Роза в январской луже
Сковал бульвары стылый дух.
Асфальт разъеден, сер и ржав
От едких брызг дорожных прав.
Сквозь гул моторов, шорох шин,
Где город вымер и спешил,
Лежит в расплывшейся грязи,
Как отблеск гаснущей зари,
Цветок, забытый средь толпы,
У равнодушной скорлупы
Бетонных, сумрачных громад,
Где окна тусклые глядят.
На лепестках — хрустальный лед,
Янтарный сок внутри течет,
Но стынет в жилах, став густым,
Под небом мертвенно-сизым.
И каждый шип венчает иней,
Как россыпь звезд в слепой пустыне,
Сизее сизой пелены,
Что прячет призрачные сны.
Вокруг — бензиновый угар,
И выхлопов холодный пар,
И запах мерзлой соли едкий,
Что разъедает кожу, ветки,
Стирая краски бытия
В палитре стылого литья.
Она не просит теплоты
У равнодушной пустоты,
Не молит солнце: "Обогрей
Среди безжалостных теней!"
Ей не страшны ни минус двадцать,
Ни ветра яростного пасть,
Ни равнодушие витрин,
Где манекенов ряд един.
В ней нежность — дерзкий парадокс,
Смертельный, но прекрасный бокс
С бездушной, каменной зимой,
С ее безжалостной тюрьмой.
Сквозь гул подземки, лязг и дрожь,
Сквозь этот городской галдеж,
Сквозь мертвенный неон реклам,
Что льется светом по домам,
Она вбирает стылый свет,
Рождая трепетный сонет.
И в ледяной, звенящей мгле
Цветет назло сырой земле.
Ее пьянящий аромат —
Как терпкий, пряный мармелад
Из розмарина и гвоздики,
Сквозь стужи жесткие вериги
Плывет над коркой ледяной,
Смущая мертвенный покой.
Коснешься пальцем лепестка —
Коснется вечности рука.
Ожог морозный, ломкий хруст,
Сковавший мимолетность чувств.
Но под корой звенящих вен
Пульсирует сокрытый плен
Такого яростного сока,
Что не боится он упрека
Свинцовых, низменных небес,
Где замерзает зимний лес.
Смотри: в расплывчатой грязи,
Где вязнут стылые такси,
Где дышит гарью тротуар,
Впитав дневной угарный дар,
Горит неоновым огнем
О неслучившемся былом.
О той несбыточной весне,
Что спит в асфальтовой броне,
О чувствах, брошенных в мороз,
Под сизый пепел папирос,
Что расцветают в минус пять
Лишь для того, чтоб не увять
От равнодушия и тьмы,
Средь городской глухой зимы.
Она — укор для сонных глаз,
Презревших блеск пустых прикрас.
Симфония для зябких вьюг,
Замкнувших свой порочный круг.
В ней стойкость — дерзкий манифест:
Не ждать спасительных небес,
А цвести в стуже, вопреки
Всем правилам немой тоски.
Пусть завтра втопчут в грязный лед,
И черный заберет уход,
Но этот миг, как тихий вздох,
Доказывает: жив лишь тот,
Кто, брошенный в слепой январь,
Способен превратить в янтарь
Свою последнюю слезу
В замерзшем, мертвенном глазу.
Свидетельство о публикации №126111608733