Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ


Туман, поднявшийся над долиной в то утро, казался не просто погодой. Он словно жил сам по себе. Как будто он был дышащим существом, которое само решило вмешаться в дела людей и, быть может, спасти их от слишком ясного понимания того, что они собирались совершить. Он лежал над равниной, густой и белый, как молоко, и скрывал от глаз Фридриха то, что он более всего хотел увидеть, — расположение австрийской армии, ее силу, ее намерения. Король, страдавший близорукостью и всю жизнь полагавшийся на зрение своих генералов и на собственный, никогда не изменявший ему холодный расчет, в то утро был почти слеп. Он видел лишь очертания деревни Лобозиц вдали, смутные тени на склонах холма Лобош, да редкие вспышки выстрелов, которые пробивались сквозь пелену, как свет далеких звезд сквозь кучевые облака.

Он не знал, что ждет его там, в этой белизне. Он думал, что преследует арьергард Броуна, что австрийцы, испугавшись его приближения, отходят к Будину, оставив лишь заслон из хорватов и легкой кавалерии, чтобы прикрыть отступление. Он думал, что это будет еще один марш, еще один маневр, еще один шаг к тому, чтобы заставить Вену сдаться, не доводя дела до настоящей крови. Но в этом он ошибался, и ошибка эта, как всякая ошибка гордого ума, была не в недостатке сведений, а в избытке уверенности. Он слишком привык к тому, что его боятся. Он слишком долго был непобедим.

Максимилиан Улисс фон Броун, фельдмаршал австрийской армии, был человеком совсем иного склада. Ирландец по происхождению, он провел всю жизнь в чужих войнах, сражаясь за империю, которая не была его родиной, и за государыню, которую он никогда не видел иначе как на портретах. Ему было шестьдесят семь лет, он был стар, болен, измучен подагрой, и на его морщинистом лице, было то выражение усталой проницательности, которое появляется у людей, слишком долго наблюдавших за тем, как мир не оправдывает возложенных на него надежд. Он знал Фридриха. Он знал его манеру воевать: быстро, дерзко, с той холодной яростью, которая не знает сомнений. И он знал, что если он хочет спасти Саксонию, если он хочет остановить прусского короля до того, как тот дойдет до Вены, он должен сделать то, чего Фридрих не ждет.

Он выбрал для сражения место, которое сама природа создала для обороны. Между холмом, поднимавшимся над долиной, как бастион, и рекой Эльбой, между деревней Лобозиц и ручьем Морелленбах, лежала узкая, сжатая с двух сторон равнина. Виноградники, разбитые на склонах холма, были пересечены низкими каменными стенами, которые могли служить укрытием для стрелков. Справа, у подножия холма Гомолка, Броун поставил свою кавалерию — тяжелых кирасир, драгун, гусар, — готовую ударить во фланг любому, кто попытается обойти австрийскую линию. А в центре, за деревней, он спрятал главные силы своей пехоты, той самой пехоты, которая, как он знал, была не так хорошо обучена, как прусская, но которая была не хуже, а может быть, и лучше в одном: в умении стоять под огнем и не отступать.

Прусская армия спускалась с гор по узкой лощине между холмами Лобош и Вавчин, и это был маневр, который мог бы погубить любого другого полководца. Тысячи людей, лошадей, повозок, орудий должны были выйти из горного прохода и развернуться в боевую линию на виду у противника, который, если бы он был достаточно быстр, мог бы ударить в этот момент и смять их прежде, чем они успеют построиться. Но Фридрих верил в свою армию. Он верил в прусскую пехоту, в ее выучку, в ее дисциплину, в то, что она способна развернуться под огнем так же спокойно, как на плацу в Потсдаме.

Прусский пехотинец того времени был не просто солдатом; он был частью машины, и машина эта была выкована поколениями королей, которые понимали, что маленькой Пруссии не выжить в окружении врагов, если каждый ее солдат не будет стоить трех чужих. На нем был синий колет, белые или песочные панталоны, черные высокие, до колен, гетры и треуголка, надвинутая на лоб. Его главным оружием было тяжелое ружье, с длинным стволом, с железным шомполом, который позволял заряжать и стрелять быстрее, чем это делали в других армиях. Прусский устав требовал от него трех выстрелов в минуту — в то время как австрийцы, французы, русские едва успевали сделать два. И он умел делать эти три выстрела не просто быстро, а точно, в ногу, в такт, как учили его офицеры, многие из которых сами прошли через розги и палки, чтобы выучить этот урок.

Австрийская пехота, стоявшая на склонах холма, выглядела иначе. На ней были белые мундиры — цвет империи, цвет Марии-Терезии, — и в это утро, в тумане, эти мундиры казались призрачными, почти нереальными. Австрийский солдат был храбр, но он не был так вышколен, как пруссак. Его офицеры были часто знатны, но не всегда опытны; его полки были собраны из разных земель — немцев, чехов, венгров, хорватов, — и каждый из них приносил с собой свой язык, свои обычаи, свое понимание того, за что он воюет. И все же в это утро, на склонах Лобоша, австрийцы стояли твердо. Они знали, что за ними — их дома, их семьи, их империя. И они знали, что если они не остановят Фридриха здесь, то он не остановится нигде.

Сражение началось не с атаки, а со звука. Около семи часов утра прусская батарея тяжелых орудий открыла огонь по австрийским позициям, и этот звук, глухой и раскатистый, поплыл над долиной, отдаваясь эхом от холмов, отражаясь от низких стен виноградников, проникая в лощины и овраги. Австрийцы ответили. Их пушки, расставленные перед деревней и на склонах, ударили по наступающим прусским колоннам, и вскоре весь воздух над Лобозицем был полон свиста ядер, визга картечи и того особенного, ни с чем не сравнимого запаха пороха и крови, который, раз появившись, уже никогда не выветривается из памяти.

Прусская пехота двинулась вперед. Полк за полком, батальон за батальоном, она поднималась по склонам холма, где за стенами, в виноградниках, засели хорваты и пандуры — легкая пехота австрийской армии, набранная из граничар, людей, для которых война была не ремеслом, а образом жизни. Они стреляли метко и зло, из-за укрытий, и прусские солдаты, привыкшие к правильному бою, к линии, к залпу, к штыку, впервые столкнулись с тем, что война может быть не благородным поединком, а кровавой, грязной, невидимой охотой.

Тем временем Фридрих, стоя на холме, смотрел в туман и ждал. Он ждал, когда его кавалерия, стоявшая на левом фланге, в долине, начнет атаку. Он ждал, когда австрийцы, устрашенные его натиском, начнут отходить. Но они не отходили. Они стояли, и их пушки продолжали бить, и их пехота продолжала держаться за виноградники, и туман не рассеивался. И тогда король сделал то, что делал всегда, когда сомневался: он приказал ударить.

Двадцать эскадронов прусской кавалерии под командованием генерала Кау, лучшего кавалерийского командира того времени, двинулись вперед, в белую мглу, навстречу невидимому противнику. Генерал предупреждал короля, что туман может скрывать больше, чем кажется, что там, в этой белизне, могут стоять главные силы австрийцев, а не жалкий арьергард. Но приказ был отдан, и Кау, как хороший солдат, повиновался. Его кирасиры, в белых мундирах и черных кирасах, с палашами наголо, исчезли в тумане, и несколько минут ничего не было слышно, кроме топота копыт и далеких криков.

Прусская кавалерия вылетела прямо на австрийские батареи, скрытые за складками местности, и на густые массы австрийской кавалерии, стоявшей в полной готовности. Это был не тот бой, к которому они готовились. Это была не погоня за бегущим врагом, а столкновение с врагом, который ждал их, который знал, что они придут, и который приготовился к этому. Австрийские кирасиры ударили им навстречу. Началась свалка, в которой смешалось все: кони, люди, сталь, кровь, крики, грязь. Генерал Кау был убит. Полковник Блюменталь, командир гвардейских кирасир, был сброшен с лошади и изрублен саблями. Австрийский генерал Радикати, командовавший кавалерией, был смертельно ранен ядром, оторвавшим ему ногу.В этой свалке не было ни строя, ни маневра, ни того холодного расчета, которому учили прусских офицеров. Была только ярость, страх, отчаяние и та странная, почти животная радость, которая охватывает человека, когда он вдруг понимает, что может убить или быть убитым, и что выбора у него нет. Прусская кавалерия дрогнула. Она не бежала, но она отступила, ища спасения под защитой своих батарей. Австрийцы преследовали ее, и в этой погоне было что-то от дикой, необузданной стихии, которая не подчиняется ничьим приказам и не знает ничьих планов.

Фридрих видел это. Он видел, как его лучшая кавалерия, которая разбила австрийцев при Хотузице и при Зооре, откатывается назад, в беспорядке, с потерями, которых он не ожидал. Он видел, как туман рассеивается и перед ним открывается то, чего он боялся больше всего: вся австрийская армия, выстроенная в боевой порядок, с артиллерией на флангах, с пехотой в центре, с кавалерией на крыльях. Это была не жалкая горстка, не арьергард, не заслон. Это была армия, которая пришла сюда, чтобы драться, и которая не собиралась уходить.

В этот момент, если бы Фридрих был обычным человеком, он, быть может, отступил бы. Он собрал бы свои силы, перестроил их, дождался бы подхода подкреплений или, на худой конец, попытался бы выйти из боя с честью. Но он не был обычным человеком. Он был королем, который верил в свою звезду, и он был игроком, который знал, что в этой игре нельзя остановиться, потому что остановка — это поражение. И тогда он бросил в бой свою пехоту.

Прусские батальоны, которые уже сражались на склонах Лобоша, получили приказ наступать в центре, прямо на деревню, прямо на австрийские батареи, которые стояли перед ней. Это было самоубийство, и все это понимали. Но прусская пехота шла вперед, потому что так было приказано, потому что так было надо, потому что отступать было нельзя. Австрийские пушки били по ним в упор, картечью, и ряды пруссаков редели, как трава под косой. Но они шли. Они дошли до деревни, ворвались в нее, и там, среди горящих домов, среди узких улочек, среди садов и дворов, началась резня, в которой уже не было ни строя, ни тактики, ни смысла. Были только люди, которые убивали друг друга, потому что не могли остановиться.

К полудню все было кончено. Австрийцы начали отходить. Не потому, что они были разбиты, а потому, что Броун, этот старый, больной, уставший человек, понял: он сделал то, что хотел. Он не пустил Фридриха в Богемию. Он не дал ему разбить австрийскую армию. Он остановил его здесь, на этом клочке земли, между холмом и рекой, и заставил его заплатить такую цену, которую Фридрих не ожидал заплатить.

Прусская армия потеряла более трех тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Австрийцы — почти столько же. Среди прусских потерь были три генерала, среди австрийских — один. Прусский король, стоя на поле боя, смотрел, как уносят раненых, как уводят лошадей, как собирают брошенное оружие, и, быть может, впервые в жизни он понял, что победа — это не только трофеи и реляции, но и та цена, которую платят за нее люди, чьи имена он никогда не узнает.

Он объявил Лобозиц своей победой, и в этом не было лжи: поле боя осталось за ним, австрийцы отступили, Саксония была обречена. Но в этой победе не было той радости, которая приходит после настоящего триумфа. Было что-то другое — тяжелое, горькое, почти постыдное. Может быть, сознание того, что он едва не проиграл. Может быть, память о тех людях, которые погибли из-за его ошибки, из-за его близорукости, из-за его уверенности в том, что он знает все.

Австрийская армия отступила к Будину, сохранив порядок, сохранив артиллерию. Броун, несмотря на поражение, сделал то, что было нужно. Он задержал Фридриха. Он дал Вене время. Он показал всей Европе, что прусского короля можно остановить, что его армия не непобедима, что его гений не всесилен.

А для Фридриха Лобозиц стал первым тревожным звонком. Он выиграл сражение, но не выиграл войну. Он занял Саксонию, но не сломил Австрию. Он показал Европе свою силу, но он также показал ей свою уязвимость. И в этом, быть может, и заключается истинное значение этого дня: не в том, кто победил, а в том, что стало ясно — эта война не будет короткой. Она не закончится ни через месяц, ни через год. Она будет длиться, и длиться, и пожирать людей, и деньги, и надежды, пока все, кто ее начал, не поймут, что начали они не то, что хотели, и что нуль, к которому все сведется, — это не пустота, а дыра, в которую провалилось слишком много жизней.

Вечером, когда сражение уже закончилось и над полем боя поднимался туман, смешанный с дымом горящих деревень, один молодой прусский офицер Ульрих Брекер, раненный в руку, сидел у костра на краю лагеря. Он смотрел на огонь и думал о том, что видел сегодня. Он видел, как умирают люди, как рвутся на части лошади, как горит деревня, в которой, быть может, жили люди, никогда не слышавшие о Фридрихе и его Силезии. Он видел, как его товарищ, мальчик, с которым он вместе учился в кадетском корпусе, упал лицом в грязь и больше не поднялся. Он видел, как австрийский солдат, такой же молодой, как он сам, с белым лицом и широко открытыми глазами, стоял перед ним на коленях и просил о пощаде, и он, прусский офицер, не смог его убить, хотя знал, что должен.

Он не знал, за что он воевал. Ему говорили, что за короля, за Пруссию, за славу. Но сейчас, у костра, в темноте, среди стонов раненых и ржания умирающих лошадей, все это казалось ему пустыми словами. Он думал о том, что завтра, быть может, ему придется снова идти в бой, и что он не знает, вернется ли он из него. Он думал о том, что война, которую он видел сегодня, не была похожа на ту, о которой ему рассказывали в школе. Она не была благородной. Она не была славной. Она была грязной, жестокой и бессмысленной. И все же он знал, что завтра пойдет снова, потому что иначе было нельзя.

К нему подсел другой офицер, постарше, с седыми висками. Он молча протянул Ульриху фляжку.

— Шнапс, — сказал он. — Плохой, но лучше, чем ничего.

Ульрих взял фляжку, отпил и поморщился.

— Благодарю, господин капитан.

— Фон Харден, — представился тот. — Мы, кажется, из одного батальона. Я видел вас сегодня у рощи. Вы не выстрелили в австрийца.

Ульрих напрягся.

— Вы видели?

— Видел. — Капитан смотрел на огонь, не мигая. — Он стоял на коленях, а вы держали пистолет. Потом опустили. Почему?

— Не знаю, — тихо сказал Ульрих. — Он был такой же молодой, как я. У него было белое лицо. Он что-то говорил, но я не слышал. Кажется, просил о пощаде.

— Они всегда просят. — Фон Харден отобрал фляжку и сделал глоток. — А вы знали, что должны были выстрелить?

— Знал.

— И все равно не выстрелили.

— Да.
Капитан помолчал. Где-то за палатками хрипела лошадь, и кто-то тихо звал санитара.

— В первый раз это бывает со всеми, — наконец сказал он. — Или почти со всеми. Потом проходит.

— А если не пройдет?

— Тогда вы станете плохим офицером. Или хорошим человеком.

Ульрих посмотрел на него.

— Вы надо мной смеетесь?

— Нет. — Капитан повернул голову. В его глазах не было ни насмешки, ни тепла, только усталость. — Я говорю то, что знаю. Я воевал при Мольвице, при Гогенфридберге. Я видел, как люди бегут, как люди умирают, как люди делают вид, что им не страшно. И я знаю одно: завтра вы пойдете в бой не за короля.

— А за кого?

— За того, кто слева от вас. И за того, кто справа. За то, чтобы они не остались лежать в грязи. Король далеко... Слава — это для газет. А рядом с вами — живые люди, которым холодно и страшно, как и вам. Вот за них и идите.

Ульрих опустил глаза.

— А австриец? Он тоже чей-то сосед. Чей-то сын. Может быть, у него есть мать, которая ждет его дома.

— Есть, — спокойно сказал фон Харден. — Почти у каждого есть мать. Это не делает войну менее глупой. Но и не делает вашу жалость победой. Вы не убили его — хорошо. Значит, вы еще человек. Но завтра, если он снова встанет перед вами с ружьем, вы должны будете выбрать. И вы выберете. Все выбирают.

— А если я снова не смогу?

— Тогда кто-нибудь другой сделает это за вас. И, возможно, вас же и спасет. — Капитан поднялся, поправил шпагу. — Не думайте слишком много. Для солдата это опаснее пули. Спите. Через четыре часа — подъем.

Он сделал несколько шагов и обернулся.

— И перевяжите руку как следует. Завтра вам еще стрелять.

Ульрих остался один. Огонь уже догорал, и туман становился гуще. Он посмотрел на свою перевязанную руку, потом на темноту за лагерем, откуда доносились стоны и запах гари. Слова капитана не успокоили его. Но в них было что-то, за что можно было держаться — не знамя, не присяга, не громкие слова… а просто человек рядом. Он закрыл глаза и подумал, что завтра пойдет в бой. Не потому, что должен. Не потому, что верит. А потому, что там, впереди, будут люди, которые тоже не знают, за что воюют, и которым будет так же страшно.

Ульрих завернулся в шинель и закрыл глаза. Над ним было черное, равнодушное небо, и в этом небе не было ни Бога, ни ангелов, ни того Провидения, на которое надеялся саксонский курфюрст. Были только звезды, холодные и далекие, и тишина, в которой еще звучали отголоски канонады. Так заканчивался этот день — первый день большой войны, которая войдет в историю под именем Семилетней и которая, быть может, никогда не закончится по-настоящему, потому что эхо ее будет слышно и через сто, и через двести лет, в каждом выстреле, в каждой войне, в каждом человеке, который поднимает оружие против другого человека.


Рецензии