Мастер Кирилл. 19 часть. Нежность
Всё смешалось. Злость и стыд. Ненависть и благодарность. Боль и что-то другое. Тёплое. Настоящее. Такое, чего она не знала раньше. Или забыла. Или никогда не чувствовала.
Она шла навредить сопернице. Была такая злая на неё. Готова была на всё. На ложь. На поклёп. На подлость. А что сейчас? Чужая баба её жалела. Жалела по-настоящему. Не притворно. Не для виду, как жалеют чужого ребёнка. А как жалеют своего. Как жалеют того, кому больно.
Кто жалел её в последний раз? Прасковья не помнила. А было ли это вообще? Ни в детстве. Ни в юности.Ни когда она приехала в Псков к умирающей сестре. Ни когда сестра умерла и она осталась с шестью чужими детьми на руках. Ни когда Иван уходил затемно и возвращался усталый. Ни когда она ворочалась ночами одна, на лавке, у печи. Никто. Никогда. Ни разу.
Она даже не мечтала об этом. Ей было хорошо, что кто-то рядом. Дом. Тепло. Дети. Работа. Жизнь, которая шла своим чередом. А забота и жалость? Это бабе не всякой дано такое счастье! Это роскошь. Это для богатых. Для красивых. Для тех, кого любят. А она — что? Приживалка. Тётка. Работница. Кому она нужна?
А Анна предложила просто так, без ничего. Не за что-то, не в обмен. Просто потому, что увидела и пожалела. И это было таким неожиданным, таким новым, таким светлым, что Прасковья не знала, что с этим делать. Как жить с этим? Как нести это? Как не разлить? Как не потерять?
Она шла по улице — и люди оборачивались. Смотрели на неё как на чудную. Баба идёт, рыдает в голос, сама с собой что-то бормочет. Сумасшедшая, что ли? Пьяная? Битая? Никто не спросил. Никто не предложил помощи. Никто не остановил. Шли мимо. Отводили глаза. Ускоряли шаг.
А Анна предложила. Села рядом, обняла. Дала платок. Сказала: «Приходи». Просто так. Не за что-то. Не в обмен. Просто потому, что человек.
И Прасковья шла и думала. Ей было жаль себя. Свою жизнь непутёвую. Свою любовь неразделённую. Свои годы, ушедшие на чужой дом. Свои слёзы, которые никто не видел. Своё одиночество, которое никто не замечал. Всё-всё. Всю себя — жаль. До боли. До крика. До того самого места в груди, где живёт боль и ничего больше.
Но где-то там — глубоко, под слезами, под болью, под жалостью к себе было что-то ещё. Маленькое. Тёплое. Живое. То, что Анна зажгла в ней своим «приходи». Своим объятием. Своим платком. Своей жалостью. То, что Прасковья не знала, как назвать. Но что было. И это «что-то» росло. Пока ещё робко. Пока ещё слабо. Но росло.
А дома её уже ждали.
—Тётя Прасковья! — крикнула Акулина. — Что случилось? Кто тебя обидел?
Прасковья вошла. Вытерла лицо ладонью грубо, по-мужицки. Посмотрела на них всех сразу. Своих. Чужих. Тех, кого она растила шесть лет. Тех, кто был её жизнью. Её болью. Её счастьем.
И сказала тихо:
— Ничего. Всё хорошо. Просто… просто устала.
Она села у печи. Протянула руки к огню. Закрыла глаза. И почувствовала, как кто-то маленький прижался к её боку Акулина. Обняла её за шею. Прижалась щекой.
— Ты не уставай, тётка Прасковья. Ты у нас самая хорошая.
И Прасковья заплакала снова. Но теперь по-другому. За то, что есть. За то, что рядом. За то, что кто-то любит её пусть не так, как она хотела бы. Но любит. По-настоящему.
Иван вернулся из мастерской с Кириллом, с Софией рано, впервые. Опять там поговорил с Ильёй. Сказал ему о своих делах, довольный. День был хороший. Работа спорилась. Мысли об Анне грели.
Но дома что-то было не так. Прасковьи не было!
Младшие выскочили навстречу шумные, голодные. Акулина что-то рассказывала. Елена гремела горшками у печи. Но Прасковьи не было.
— А где тётя? — спросил Иван, оглядываясь.
И тут младшие загалдели:
— Тятя! Она выскочила! Сразу за вами! Платок на ходу повязывала! Бегом побежала! По дороге! В сторону города!
Иван замер. Прасковья далеко одна никогда не уходила. Она всегда была дома. Или у соседей. Или на торгу с кем-нибудь. Но чтобы одна? Чтобы бегом? Чтобы не сказав никому? Такого раньше никогда не было.
— Может, к соседям? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Нет, тятя! — ответили дети. — Она бегом бежала! По дороге! В сторону города!
Иван похолодел. В душе промелькнула догадка.
Куда она могла направиться? Куда? Одна? Бегом? Не сказав никому? Не попросив благословения? Не дождавшись его?
К Анне.
Он понял это сразу. Всем нутром. Всем сердцем. Всей своей мужской дурью, которая ничего не видела, ничего не замечала, ничего не понимала, пока не стало поздно. Она пошла к Анне, одна, бегом. Не с добром, не с поклоном. Не с миром. С чем-то другим. С тем, что кипело в ней, как видно. С тем, что рвалось наружу утром. С тем, что она не могла сказать ему и скажет ей.
— Господи, — прошептал Иван. — Что она может наделать?
Он не стал ждать. Не стал раздеваться. Даже не сказал ничего детям, только бросил Софии:
— Я за ней. Присмотри за младшими.
И выскочил за дверь.
Бежал по той же дороге в сторону города, через мост, на Запсковье. К Анне. Туда, куда утром умчалась Прасковья. Туда, где сейчас он это чувствовал решается что-то важное. Что-то, что может всё разрушить. Или всё спасти. Или сжечь дотла.
Сердце колотилось. Ноги несли. Мысли путались. «Только бы успеть. Только бы не опоздать. Только бы она не наговорила лишнего. Только бы Анна не прогнала её. Только бы не случилось того, что нельзя будет исправить».
Он бежал — и молился. Впервые за долгое время. По-настоящему. Не словами, сердцем. «Господи. Помоги. Не дай произойти непоправимому!»
Они разминулись.
Дорог во Пскове много. Улочек, переулков, проходных дворов не счесть. Прасковья шла обратно сама не помнила как. Не помнила дороги. Шла наугад, по памяти, с мокрым лицом, ничего не видя. А Иван бежал к Анне другой дорогой, быстрее, напрямик. И не попался ей навстречу. Не увидел. Не остановил. Не спросил. Проскочили друг мимо друга, как две реки, которые текут рядом, но не сливаются.
Открытая дверь.
Иван добежал до дома Анны. Запыхавшийся. Взволнованный. Готовый к худшему. Он хотел громко постучать, уже поднял руку, но чуть дотронулся до двери и она открылась сама. Не заперта, не закрыта. Будто кого ждали. Или будто случилось что-то, после чего уже не до запоров.
Он вбежал внутрь. В горнице, на лавке, рыдала Анна.
Она сидела, согнувшись, обхватив себя руками, маленькая, беспомощная, вся в слезах. И плакала так, как плачут только тогда, когда очень больно. Когда обида не помещается в груди. Когда всё, что было светлого, затопило тёмной водой.
Иван бросился к ней. Его била дрожь. Руки тряслись. Голос срывался. Он почти закричал:
— Анна! Что? Что случилось? Что она сделала тебе?
Он схватил её за плечи. Притянул к себе. Обнял крепко, отчаянно, будто боялся, что она исчезнет. Анна продолжала рыдать. Не останавливаясь. Не поднимая головы. Только всхлипывала глухо, надрывно, как ребёнок.
Иван отстранил её на мгновение. Стал смотреть — цела ли? Не нанесла ли ей вред эта глупая баба? Не ударила? Не поцарапала? Не сделала чего? Он осматривал её лицо, руки, плечи быстро, жадно, боясь пропустить что-то.
Ничего. Цела. Просто плачет. Просто больно, просто слёзы.
Он взял её лицо в свои ладони. Большие, мозолистые, въевшиеся известью. Осторожно, будто держал что-то хрупкое. Посмотрел в глаза любимой, по которой дорожками текли слёзы.
И стал целовать её лицо, лоб, щёки. Мокрые дорожки слёз. Глаза, губы. Не страстно, не грубо, нежно. Так, как целуют только тех, кого любят больше жизни. Тех, кого боялись потерять. Тех, кого нашли после долгих лет пустоты.
Потом прижал её к себе. Так крепко, что она почувствовала его сердце — колотящееся, живое. И проговорил с нежностью, которая, наверное, впервые вырывалась из его сердца такой полной, такой настоящей:
— Не отдам никому! Ты только моя! Голуба моя, душа моя!
Свидетельство о публикации №126111701262