Мастер Кирилл. 20 часть. Гнев
Она не имела никакого права требовать от Анны ничего! Ни объяснений. Ни оправданий. Ни отказа от него. Кто она такая? Кем она себя возомнила? Сестра Марфы? Тётка детям? Хозяйка дома? Да. Всё так. Но это не даёт ей права идти к Анне. Пугать её. Плакать перед ней, требовать, угрожать. Лезть в чужую жизнь со своими правилами.
И чем ближе он подходил к дому, тем сильнее поднималась в душе эта волна. Злость и обида за Анну. За её слёзы.
А дома его ждали. Никто не ложился. Дети сидели за столом притихшие, испуганные, не понимающие, что происходит. Прасковья была рядом. Заплаканная, бледная, ждала.
Он ворвался в дом так, что дети вздрогнули. Прасковья подняла голову и побледнела ещё сильнее. Иван, увидев её, не стерпел. Его понесло:
— Какое право ты имела идти к Анне? — закричал Иван громко.
— Кто ты такая? Кто тебя просил? Кто дал тебе право лезть в мою жизнь? Ты что о себе возомнила? Думаешь, если ты шесть лет живёшь в моём доме, так ты мне хозяйка? Так ты можешь решать, с кем мне быть, а с кем нет? Да кто ты такая?!
Дети не помнили отца таким. Никогда он не кричал на них, не ругался, не бил. Он был большой, сильный, но он был тихий, спокойный. Даже если очень усталый. Добрый почти всегда, а тут кричал. На тётку Прасковью. На ту, которая их растила. Которая была им, как мать.
Акулина закрыла рот рукой чтобы не закричать. Елена заплакала. Степан встал испуганный, растерянный, не знающий, что делать. София побледнела. Фёдор смотрел на отца широко раскрытыми глазами. Кирилл прижался к Софии испуганный, не понимающий, почему папа так кричит.
А Прасковья сжалась в комок. Маленькая, беспомощная. Как побитая собака. Закрыла лицо руками, крепко, чтобы не видеть его лица, его гнева, его ярости. И рыдала тихо, беззвучно. Только плечи тряслись часто, как в лихорадке.
Она не оправдывалась. Не кричала в ответ. Не напоминала ему, что она шесть лет отдала этому дому. Не говорила, что любит его. Она просто плакала. Закрывшись руками. Как ребёнок. Как женщина, которую только что ударили не рукой, а словом. Самым страшным словом. «Кто ты такая?»
А Иван стоял посреди горницы большой, сильный, страшный и смотрел на неё. Тяжело дышал. Сжимал кулаки. Не знал, что делать дальше. Как остановиться. Как повернуть время вспять. Как забрать слова обратно.
А слова уже были сказаны. Повисли в воздухе. Как топор, как приговор. Как то, что нельзя исправить.
— Всем спать! — вдруг крикнул он.
Крик вырвался грубый, хриплый, чужой. Будто кто-то другой кричал его голосом. Он сам испугался этого крика. Но остановиться уже не мог. Стоял посреди горницы большой, страшный, с трясущимися руками и смотрел, как его дети вскакивают с лавок.
Он подошёл к ещё стоявшей на том же месте Прасковье и на ухо сказал ей тихо:
—Иди спать!
Иван посмотрел на неё и что-то в нём дрогнуло.
Он отвернулся. Не мог смотреть. Не мог видеть её такой раздавленной, беспомощной, несчастной. Из-за него. Из-за его слов. Из-за его гнева. Из-за его любви к другой женщине. Которую она не могла ни понять, ни простить, ни принять.
— Иди к себе, — добавил он глухо, не поворачиваясь.
Он услышал, как она пошла медленно, тяжело, как старуха. Как человек, который только что потерял всё. Услышал её шаги — тихие, шаркающие. Как она прошла за занавеску. Как легла на лавку.
— Идите спать, — сказал он детям уже тихо.
— Все. Идите.
Дети разошлись молча.
А за занавеской, на лавке у печки тихо плакала Прасковья.
И между ними была только занавеска. Тонкая, из ситца. И такая толстая, что не пробить.
Свидетельство о публикации №126111801218