Мёртвая голова в гербарии

В сафьяне бархатном, где пыль веков осела,
Где вздох усопших трав и тлен сухих корней,
Моя рука в перчатке мертвенно и смело
Берет бутон, познавший краткость вешних дней.

Сквозь линзу выпуклую, холод стекла граненый,
Где преломляется дрожащий, зыбкий свет,
Я созерцаю мир, навеки обреченный,
В нем тайны бытия, но трепета в нем нет.

О, как обманчива карминная вуаль!
Не бархат трепетный, не шелк живого сада,
Но ткань, где притаилась мертвенная сталь,
Иссохший пергамент, лишенный аромата.

Где прежде пьяный дух клубился над поляной,
Смешав жасмин, и мед, и горький флердоранж,
Теперь — сухой озон и запах окаянный,
Тлетворный, сладковатый, мертвенный мираж.

Ни вздоха пчел, ни гула летнего прибоя,
Ни шепота листвы в предутренней тиши —
Лишь мертвый хруст в руках, и скрежет меж собою
Сухих прожилок, лишенных живой души.

Здесь пестик — желтый штык, изъеденный ржою,
И тычинок лес, как траурный плюмаж.
Их карта вен, сплетенная судьбою,
Напоминает мне затертый карандаш
Дорожных схем, где пыль забытых станций
Смешалась с сажей, с гарью городов,
Где нет ни встреч, ни горьких тех неловких танцев,
Лишь сеть артерий, сеть мертвых проводов.

Я препарирую. Без трепета, без дрожи.
Мой скальпель — взгляд, а ножницы — зрачок.
Вот эпидермис, бархатистый, схожий
С изнанкой век. Вот клеточный сачок,
Поймавший свет. Вот хлорофилл, распятый
На целлюлозе. Сухо, как в бреду,
Я анатомию красы беру в обхват твой:
"Процесс некроза. Порча. Гриб Botrytis". Я веду
Словами скальпель: "Тургор пал. Утрата
Внутриклеточной воды. Распад мембран.
Здесь начиналась тленья кавитация,
Слизистый распад, где правит гниль и смрад".

Какая геометрия! Какая точность линий!
Спиральный ход сосудов, мертвый фрактал.
Но этот мертвый, идеальный иней
Страшнее тех садов, что ураган сломал.
Там — буйство смерти, плач, излом, стихия,
Там боль и крик разорванной коры.
А здесь — безмолвие. Здесь анатомия
Стерильна. Здесь нет места для игры.

Смотрю на пальцы: меж подушечек на ткани
Осела желтая, как мумия, пыльца.
Она не липнет, нет в ней прежней влаги,
Она мертва, как профиль мертвеца.
Иссохший клей. Ни запаха, ни цвета,
Лишь колкий прах, лишившийся тепла.
Так гибнет под безжалостным анализом поэта
Та суть, что в лепестках живых жила.

В гербарий, под стекло! Меж плотных, влажных листьев
Ты ляжешь рядом с бабочкой Морфо,
Чьи крылья — синий, мертвый, ломкий выстрел,
Чья красота — лишь высохший хитин.
Прижму тебя, лишая даже тени,
Оставлю сохнуть в полной тишине.
Ты станешь частью мертвых поколений,
Чья форма — есть, а жизни в ней — на дне.

О, жалкий анатом красоты нетленной!
Я думал, в линзе истина видней.
Но я познал, склоняясь над вселенной
Твоей, цветок: чем знанье холодней,
Чем суше слог, чем выверенней слово,
Чем четче грань, где кончится узор,
Тем безвозвратней, горше и суровей
Из красоты уходит тайный взор.

Ты — мёртвая глава. Идеен твой гербарий.
Сухая формула. Безукоризненный чертеж.
Но ты — лишь призрак, выцветший, как старый
Атлас, где больше правды не найдешь.
И в этой мертвой, выверенной раме
Я вдруг постиг, тоской испепелен:
Любовь не лечит строгими словами,
И скальпель — самый худший из влюбленных.


Рецензии