Мастер Кирилл. 18 часть. О любви

Дверь внезапно открылась. Как будто её ждали. Она даже испугалась  забыла на минуту, зачем пришла.

На пороге стояла  женщина лет тридцати пяти, может, младше. Лицо приятное, даже красивое, не броской, спокойной  красотой. И это тоже смутило Прасковью. Она шла, чтобы увидеть вредную, противную, хитрую бабу, которая хочет завладеть их Иваном. Её Иваном! А увидела  женщину. Тихую. Добрую. Настоящую.
 
Хозяйка посмотрела на неё  внимательно, без злобы, без испуга и распахнула дверь шире. Приглашая зайти. Как будто знала всё наперёд.
 
 Прасковья вошла.   Горница была очень уютной. Маленькой и тёплой. Сразу было видно: хозяйка аккуратная и рукастая. Повсюду вещи, сделанные её руками: полавочники на лавках, половики на полу, рушники с ярко-красными узорами. Посередине горницы стоял небольшой станок для ткачества.
 
Прасковья огляделась и опять ей всё понравилось. Самой ей не хватало терпения и желания заниматься этим. Да и дети! Когда ей? Ну, конечно, у хозяйки дома то нет детей, вмиг подумала она. И укололась этой мыслью. Укололась  и тут же устыдилась.
 
Анна пригласила гостью сесть на лавку. Поняла: та пришла не с простым разговором.
 
 Прасковья села. Сложила руки на коленях. Смотрела в пол. Молчала. Слова, которые она придумывала ночью — злые, колючие, вдруг  застряли в горле. Не шли. Не хотели выходить. Потому что не подходили к этой горнице. К этой женщине. К этому теплу.
 
Анна села напротив. Подождала. Потом сказала тихо:
 
— Ты — Прасковья. Сестра Марфы. Я знаю, кто ты.
 
Прасковья вскинула голову. Удивлённо:
 
— Знаешь?
 
— Иван рассказывал. — Анна улыбнулась — мягко, без насмешки.
— Он много о тебе говорил. Что ты детей его растишь. Что дом тянешь. Что без тебя он бы не справился.
 
Прасковья замерла. Она готовилась к другому. К холоду. К вражде. К «убирайся». А услышала:  «без тебя бы не справился». И это было хуже любого удара. Потому,  что правда. И потому,  что жалость. А жалости она не хотела. Больше всего на свете она не хотела жалости.

 — Я пришла сказать тебе, — начала Прасковья, и голос её дрогнул,
— Чтобы ты… чтобы ты не ходила к нему. Не вяжись к Ивану. Он… он не твой. Он наш. Он мой. Я шесть лет с ним. Я детей его растила. Я всё ему отдала. А ты… ты пришла  и взяла. Чужое! Не твоё!
 
Она говорила и чувствовала, что слова не те. Не такие. Не жгут. Не ранят. Падают в тишину и тонут. Как камни в воду.
 
Анна не перебивала. Слушала. Смотрела прямо. Спокойно. И это спокойствие было хуже крика. Хуже брани. Хуже всего.
 
Когда Прасковья замолчала — выдохлась, опустилась, сникла,  Анна сказала:
 — Прасковья. Я не враг тебе. Я знаю, что ты любишь его. Я вижу это. По глазам твоим. По голосу. По тому, как ты говоришь о нём. Ты любишь его так же, как я. Может, сильнее. Может, дольше. Я не знаю. Но я знаю одно: я не хочу отнимать его у тебя. Я не хочу, чтобы ты страдала. Я не хочу быть той, из-за которой ты плачешь.
 
Прасковья вскинулась:
 
— А что же ты хочешь? Что? Чтобы я уступила? Ушла? Отдала его тебе  и радовалась? Смотрела, как вы счастливы,  и улыбалась? Да?
 
— Нет, — сказала Анна тихо.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. Не рядом с ним. Не тенью его. А сама. Своей жизнью. Своим домом. Своим мужем. Своими детьми.
 
Прасковья уставилась на неё. Не понимая. Не веря.
 
— Ты… ты что это говоришь? Ты хочешь меня… выдать замуж?
 
— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — повторила Анна.
— А как?  — решать тебе. Не мне. Не Ивану. Тебе.
 
И тут Прасковья заплакала.
 
Не злыми слезами, как утром. А другими — горькими, бессильными, детскими. Она уткнулась лицом в ладони и зарыдала — громко, некрасиво, не сдерживаясь.
 
— Я не могу, — сквозь слёзы говорила она.
— Не могу быть его женой. Церковь не позволяет. Я сестра Марфы. Сестра! А я хочу! Хочу быть женой! Хочу детей! Своих! Не чужих! Хочу, чтобы кто-то меня любил! Не жалел! Любил! Как ты его! Как он тебя! А я что? Приживалка? Тётка? Нянька? Кто я?
 
Анна встала. Подошла к ней. Села рядом. Обняла  осторожно, будто боясь спугнуть. И сказала тихо, в самое ухо:
 
— Ты — Прасковья. Сестра Марфы. Тётка шестерым. Женщина, которая шесть лет отдавала себя чужому дому. Женщина, которая любит так, как мало кто умеет. Ты — не приживалка. Ты — не тётка. Ты — не нянька. Ты — Прасковья. И ты заслуживаешь счастья. Такого же, как все. Может, больше. Потому что ты его выстрадала.
 
Прасковья плакала. Долго. А Анна держала её молча, крепко, как держат ребёнка. И не говорила больше ничего. Не нужно было.

 Когда Прасковья выплакалась, вытерла лицо, высморкалась в платок, который Анна ей протянула,  и посмотрела на хозяйку внимательно.
 
— Ты… ты хорошая, — сказала она наконец.
— Не такая, как я думала. Не враг. Не хитрая. Не злая. Хорошая. И это хуже всего. Потому что если бы ты была плохой , я бы знала, что делать. Боролась бы. Ненавидела. А так  что? Что мне делать? Как бороться с хорошей?
 
Анна улыбнулась  грустно:
 
— Не надо бороться. Не со мной. Со своей болью. Со своей жизнью. Со своей судьбой. А я,  я не враг. Я рядом. Если захочешь.
 
Прасковья встала. Пошла к двери. Взялась за ручку и обернулась:
 
— Приходи ещё, — сказала Анна.
 — Просто так. Не как враг. Как гостья. Как женщина. Как человек. Я тебе всегда рада.
 
Прасковья молча кивнула и вышла. Дверь закрылась  без стука, без хлопка. Просто закрылась. И в горнице стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает лампада в углу. Как ветер царапает окно. Как бьётся её собственное сердце.

Анна села на лавку. Просто села. Не зажгла свечу. Не взяла икону. Не стала молиться. Села  и заплакала. Сначала тихо, беззвучно. Только плечи вздрагивали. Она плакала о Прасковье. О молодой, несчастной девушке, которая не хочет потерять Ивана, дом, семью. Всё, что у неё есть. Всё, что она строила шесть лет. Всё, что она любила молча, тайно, без надежды.

Анна видела её глаза. Мокрые. Злые. Бессильные. Слышала её голос — дрожащий, срывающийся. Чувствовала её боль — такую сильную, такую настоящую, что сама не могла не заплакать. Она жалела её. По-настоящему. Всем сердцем. Потому что понимала: Прасковья — не враг. Прасковья — сестра по несчастью. Такая же женщина, которой нельзя быть счастливой. Которой нельзя любить. Которой нельзя быть женой.

«А я?»
И тут  слёзы полились сильнее.  Не о Прасковье уже. О себе. О своей жизни. О своём одиночестве. О трёх годах, прожитых как трава растёт. О муже, которого она не любила.  О том, что она тоже хочет быть счастливой. Тоже хочет любить. Тоже хочет быть женой. Матерью. Хозяйкой своего дома, своего счастья, своей жизни.

Она плакала и думала: «Почему всё так? Почему одно счастье обязательно через чужую боль? Почему нельзя, чтобы все были счастливы? Почему я должна отказаться от Ивана, чтобы Прасковья не плакала? Или она должна отказаться от него, чтобы я была счастлива? Кто это придумал? Кто сказал, что так надо? Бог? Церковь? Люди? Почему все должны страдать?»

Она плакала долго. Пока не выплакалась. Пока не осталось только опустошение знакомое, тихое, как после долгой болезни. Она вытерла лицо, встала. Подошла к иконе — той, что стояла в углу. Зажгла лампаду и посмотрела на лицо Богородицы — тёмное, строгое, но доброе.

И прошептала:  —Я тоже хочу жить. Тоже хочу любить. Тоже хочу быть счастливой. Прости меня, если это грех. Но я не могу иначе. Не могу отказаться от него. Не могу вернуться в ту жизнь, где я была травой. Я живая. Я женщина.

А лампада горела. Тихо. Ровно. Как надежда.


Рецензии