Мыслители на завалинке
Напротив, на покосившейся завалинке серого двухэтажного дома, построенного ещё при Хрущёве, а то и раньше, на догорающем октябрьском солнце грелись два дедка.
Внешне и по беззубому говорку дедами они выглядели на все сто, хотя, если приглядеться, то дать каждому можно было и семьдесят пять, и пятьдесят пять. Одного, круглого и громогласного, звали, как выяснилось там же, Михалычем. Второй, поджарый и молчаливый, сухой, как обглоданная голяжка, отзывался на СашкА. Из их угла тянуло ядрёным дымом сигарет без фильтра и вековой, непотопляемой убеждённостью в собственной правоте.
Вдруг я краем глаза заметил, почти физически ощутил, как Михалыч замер, напрягся, прищурился на меня сквозь сизый дым, и его лицо озарилось счастливой вспышкой узнавания.
— Егор! Мать твою за ногу, Егорка! Приехал-таки! — заорал он на всю улицу, всплеснув руками.
Я опешил. Меня действительно звали Егором, но этого человека я видел впервые в жизни. Произошло мгновенное, без моего на то согласия - впрочем, его совсем и не требовалось, стихийное братание. Михалыч орал на весь двор, как он рад меня видеть, меня окутало волнами кислого перегара и табачищем, а Сашок осторожно и не без подозрения закивал в такт беззубым залпам радости своего субботнего компаньона, празднуя возвращение «блудного сына».
— А я гавару — ты! — ликовал Михалыч. — Поправился-то как, ишь, харю на городских харчах наел-то!
В этот момент калитка соседнего дома со скрипом отворилась, и на порожек вышел, как на сцену, осторожно выступил ещё один актер, мужчина скромной наружности. На вид ему было лет шестьдесят, а может и меньше. Сухонький, в чистой отглаженной рубашке, с аккуратной седой бородкой и прищуром по-местному интеллигентных глаз.
— Михалыч, угомонись, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Твой Егор в Твери третий год как дальнобоит. А это человек приезжий. Извините его, ради бога.
Михалыч на секунду завис, переводя взгляд с меня на соседа, потом на свои мозолистые ладони и цигарку между почти черными, задубевшими рабоче-крестьянскими пальцами. Но деревенская гордость не позволила ему признать свою ошибку.
— Да не! Не может быть! Не, ну он ! Да один хрен — Егор! — махнул он рукой, усаживаясь на край моей скамейки. — Раз приехал — садись, кури, слушай. Мы тут как раз за мировую геополитику перетираем.
Так, волей случая и местных непритязательных обычаев я оказался в центре в политических дебатов и нехитрого субботнего развлечения местных.
Вышедший на шум сосед в рубашечке стоял там же. Он прислонился к забору, и от него, в противовес шумному, почти буйному Михалычу, веяло спокойствием и пахло домашним уютом. Если от Михалыча за версту несло вчерашними - или уже сегодняшними, кто его разберёт - "чернилами" и излучал он хаос и первобытную шершавую теплоту, то от Егора шла какая-то прохладная, уставшая разумность.
— Вот ты мне скажи, Егор-городской, — Михалыч ткнул в меня пальцем. — Доколе? А? Доколе, скажи ты мне! Пенсии-то, пенсии! Пенсии - три копейки! Вон, Колян из сорокового дома на России на северах всю жизнь отбарабанил, здоровье там оставил. И чего? Прислали расчёт — кот наплакал. Васемьсот рублеу! Это ж гроши, а не дзеньги!
— Да и у нас тут не лучше! — вдруг яростно трахнул он кулаком по коленке, мгновенно растеряв весь свой благостный державный пафос. — Власть гэта... сидят там, хари нажрали в министерствах, крысы бюр, бюркатические! Законы пишут, а простой мужик гроши личыць! На таблетки не хапае, цены в автолавке каждый раз выше крыши, как бешеные! Грабяць нашего брата, средь бела дня грабяць! И Америка эта с Западом апять же! Чаго они усе время лезут-то к нам, а?!
Сосед в рубашечке с ленивым интересом, как наблюдатель в зоопарке, с прищуром и устало наклонив голову в сторону выступавшего, наблюдал за перфомансом.
— Во-о-от, Михалыч, — мягко, как ребёнку, обратился он к соседу. — Наконец-то ты правильные вопросы задаёшь. Так может, стоит подумать, почему цены растут и почему на пенсии денег нет? Но вы же сами эту систему ругаете, а потом обеими руками поддерживаете, и потом все из телевизора пересказываете, словно Америку открываете.
Михалыч посмотрел на соседа в рубашечке с искренним недоумением ребенка пяти лет.
— Ты чё, дурак, сасед? — искренне удивился Михалыч. — Я-то тут причём?! Чинуши на местах варуюць — гэто да, расстреливать гадов надо! А цены растут — так гэто усе Запад нам пакостит! НАТА гэта грёбаная санкции свои сует, задушить нас хацят, экономику подрывают! По телеку чётко сказали: это они нам козни строят, чтоб мы с голоду сдохли!
Сашок с завалинки одобрительно сплюнул, подхватывая этот сеанс аналитической акробатики:
— Точно. По телеку вчера сказывали — у них там, на Западе, экономика па швам трещиць, а усе туда же — нам гадиць. Ничто, скоро приползут. Они кашу заварили, под дудку американскую пляшут, из-за них у нас и автолавка дорожает и спокою няма!
— Да какой Запад, Михалыч, "какая НАТА", при чём тут автолавка?! — сосед в рубашечке тихо, но не без твердости и одновременно раздражения в голосе аж подался вперёд, видно было, как ему неловко от этой железобетонной, дремучей глупости, с которой ему приходится жить. — Ну вы хоть логику включите. Где НАТО, а где директор нашего райпо? Ты у себя в подполе крыс выведи сначала, у тебя баня набок съехала. Разум надо иметь. Мы сами ничего делать не хотим, а виноват у вас Вашингтон?
Тут Сашок выплюнул окурок и посмотрел на соседа, как на врага.
— Чуешь, умник. Мы-то тут при чём? Мы люди малЕнькие, от нас ничОго не зависит. Наше дело — атработаць да памерець. Мы всю жизнь спину гнули, честно жили. Виноваты эти... наверху! И американцы эти!
Передо мной сидели люди, чей мыслительный процесс, казалось, был принципиально не рассчитан на элементарную последовательность. Они могли в одном предложении яростно проклинать местное начальство за копеечные зарплаты и тут же, не переводя дыхания, оправдывать систему, кивая на происки Запада и НАТО. При чем, в этой апокалиптической картине вечной борьбы они сами были исключительно в роли пострадавших. Спросу с себя у них не было никакого. Их каша из телевизионных штампов легко уживалась с отборным матом в адрес ЖКХ и местного исполкома, но главный фокус был в другом.
- А откуда вы взяли, что главные виновники - именно Запад и НАТО? - как можно "третейски" вступил я на это поле боя местных умов и мнений.
- В смысле, откуда? - Михалыч, не сбавляя оборотов, вылупил на меня свои "желтки" и зло сверкнул одним из немногих оставшихся во рту зубов. - Ты телевизор не смотришь?! И в интернете - то же!
- Я к тому, что сами вы толком не знаете, но повторяете ровно то, что вам преподносят. А завтра вам "объявят" любовь и дружбу, как было в 90-е, и вы также кинетесь пересказывать новую картинку.
- Да не! Какая любоу с этими паскудниками?! Лишь бы атчепились от нас! - Михалыч закурил по-новой, его напарник ещё больше насупился и своими заострившимися чертами, казалось, совсем превратился в высохшую обглоданную кость. Сосед-интеллигент про себя помалкивал, видно, всем своим видом показывая бесполезность тратить свои силы на слова.
Я сидел и кожей, каким-то первобытным подсознанием чувствовал, как в этом пространстве распределялись силы. В воздухе физически ощущалось, что «правда» принадлежит тому, кто громче орал и яростнее возмущался. Этот агрессивный, лужёный напор Михалыча, несмотря на всю его очевидную, дремучую дурость, обладал сокрушительной животной убедительностью. А интеллигентное мнение соседа, который пытался сомневаться, искать логику и разбираться в причинах, ощущалось полностью подавленным, бесполезным от всего этого первобытного напора. Его тихий, сомневающийся голос не просто заглушался — он подавлялся на инстинктах и негласно объявлялся слабым, интеллигентским, недостаточно жизнеспособным для общественного мнения. Сама атмосфера улицы выталкивала разум как инородное тело, наглядно показывая: в этом мире побеждает не тот, кто прав, а тот, кто увереннее кричит.
Сосед попытался было заикнуться про причинно-следственные связи, но наткнулся на взгляд Михалыча. В этом взгляде было непробиваемое превосходство. Логика была бессильна против веры. Его вибрации угасали, едва коснувшись завалинки.
— Ладно, — тихо выдохнул интеллигент. Его плечи как-то сразу осунулись, разум выглядел жалко и беспомощно перед этим монолитом. — Пойду я. Борщ у меня на плите...
Он повернулся и ушёл, аккуратно прикрыв за собой калитку, шурша тапочками по октябрьской кленовой листве. Щелчок засова прозвучал как приговор здравому смыслу. От его ухода воздух как будто потерял в весе.
Михалыч посмотрел ему вслед, сплюнул и повернулся ко мне, заговорщицки подмигнув:
— Ссыкло он, Егорка. Книжек начитауся, ума много, а жизни не ведает. Ну так чё, тезка, пойдём по маленькой за победу? У меня и огурчик свой, ядрёный!
Я смотрел на его изъеденное жизнью, беззубое, с желтыми белками вместо глаз - и в то же время абсолютно уверенное в собственной правоте и счастливое лицо, на котором не было ни тени, ни проблеска сомнения, и понимал: уверенная глупость — это самая жизнеспособная материя на этой планете. Телевизор дал им индульгенцию. Он разрешил им быть бедными, обобранными, с пенсией в 800 рублей, но при этом чувствовать себя вершителями судеб человечества. И эту сладкую конфету величия они не променяют ни на какой здравый смысл.
— Спасибо. Но у меня поезд. Всем до свиданья - я устало встал с сырой скамейки и направился туда, где никакой поезд меня не ждал.
Свидетельство о публикации №126111803183