Мастер Кирилл. 21 часть. Прощение
Иван не мог смотреть в глаза Прасковье. Утром, чуть свет, он уходил со Степаном на стройку не завтракая, не оглядываясь, не говоря лишнего. Просто вставал, одевался, брал инструмент и уходил. А вечером возвращался затемно, когда все уже спали или делали вид, что спят. Он ел молча, сидя у печи, спиной к занавеске, за которой была её лавка. И ложился спать на полу, подстелив тулуп. Лишь бы не идти в её сторону. Лишь бы не встретиться глазами.
На стройке Ивану было легче. Артель гудела довольная, весёлая, заскучавшая за зиму по настоящей мужицкой работе. Почти у всех домашние запасы оскудели. Работу не всякий нашёл — это было трудно. Занимались кто чем мог. А теперь были снова все вместе. Дружно, с шутками, интересными разговорами. Каждый рассказывал, у кого как прошла зима. У кого родился очередной малыш, которого вскоре нужно было крестить. И все гадали, кого отец захочет взять в крёстные. Там было Ивану лучше, да и Степан за зиму подрос, помогал отцу лучше, чем прежде. Из него должен был получиться хороший каменщик. А псковские каменщики славились далеко за своими пределами. И это все знали. Многих переманивали в Новгород или Москву.
Иван смеялся вместе со всеми. Кивал. Отвечал. Даже шутил. И на какое-то время он совсем забывался. Уходил от своих проблем. От её слёз. От того, что дома занавеска, за которой — боль.
Но когда он подходил к дому уже затемно, когда в окнах горел тусклый свет лучины, он снова сжимался. От боли и тоски. От того, что там Прасковья, которую он боялся увидеть. Посмотреть смело в её глаза. Давно надо было просто поговорить с ней. Не кричать и не молчать. Не прятаться за работой. А сесть рядом, взять за руку. Сказать: «Прости меня. Я был не прав. Не в том, что ты пошла к Анне. А в том, как я сказал. Ты не заслужила. Ты — не «кто такая». Ты Прасковья —сестра Марфы, тётка моим детям. Прости меня. Пожалуйста».
В мужицкой компании, он никогда не слышал, чтоб мужик просил прощения у своей жены или других женщин. Он не помнил, чтоб в его семье, его отец хоть раз просил прощения у его матери, которую он часто бил. Иван так запомнил, как страдала его матушка, которую он очень любил. Может даже от побоев мужа она и умерла раньше срока. Ивану и другим его братьям сильно перепадало от новой жены отца—мачехи Федоры. Он её ненавидел. И с детства дал себе зарок—никогда не обижать свою жену.
Вот поэтому он и страдал. Зарок он не исполнил.
Но это было для Ивана совсем не просто— просить прощения.
Он мужик. Он привык рубить камень. Класть стены. Держать инструмент. Он не привык просить прощения. Не привык говорить о чувствах. Не привык признавать, что был не прав. Особенно перед женщиной. Особенно перед Прасковьей. Перед той, которая любила его молча.
Дома было тихо. Дети не шумели, как раньше. Не смеялись, не бегали, ходили на цыпочках, говорили шёпотом. Смотрели на отца испуганно, а на Прасковью жалостливо. При этом она делала всё, что делала всегда. Топила печь, варила кашу. Смотрела за детьми. Штопала рубахи. Но молча, тихо, как тень.
Иван видел это издали, украдкой. Не подходя. И каждый раз сжимался внутри.
Однажды вечером, через неделю после бури, Иван вернулся поздно. Все уже легли. Только Прасковья сидела у печи со штопкой в руках, но не шила. Смотрела на огонь, просто смотрела. Иван остановился в дверях. Постоял. Посмотрел на её спину узкую, сгорбленную, будто постаревшую за эту неделю. На её руки натруженные, усталые, которые всё делали для него. Для его детей. Для его дома. И понял: хватит. Больше нельзя. Нельзя молчать.Нельзя делать вид, что ничего не было.
Он подошёл. Медленно. Тяжело. Как человек, который несёт на плечах камень. Сел рядом, не близко, но и не далеко. Помолчал, посмотрел на огонь. Потом сказал тихо:
— Прасковья.
Она вздрогнула. Не обернулась. Не ответила. Только плечи напряглись.
— Прасковья, — повторил он.
— Прости меня.
И тогда она обернулась. Медленно, не веря, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Красными, опухшими, но не злыми. Не ненавидящими. Просто усталыми. Очень усталыми.
— Что? — переспросила она шёпотом.
— Прости меня, — сказал Иван ещё раз.
— Я был не прав. Не в том, что ты пошла к Анне. Может, и права была. Может, надо было поговорить. Но я не должен был кричать. Не должен был говорить тебе эти слова. «Кто ты такая. Ты — никто. Ты — Прасковья. Сестра Марфы. Тётка моим детям. Женщина, которая шесть лет была мне опорой. Прости меня. Пожалуйста.
Она смотрела на него. Долго. Молча. Слёзы навернулись на глаза крупные, частые, но она не плакала. Держалась. Изо всех сил. Потом сказала тихо:
— Я не враг тебе, Иван. Я не хотела зла. Ни тебе. Ни ей. Я просто… я просто испугалась. Что ты уйдёшь. Что дом опустеет. Что я останусь одна, совсем одна. Никому не нужная.
Иван протянул руку. Не коснулся. Просто протянул ладонью вверх.
Прасковья посмотрела на его руку. Потом взяла, не сразу, осторожно, но взяла. И заплакала тихо, светло, благодарно. Как тогда, дома, когда Акулина обняла её. Как человек, который наконец-то услышал, что он не один.
А Иван держал её руку большую, натруженную, с мозолями и молчал. Смотрел на огонь. И думал: «Вот, вот оно. Прощение, не словами, а просто рукой, теплом. И можем начать заново».
Свидетельство о публикации №126111806899