспоминаний.

   Некогда Велимир Хлебников написал в одном стихотворении:

      Мы создадим «Слово Полку Игореви

      Или же что-нибудь на него похожее.

  И ведь в самом деле в его творчестве зеркально отразился весь начальный период родной словесности - и ее младенческий лепет, и животворящая сила ее словотворчества. В этом возвращении завершился какой-то магический круг самой Истории. Что же касается судьбы русской поэзии, то, пожалуй, ни один автор миновавшего столетия не оказал столь значительного воздействия на ее речь и движение. Это касается не только писаний собратьев-«будетлян» (сиречь футуристов) и их литературного потомства в советской действительности и в эмиграции., но – возвратным ходом – и на учителей (Кузмина, Вяч. Иванова). Конечно, на позднюю Ахматову с ее великой поэмой. И на Мандельштама в определенную пору, и на раннего Тихонова, и на прямых наследников - поэтов ОБЭРИУ (тут у меня домашние воспоминания – рассказ отца о том, как, волнуясь и восторгаясь, читали вместе с Заболоцким хлебниковские поэмы). От Вагинова и Хармса до Одарченко, Оболдуева и молодого, еще не определившегося Тарковского, и далее до Глазкова, до ленинградского и лианозовского авангарда, до Михаила Еремина и Тимура Зульфикарова.

   Такое мощное творчество, такое явление культуры безусловно заслуживает подвижнического служения исследователей. И нельзя не признать, что Парнис является сейчас не только авторитетнейшим знатоком всего материала и арбитром возникающих гипотез, но и подлинным подвижником, отдающим работе всю жизнь без остатка. А ведь в России, как известно, надо жить долго. Чтобы чего-то достичь.

Еще в середине 60-х годов именно молоденький Парнис  затеял книгу воспоминаний о Хлебникове. Здесь позволю себе привести выписку из одной статьи А. Е.: «Я встречался и переписывался с его соратниками – поэтом и художником Давидом Бурлюком, так называемым «отцом российского футуризма», с создателем заумного языка поэтом А. Е. Крученых, с поэтами Г. Н. Петниковым, С. П. Бобровым, В. И. Гнедовым, И. М. Зданевичем, Р. А. Ивневым, с бывшими акмеистами М. А. Зенкевичем и С. М. Городецким, с ученым Р. О. Якобсоном, В. Б. Шкловским, М. С. Альтманом, с литературоведом А. М. Лейтесом, с писателями К. И. Чуковским, Б. К. Зайцевым, А. Е. Костериным, Т. В. Толстой (Вечоркой), с художниками Ю. П. Анненковым, лидером украинского конструктивизма В. Д. Ермиловым, Б. В. Косаревым, К. М. Зданевичем, Е. Д. Спасским, П. Н. Крыловым, Ф. Платовым, К. Л. Богуславской (Пуни), дадаистом С. И. Шаршуном, конструктивистом Н. Б. Габо, с переводчицей Р. Я. Райт, с композитором  А. С. Лурье, с кинорежиссером  А. Н. Андриевским, который по образованию был математиком  и в 1922- 1923 годах редактировал три выпуска «Досок судьбы» Хлебникова, а также неоднократно беседовал с Л. Ю. Брик, сестрами Синяковыми и Е. Г. Низен, старшей сестрой Е. Гуро, и многими другими. Среди тех, к кому я обращался, были также и иностранцы – немецкий поэт-переводчик Иоганнес фон Гюнтер, бывший сотрудник журнала «Аполлон», польский литератор Владислав Земацки и английский славист Янко Лаврин, почетный профессор Ноттингемского университета».

   И так далее, как говаривал сам Хлебников… Неутомимый Г. Е.  встречался, ездил, заводил многочисленные переписки, опрашивал. Дорожил любой подробностью биографии любимого поэта, любой мелочью. Если хоть что-то здесь было мелочью! Узор
немаловажных знакомств и литературных связей. И разгадывание отдельных загадочных образов на этом фоне. Генеалогия, история, география. Родная для Хлебникова Астрахань с Каспием и прилегающей Калмыкией (О, «Хаджи-Тархан!»). Ирландия, куда переместилась родня русского поэта и где причудливым образом, кстати, обнаружились причудливые параллели с творчеством Джойса, и с его слогом, и с суммой идей. Черногория – да ведь не зря Хлебникова, славянского пуриста, так влек черногорский язык!

   Да, и так далее, и так далее!

   Вот и исполнилось высказанное четверть века назад пожелание М. Л. Гаспарова: «Было бы справедливо собрать работы А. Е. Парниса в одной книге: подкрепляя друг друга, они сложатся в связную картину исканий русской поэзии и живописи 1910- 1920-х годов в их взаимодействии».

  Название книги «Остров Хлебникова» восходит к строчкам из первой хлебниковской «сверхповести» «Дети Выдры»:

        На острове вы. Зовется он Хлебников.

        Среди разъяренных учебников

       Стоит, как остров, храбрый Хлебников.

       Остров высокого звездного духа.

  Мне кажется, что Парнису принадлежит заслуга, значение которой невозможно переоценить. Которую должны осознать и писатели, и читатели, верные духу русской поэзии. Благодаря этому труду, мы намного больше знаем об «острове Хлебникова», о его пейзаже и очертаниях берегов, о его населении (никто ведь не сказал, что он был необитаем). Этот остров – громада. И долговечная.

   Сам же Хлебников весь в будущем:

      Лети, созвездье человечье,

     Всё дальше, далее в простор,

     И перелей Земли наречья

     В единый смертных разговор.

      ………………………………………………..

      Сметя с лица земли торговлю

      И замки торга бросив ниц,

     Из звездных глыб построишь кровлю –

     Стеклянный колокол столиц.

                Михаил Синельников


Рецензии