М. Лермонтов. 11-я лекция
Что произошло в доме Верзилиных вечером 13 июля 1841-го года – до сих пор покрыто мраком неизвестности. Историк Александр Михайлович Скабичевский ещё в конце XIX в. писал: << Совершенно очевидно, что дотошная следственная комиссия пыталась выяснить «…пал ли Лермонтов от изменнической руки убийцы, прикрывающегося одною дуэльною, обстановкою, или же был убит на правильном поединке совершенным уравнением дуэльных случайностей…» >>.возможно, правосудию и удалось бы докопаться до сути, а биографам поэта не пришлось бы на протяжении вот уже ста с лишним лет ломать копья, но дело повелением Николая I было передано в судное отделение штаба отдельного Кавказского корпуса с категорическим предписанием – окончить его немедленно и представить в Петербург на высочайшую конфирмацию.
Непонятно даже, была ли ссора в доме Верзилиных, а некоторые сейчас (есть такая версия) сомневаются и в самой дуэли. Но эта версия родилась не в наше время. Владимир Бондаренко в своей книге о Лермонтове приводит мнение свидетелей того времени. Послушайте же их голоса:
«…Дуэли не было, а было убийство…» (Руфин Дорохов);
«Мартынов… трагически разыграл жизнь Лермонтова» (Александр Тиран);
«Мартынов фактически убил Лермонтова, и весь город уже говорил об этом…» (Ф. Конради);
«…Многие знали, что М. Ю. Лермонтов почти в упор был убит Н. С. Мартыновым» (Пётр Мартьянов);
«…Увы, Лермонтова нет, к несчастию, это верно, хотя мы и желаем, чтобы это были неверные слухи – он убит –убит подлым образом» (Александр Смольянинов);
«…Они собирались драться без секундантов» (Александр Семёнович Траскин -- Павел Христофорович Граббе);
«…Все говорят, что это убийство, а не дуэль» (А. Елагин);
«Для Ольшанского было ясно, что поединка… как такового не было» (из анализа материалов следствия);
«Михаил Юрьевич Лермонтов пал от пули, «посланной ему в сердце твёрдой рукой Мартынова, который ненавидел его люто» (Фридрих Боденштедт).
А вот мнение нашего современника, актёра и режиссёра Николая Бурляева, автора фильма «Лермонтов» (поставлен в 1986-м году):
«Если бы я создавал свой фильм о Лермонтове сейчас, а не 25 лет тому назад, то я бы более ясно высказался, что это было именно политическое убийство. И быть может, ещё в грядущие времена тот факт, что это действительно было самое настоящее убийство, станет неоспорим. На убийство показывает уже тот факт, что пуля попала в тело Лермонтова под углом почти в 40 градусов. Выстрел был снизу. Это лишний раз подтверждает грустную истину, что пророков на Руси убивают… Как убили морально, а потом и из пистолета Пушкина, почти те же люди вытеснили из жизни Лермонтова, убили Есенина и так далее То, что было раньше – творится и ныне. Но пример жизни и подвига Лермонтова очень важен для нас всех сегодня. Предвидя собственный путь, он прошёл путь пророка и подвижника, оставив нам пример…»
…Так что же случилось в доме Верзилиных 13 июля 1841 года? Есть классическая версия, и о ней я скажу. Но прежде – что писали об этом Лермонтова и Мартынова свидетели (современники). Вот что пишет князь Васильчиков в своих сомнительных воспоминаниях (но мы цитируем и его – как-никак он – свидетель):
<< Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали; знаю только, что, выходя из дому на улицу, Мартынов подошёл к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: «Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах…» >>.
Екатерина Быховец, дальняя родственница Лермонтова, уточняет, какие это были шутки:
«Он его назвал при дамах Poignard b Sayvage’ om. Что означает по-русски: г – н Кинжал и Дикарь.
А сам Мартынов, когда отвечал на вопросы суда, написал:
«Остроты, колкости, насмешки на мой счёт… Просил его перестать, и хотя он не обещал мне ничего, отшучиваясь и предлагая мне, в свою очередь, смеяться над ним, он действительно перестал на несколько дней…»
Георгий Гулиа восклицает недоумённо: «Неужели Лермонтов не видел и не понимал, с кем имеет дело?!» Может быть, так оно и есть: Он же – ЛЕРМОНТОВ, как Он мог стать хотя бы на время на уровень Мартынова? Ну а если даже и видел, и понимал, то наверняка не мог даже и вообразить себе, к чему приведут насмешки над тупым, самовлюблённым человеком!
________________________
А теперь – ставшая классической версия о том, какие события привели к ссоре в доме Верзилиных – т. е. к_а_к в_с_ё э_т_о б_ы_л_о. По-моему, хорошо излагает классическую версию ссоры Владимир Бондаренко. Вот она:
<< Бал в доме трёх граций Верзилиных. Все танцевали, веселились. Князь Трубецкой играл на рояле. В одном углу зала собрались остряки: Лев Пушкин, Михаил Лермонтов и тут же одна из граций, Эмилия Шан – Гирей. Они заметили Мартынова, любезничавшего с младшей из сестёр Верзилиных Надеждой. Мартынов был как обычно после отставки (незадолго до этого он вышел в отставку – В. К.) – в черкеске и с большим кинжалом. Лермонтов по привычке стал шутить на его счёт, всё в рамках допустимого, мол, «montagnard au grand poignard» к тому же и звучит очень складно (в переводе на русский – «Горец с большим кинжалом» -- В. К.). И тут князь Трубецкой перестал играть, и слово «кинжал» разнеслось по всему залу. Мартынов побледнел, подошёл к Лермонтову и сказал: «Сколько раз я просил не шутить обо мне при дамах…» Лермонтов улыбнулся: «Ничего, завтра опять мы будем добрыми друзьями». Продолжили разговор бывшие приятели уже в передней, один на один. >>.
Есть и другая версия. И теперь мы обратимся к другому исследователю – Георгию Гулиа. Вот как он её излагает:
<< Лермонтов что-то сострил, по своему обыкновению. Нарисовал в альбоме две – три карикатуры на Мартынова, что был при бакенбардах, усах и кинжале. Молодые люди посмеялись. Девицы хихикнули. А Мартынов нахолился… Обиделся… Возможно, шутки были чуть позлее обычных… Думаю, что Белинский или тот же Лорер (декабрист, знакомый Лермонтова – В. К.) не обиделись бы. >>.
И снова обратимся к показаниям самого убийцы Лермонтова. Из его ответов суду:
« Я первый вызвал его. На другой день описанного мною происшествия Глебов и Васильчиков пришли ко мне и всеми силами старались меня уговорить, чтобы я взял назад свой вызов».
По утверждению Георгия Гулиа – «Мартынов упрямится. Полагает, что у Лермонтова нет и тени сожаления о случившемся.
А что делали в это время Столыпин Монго, Трубецкой, Васильчиков и Глебов? Есть свидетельство, что секунданты употребили все средства примирить поссорившихся. И Лермонтов был согласен. Однако Мартынов не соглашался…»
Назначили день дуэли – 15 июля. Причём Лермонтов не скрывал, что собирается стрелять в воздух – не хотел убить своего недавнего друга – Мартышку. А что было в душе Мартынова, как он собирается стреляться – будет бить наповал либо всё-таки помирится со своим соперником -- не знал никто. Есть такое выражение: «Чужая душа – потёмки». Так вот в данном случае потёмки – душа Мартынова, поскольку Лермонтов не скрывал своих намерений, а Мартынов – молчал. «Мартынова как-то всерьёз даже не воспринимали», -- пишет Владимир Бондаренко.
Если это действительно так – то напрасно не воспринимали всерьёз Мартышку, бывшего друга Великого Поэта!
А вот версия Бориса Лавренёва, как друзья пытались помирить Мартынова и Лермонтова.
Из драмы «Лермонтов»:
Глебов (Мартынову). Ну, рассуди здраво, Николай! Какой смысл затевать этакую кутерьму? Повздорили, и помиритесь. Не впервой!
Мартынов. Именно потому, что не впервой! Я не намерен ни часу более терпеть бесконечные насмешки и глупые выходки.
Глебов. Да не со зла же Мишка шутит. Сообрази, как ему живётся, -- без шутки пропадёшь. Да и что за беда в шутке? И Грибоедов сказал: «Смеяться вовсе не грешно над тем, что кажется смешно».
Мартынов. Я полагаю, что во мне ничего смешного нет. И выставлять себя перед обществом в смешном свете не позволю.
Глебов. Лезть на рожон из-за острого словца?.. Дурь! Наконец, подумай, с кем хочешь драться. Для нас он – друг, приятель, Маёшка, а для России поэт божьего дара. Или тебя пленяет репутация твоего однополчанина Дантеса?.. Плохая слава!
Мартынов. Он сам вынудил меня на вызов. Пусть извинится. Без этого речи нет о мире.
Глебов. Ты же знаешь, что это не дождёшься. Даже сказать ему нельзя –только пуще взъерепенится.
Мартынов. Тогда пусть решают пули!
Глебов. Это твоё последнее слово?
Мартынов. Да!.. И другого не будет (вытаскивает до половины кинжал из ножен, с силой вгоняет его обратно и уходит картинной походкой.)
Глебов. Постой!
Мартынов скрылся.
Фу – фу, чёрт!
Васильчиков. Вот видите! Все средства к примирению тщетны… По чести говоря, Мартынов прав, что Лермонтов навязал ему вызов. Михаил весь вечер бесился и привязывался ко всем. Кого угодно мог довести до кипения.
Друзья Лермонтова и Мартынова вообще всё хотели кончить шампанским – даже заказали, по-моему,ящик этого благородного напитка: думали – до выстрелов на поражение дело не дойдёт, на месте дуэли Лермонтов и Мартынов помирятся, и будет пир после примирения.
А что делает в это время Великий Поэт? Он, по-видимому, не придававший дуэли никакого значения, не сомневавшийся в благополучном её исходе – уехал в Железноводск.
И вот сейчас я считаю уместным рассказать о последней женщине в жизни Великого Русского Поэта. Когда-то мне казалось, что это – Мария Щербатова. Но, изучая книги выдающихся лермонтоведов, я выяснил (примерно в сентябре – октябре 2017 г.), что последней женщиной в жизни Лермонтова стала Екатерина Быховец, Его дальняя родственница. Познакомился Он с ней в 1837 г., по разным версиям, или в доме её тёти М. Е. Быховец (инициалы расшифровать не могу), или у общих родственников Крюковых (это версия Владимира Бондаренко); но сблизились Лермонтов и Екатерина уже на Кавказе, в 1841-м году, когда Великому Поэту оставалось жить совсем мало. По мнению самой Быховец, она напоминала Лермонтову Варвару Александровну Лопухину, в которую Он до сих пор был влюблён (несмотря на Любовь – Страсть к Щербатовой). Много лет спустя Екатерина Григорьевна Быховец (в замужестве Ивановская) писала: Он был страстно влюблён в В. А. Бахметеву… Я думаю, он и меня оттого любил, что находил в нас сходство, и об ней его любимый разговор был .» Он, когда жил в Пятигорске, незадолго до дуэли, написал стихотворение «Нет, не тебя так пылко я люблю…», которое было вроде бы обращено к Катеньке Быховец, но через неё Он обращается к Вареньке Лопухиной, хоть она здесь даже не названа; это – последнее стихотворение Поэта о любви. Я уже дал его во 2-й лекции, но тогда я не знал, к кому оно обращено, и кого Поэт имеет в виду, говоря – «Нет, не тебя так пылко я люблю,// Не для меня красы твоей блистанье:// Люблю в тебе я прошлое страданье // И молодость погибшую мою…» Полностью я его ещё раз приводить не буду, но, надеюсь, вам интересно было узнать такую вот подробность об этом – Последнем! – Любовном Соз – Дании нашего Гения!
Но вернёмся к Екатерине Быховец. – Утром в день дуэли она беседовала с Лермонтовым (причём о дуэли Катенька даже не догадывалась!), потом ездила с Поэтом и Его друзьями на пикник в Каррас (или Шотландку), где раньше Лермонтов бывал много раз. Они попрощались – сердечно – после обеда. Гораздо позже она напишет: << Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит: «Cousine (кузина – В. К.), душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни…» Я ещё над ним смеялась… >>.
____________________________
Последнее Стихо – Творение в жизни Лермонтова – «Пророк»: после него листы в книге Владимира Одоевсского остались незаполненными… Отталкивался Он, безусловно, от пушкинского «Пророка» 1826 года. Причём у Пушкина выражено идеалистическое отношение к предназначению Пророка, то замечательное, что он должен пробуждать в людях, не оставляя их равнодушными, тем более враждебно настроенными по отношению к нему.
<< И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей» >>, --
восклицает Пушкин.
Конечно, Лермонтов отталкивался от пушкинского «Пророка», но у Него куда более безысходно, чем у Пушкина. Пророк Лермонтова читает в сердцах людей плохое, порочное, хотя и пытается, подобно пушкинскому Пророку, провозглашать «любви и правды чистые ученья.» Но как реагируют на эти «прекрасные порывы» ближние Пророка? –Злобой и Ненавистью. Он, предназначенный судьбой явно для великого, становится нищим, презираемым и отвергаемым – ему не верят те, ради кого он и пытался провозглашать свои высокие истины.
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звёзды слушают меня,
Лучами радостно играя.
Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!
Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»
Но стихотворение Лермонтова – оно не продолжение пушкинского, не опровержение его. Вот что пишет об этом Ираклий Андроников:
<< Пушкин написал своё стихотворение в начале 1826 года. Он утверждает в нём великое значение поэзии и великую роль поэта. В своём стихотворении, написанном через пятнадцать лет, Лермонтов исходит из такого же понимания роли поэта – проповедника высоких идей – и рассказывает о тех гонениях, которым подвергается поэт, посмевший «глаголом жечь сердца людей», и выступать с критикой общественных порядков. >>. Поэтому – это уже моё мнение – стихотворение Лермонтова написано нарочито сниженно лексически по сравнению с пушкинским.
_______________________
Теперь – опять – о роковой дуэли. Очень важно, мне кажется, то, что для пустячной ссоры условия дуэли были слишком уж жестокие: стреляться до 3-х раз, и в случае, если дуэль окончится ничем – каждый имеет право вызвать другого ещё раз.
По тогдашнему дуэльному кодексу только оскорбление матери, сестры, любимой женщины, жены полагалось смывать кровью. Всё остальное не считалось тяжким оскорблением, и можно было простить. Тем более странно, что такая пустячная ссора привела к такой жестокой дуэли, и к убийству Великого Русского Поэта. По семейному преданию семьи Мартыновых – Поэт оскорбил одну из сестёр Мартынова – их было трое – все незамужние, и Николай – любящий брат! – защищал честь сестры. Лермонтов часто влюблялся, о чём мы много говорили – разговаривали об этом очень подробно, и порой действительно поступал с женщинами жестоко. Вот ведь какое хорошее оправдание убийства того, кто уже был Национальной Гордостью России!
Есть версия, что Николай Мартынов просто выполнял заказ на политическое убийство, потому и все участники дуэли получили символические наказания. Кроме, конечно, Лермонтова, получившего пожизненное заключение сами знаете где («Приют певца угрюм и тесен, // И на устах его печать», М. Лермонтов, из стихотворения «Смерть поэта»). Кстати, версию о политическом убийстве хорошо озвучил актёр и режиссёр Николай Бурляев –помните, я приводил его слова? Так же считают Эмма Герштейн, давно ушедший в мир иной историк литературы и современный лермонтовед Владимир Бондаренко. К слову – секунданты с обеих сторон были: Глебов – со стороны Лермонтова, и Васильчиков – секундант Мартынова. Здесь были также Столыпин Монго и С. Трубецкой.
Итак, началась дуэль. «По мнению Э. Г. Герштейн, -- пишет Бондаренко, -- когда перед дуэлью началась буря, Столыпин, Трубецкой и, может быть, Дорохов на какие-то минуты не успели подъехать к месту дуэли до её начала. Никто из них не думал, что дуэль начнут при грозе, не дождавшись их приезда. Мартынов настоял на своём, он желал уничтожить ненавистный ему символ таланта и вольномыслия.»
Но – отойдём немного назад: дуэль пока не началась. И вот ещё одна из многочисленных версий, как всё это было (т. е. дуэль – убийство):
<< И вот начался этот загадочный отсчёт дуэли, -- пишет Бондаренко: «Один… два… три…» Кто отсчитывает – неясно. Столыпин, Глебов… Но главное, никто и не стреляет. Пора заканчивать дуэль. Выстрела Мартынова не должно было быть: он не имел права стрелять. И тут Столыпин или Трубецкой, а может Глебов? – крикнул: «Стреляйте, или я развожу дуэль!» На что Лермонтов (по утверждению сына Васильчикова – наглая ложь! – полвека спустя родившаяся!) ответил: «Я в этого дурака стрелять не буду!» «Я вспылил, -- писал уже Мартынов. – Ни секундантами, ни дуэлью не шутят: и опустил курок» >>.
Надо сказать, что и родственники Мартынова, и недруги Великого Поэта уже после этого подлого Убийства поставили перед собой задачу очернить Лермонтова, сделать Его виноватым; а память Мартынова, наоборот, реабилитировать перед потомками. Но как тут реабилитируешь, когда очевидно: карлик убил Великана!
Сын Мартынова – Убийцы даже напечатал «Историю дуэли М. Ю. Л. с Н. С. М. (Михаила Юрьевича Лермонтова с Николаем Соломоновичем Мартыновым). Но что бы он ни написал в этой книжонке (я не читал её), никому никогда не отменить Непреложность: карлик убил Великана! – Есть Гений Русской Поэзии, которого мы чтим, любим, читаем, и есть Его убийца. Всё!
Но представим ненадолго: Лермонтов ещё жив, дуэль пока не свершилась, и недавние друзья, а ныне – враги – стоят друг против друга. И мне хотелось бы поразмышлять вот о чём. – Находясь близко друг от друга – даже рядом – разговаривая, завтракая – обедая – ужиная вместе, обмениваясь рукопожатиями, и т. д.,, и т. п. – они были жителями разных миров – существовали в разных измерениях. И видел ли кто-нибудь бездну, пролегающую между ними – стоящими рядом – общающимися до ссоры – дружелюбно, разве что самые зоркие очи видели эту бездну!
Когда Мартынов – друг вчерашний – обозлился на Великого Поэта (был ли политический заказ или нет – мы не знаем – это всего лишь версия), и вызвал Лермонтова на дуэль – напротив Поэта в последние минуты Его Земной Жизни стоял не человек: напротив была Адова Бездна – Огонь По – Лыхал и Черти Бес – Новались.
И потом, свершив это – главное Зло – Деяние в своей жизнёнке – этот Чёрт, наверное, не чувствовал себя Злодеем – Убийцей Гения! А церковь к этому Зло – Действу отнеслась слишком либерально – видимо, и деятели церкви русской не жаловали Поэта Великого – ну да это на их совести осталось – пятно несмываемое – не смогли достойно Убийцу наказать, так же как и царём и «право» судием нашим замечательным достойно наказан не был – как будто убийство на дуэли убийством не считается! Слишком многим насолил, что ли, Михаил Юрьевич, -- что так дружно Его ненавидели?
Вот он – приговор: 30 сентября Комиссия военного суда в Пятигорске огласила «сентенцию», в которой приговорила Н. С. Мартынова, М. П. Глебова и А. С. Васильчикова «За дуэль с поручиком Тенгинского пехотного полка Лермонтовым (на оной ныне убитым) к «лишению чинов и прав состояния».
Высочайшая конфирмация по военно – судному делу состоялась 3 января 1842 года. «Майора Мартынова посадить в крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию, а титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной им в сражении тяжёлой раны».
________________
Но, кроме России царя и царедворцев, а также церкви, была, (как и в случае с Пушкиным) и другая Россия: во-первых, друзья, во-вторых, Россия, представленная деятелями культуры, и – если более широко – Русским народом: был и Павел Гвоздёв, чьи стихи уже звучали и ещё прозвучат; Виссарион Григорьевич Белинский, Василий Андреевич Жуковский, Александр Иванович Тургенев, Карамзины, и многие другие, которые могли сказать: «н_а_ш Л_е_р_м_о_н_т_о_в». Павел Гвоздёв написал стихотворение, посвящённое дуэли и гибели Великого Поэта:
Машук и Бештау (в день 15 июля 1841 года).
Как старец маститый, исполнен раздумья,
Стоит остроглавый Бешто, --
Стоит он и мыслит: «Суров и угрюм я,
Но силен, могуч я зато!
Ударит ли гром вдруг и эхо ущелья
Насмешкой раздастся на злость,
И, верно, в тот день уж ко мне в новоселье
Земной не пожалует гость!..
И дик я, и наг я, и голый мой камень
Зелёным плющом не порос,
Но с грудью, открытой на холод и пламень,
Не дрогнув, глядит мой утёс.
Красуяся, брат мой гордится соседством,
К пятам он готов моим пасть
И рад поделиться богатым наследством,
Но где его сила и власть?..»
Умолкнул Бешто в ожиданье ответа
И видит Машука чело,
Как думой, туманом вдруг стало одето,
И чёрную тучу несло
По рёбрам зелёным роскошного ската.
И видит он дальше: Машук
Готовит к ответу ответ без возврата
Певца отторжённого звук.
Стеснилося сердце земного владыки,
Он выронил вздох громовой,
С ним выстрел раздался, раздались и клики,
И пал наш поэт молодой!..
Машук прояснялся луною полночи,
Печально горело чело,
И думы угрюмой сквозь влажные очи
Привет посылал он Бешто.
«О чём так задумчив, властитель твердыни,
Бездушных и каменных груд?
Мечтал ты родить во мне зависть гордыни,
Но в этом напрасен твой труд.!
Богат я одеждой роскошной природы,
Богат я и в недрах земли,
Струёю целебной текут мои воды
И пользу векам принесли.
Пред грудой камней твоих, грудой утробной,
Могу я гордиться опять, --
Мой камень бесценный, то камень надгробный,
Тот камень не в силах ты взять.
Прикован ко мне он со смерти поэта,
Как братский воспет наш союз,
И ты преклонился главою атлета
Пред прахом наперсника муз!»
Это стихотворение Павла Гвоздёва – первый отклик на гибель Лермонтова.
И снова возвращаюсь к роковой дуэли. Мартынов хладнокровно выстрелил в сердце своего, считавшегося близким, друга, что само по себе мерзко. Но он сделал нечто гораздо более не просто отвратительное, а – Страш -- Ное: этот молодой совсем ещё, не достигший 27-ми лет, человек, стоявший напротив Мартынова, и не ожидавший, что Его так – запросто – убъют («Пустое сердце бъётся ровно // В руке не дрогнул пистолет» Лермонтов, «Смерть поэта»), так вот – этот человек, убитый Мартыновым -- О – Лице – Творял собою Русскую Литературу. Мартынов выстрелил в Сердце Русской Литературы. Погибло то, что должно было Ро – Диться – Богатства Неисчислимые Колоссального Ума, Таланта и Великой Души и чему родиться было не суждено…
И вот Лермонтов, убитый, лежит, а над Пятигорском бушует гроза… Об этом – стихотворение Павла Антокольского «Гроза в Пятигорске»:
Гроза разразилась и с юноши мёртвого
Мгновенно сорвала косматую бурку.
Пока только дождь наступленье развёртывал,
А страшная весть понеслась к Петербургу.
Железные воды и кислые воды
Бурлили и били в источниках скал.
Ползли по дорогам коляски, подводы,
Арбы и лафеты. А юноша спал.
Он спал, ни стихов не читая, ни писем,
Не сын для отца и у века не пасынок,
И не был он сослан и не был зависим
От гор этих, молниями опоясанных.
Он парусом где-то белел одиноким,
Иль мчался по круче конём легконогим,
Иль, с барсом сцепившись, катился, визжа,
В туманную пропасть. А утром воскресным,
Гулял у чеченцев в аулах окрестных,
Менялся кинжалом с вождём мятежа.
Гроза разразилась. Остынув от зноя,
Машук и Бештау склонились над юношей,
Одели его ледяной сединою,
Машук и Бештау склонились над юношей,
Одели его ледяной сединою,
Дыханьем свободы на мёртвого дунувши.
«Спи, милый товарищ! Окончилось горе,,
Сто лет миновало, -- мы снега белей.
Но мы, старики, -- да и всё Пятигорье, --
Отпразднуем грозами твой юбилей;
И небо грозовым наполнится ропотом.
И гром – агитатор уснувших разбудит.
А время? А смерть? – Пропади они пропадом !
Их не было с нами. И нет. И не будет.»
6 августа 1841 г. в «Одесском вестнике» в статье А. С. Андреевского, присланной из Пятигорска первое в печати сообщение о смерти Лермонтова: «15-го июля, около 5-ти часов вечера, разразилась ужасная буря с молнией и громом: в это самое время, между горами Машуком и Бештау, скончался лечившийся в Пятигорске М. Ю. Лермонтов. С сокрушением смотрел я на привезённое сюда бездыханное тело поэта… Кто не читал его сочинений, проникнутых тем глубоким лирическим чувством, которое находит отголосок в душе каждого?..»
Горячей поклонницей лермонтовского Гения и одновременно близким другом Лермонтова была поэтесса Евдокия Ростопчина. В ноябре 1841 г. она написала маленькую поэму – отклик на гибель Поэта. Название --- «Пустой альбом», и посвящение – Софье Николаевне Карамзиной. Эпиграф – из стихотворения Лермонтова памяти Александра Одоевского:
«…С собой
В могилу он унёс летучий рой
Ещё незрелых, тёмных вдохновений,
Обманутых надежд и горьких сожалений.»
Среди листов, и белых, и порожних
Дарёного заветного альбома
Есть лист один – один лишь носит он
Среди пера, слова и начертанья
Знакомой мне и дружеской руки…
И дорог мне сей лист красноречивый,
М памятен, и свят его залог,
Его язык!!! Но где ж, но где ж она,
Та юная, та мощная рука,
Что лишь едва за полгода назад
Дарила мне с пожатьем задушевным
Пустой альбом… Что начертала в нём
Прощанья песнь, слитую воедино
С приветной песнию души поэта
Душе – сестре при первой встрече их?..
***
Увы!.. Увы!.. Та жаркая рука, --
Она в гробу!.. она навек остыла
Там, далеко, под небом беспощадным,
Где столько их увяло и легло,
Блестящих юношей, умов высоких,
Поэтов, на молву не посягавших,
Неведомых, знакомых лишь немногим!
Увы!.. Увы!.. Та юная душа, --
Она с землёй рассталась против воли
Она оторвана в пылу страстей,
Во всём её цветущем вдохновеньи,
От жизни, милой ей, от томных песней,
И от друзей, к кому всегда, везде
Влекло её желанье и стремленье!..
***
Да! Он погиб, -- поэт – надёжа наш,
Единый луч на небосклоне русском,
Единая отрадная заря
Меж редкими, закатными звездами,
Меж тех светил, что на конец пути
Сияют нам в просоньи утомлённом,
Едва горя и скупо грея нас
Поэзии огнём животворящим…
Да! Он погиб, и кто нам заменит,
К;то нам отдаст его из современных,
Из сверстников?.. В чьих песнях мы найдём
Отваги жар, и мысли сильной блеск,
И вопль болезненный, звучащий глухо
Под праздничным, восторженным напевом.
Как тайный стон измученного сердца,
Как вечная невольная молитва,
След детских лет, священный отголосок
Другой мольбы, всечасно вопиющей
То над его сиротской колыбелью,
То над его воинским изголовьем…
Ах! та мольба, она ещё теперь
Над раннею и дальнею могилой
Немолчные поминки совершает!..*
*Бабушка поэта, воспитавшая его и служившая ему матерью. – Примеч. Е. П. Ростопчиной.
***
О жаль Его!!. О! трижды жаль Его, --
Как юношу, как друга, как поэта!!!
Как юношу: он мало, скоро жил,
И не насытился дарами жизни;
И всё рвался вперёд, всё ждал, искал,
Всё спрашивал загадки вечной слова
О счастии земном, о цели сердца,
Столь полного восторга и огня,
Но не ему загадка объяснится…
И может быть, в последний смертный час
Смущённый дух, взволнованная грудь
Снедающим горели любопытством?..
***
Как друга жаль Его!! Он нас любил
Ребячески, невольно, без расчёта,
Влекомый к нам сочувствием глубоким,
Доверием прямым и простодушным.
Среди толпы, на балах и в гостиных,
Он понимал отрады просвещенья,,
Столичный шум, и чары красоты…
Вниманием прелестных женских глаз,
Улыбкою блестящих фей довольный
И славою младою упоён, --
Он свет любил – и сознавался в том,
Но лишь для нас, лишь в тесном круге нашем
Самим собой, весёлым, остроумным,
Мечтательным и искренним он был.
Лишь нам одним он речью, чувства полной,
Передавал всю бешеную повесть
Младых годов, ряд пёстрых приключений
Бывалых дней и зреющие думы
Текущия поры… Но лишь меж нас, --
На ужинах заветных, при заре
(В приюте том где лишь н_е_м_н_о_г_и_м рад
Разборчиво – приветливый хозяин), --
Он отдыхал в беседе не притворной,
Он находил свободу и простор,
И кров как будто свой, и быт семейный…
О! живо помню я тот грустный вечер,
Когда его мы вместе провожали,
Когда ему желали дружно мы
Счастливый путь, счастливейший возврат:
Как он тогда предчувствием невольным
Нас испугал! Как нехотя, как скорбно
Прощался он!.. Как верно сердце в нём
Недоброе, тоскуя, предвещало!
***
И жаль его, как соловья весною,
Когда стрелок нещадною рукою
Певца любви рассеянно сразит!..
Как путнику жаль песни недопетой,
Подслушанной украдкой под окном
Красавицы!.. Как в детские года
Нам было жаль вечернего рассказа,
Несконченного нам неумолимой,
Полсонной нянею!.. Как жаль бывает
В семнадцать лет дрожащей внучке Евы,
Когда из рук её поспешно вырвет
Мать строгая письмо с признаньем робким
Поклонника, неведомого ей!..
Так жаль :Его! – так жаль его творений,
Неполных, прерванных, его мечты,
Погасшей, с ним, и дум и снов его,
Не вылитых в могущественный стих,
Иль в сладкозвучный гимн, в живое слово
Правдивого навек негодованья!..
Он не успел для юного чела
Собрать, доплесть, скрепить венец лавровый, --
И сей венец… Увы!.. полуготовый
Упал на гроб!!. О! жаль , о! жаль певца.
Ростопчина пишет в частности о трагическом предчувствии,, которое было у Лермонтова перед Его последней ссылкой на Кавказ. Мы много раз уже говорили об этом – практически весь последний год Поэта преследовало пред – чувствие близкой смерти. Оно выразилось в одном из последних стихотворений (из альбома Владимира Одоевского) – «Сон». Несколько строк из него я цитировал. Вот оно полностью:
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая ещё дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их жёлтые вершины
И жгло меня –но спал я мёртвым сном.
И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жён, увенчанных цветами,
Шёл разговор весёлый обо мне.
Но, в разговор весёлый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа её младая
Бог знает чем была погружена;
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди, дымясь, чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струёй.
(обычный промежуток)
Что Лермонтов напророчил себе в стихах, то, в общем-то, и сбылось.
За несколько месяцев до произведения Евдокии Ростопчиной на гибель Лермонтова, 30 августа вышли в свет «Отечественные записки», т. XVIII кн. 9, где помещена статья В. Г. Белинского «Герой нашего времени». В ней есть такие, полные горечи, слова:
<< …мы встречаем новое издание «Героя нашего времени» горькими слезами о невозвратимой утрате, которую понесла осиротелая русская литература в лице Лермонтова!.. Этой жизни суждено было проблеснуть блестящим метеором, оставить после себя длинную струю света и благоухания и – исчезнуть во всей красе своей…>>.
Да, вся неофициозная Россия оплакивала своего Гения. Но самым тяжким ударом гибель Лермонтова была для Его бабушки – Елизаветы Алексеевны Арсеньевой: она так плакала по Мишеньке, что ослепла. Замечательно это показано у К. Паустовского в пьесе «Поручик Лермонтов»:
Комната Лермонтова в доме у бабушки Арсеньевой в Петербурге. Осень. За окнами низкие рваные тучи, буря, ненастье. Арсеньева сидит в кресле, прижав платок к глазам.
Входит Дашенька. Она в чёрном платье.
Дашенька. Графиня Мусина – Пушкина.
Арсеньева (шёпотом). Проси!
Далёкий пушечный удар.
Дашенька. С ночи крепость стреляет. Как бы не было наводнения, матушка – барыня.
Арсеньева (повторяет шёпотом). Проси.
Дашенька пропускает в комнату Мусину – Пушкину. Мусина – Пушкина в глубоком трауре, и от этого лицо её кажется очень бледным. В руках у Мусиной – Пушкиной журнал..
Ну что вы, что, милая моя?
Мусина – Пушкина (глухо). Нет, ничего… (Выпрямляется.) На улице буря, дождь, Нева уже поднялась вровень с мостовыми. (Замолкает.) Ничего… Я принесла вам статью знаменитого нашего критика Белинского о Михаиле Юрьевиче. Быть может, она послужит вам хотя бы слабым утешением.
Арсеньева. Где мои очки? (отнимает от глаз платок.) Что-то в глазах у меня тёмная вода. Нынче с утра я уже ничего не вижу (Шарит рукой по столику около кресла, опрокидывает стакан с водой и флаконы и растерянно бормочет.) Что-то я ничего не вижу, родная моя?.. Жжение в глазах страшное. Неужто я слепну?
Мусина – Пушкина. Что вы, Елизавета Алексеевна! (Наклоняется, заглядывает в глаза Арсеньевой, вскрикивает и отшатывается.)
Арсеньева (испуганно). Что? Что?..
Мусина – Пушкина (становится на колени около кресла, сжимает ладонями лицо Арсеньевой и с отчаянием смотрит в её глаза). Вы себе слезами сожгли глаза, Елизавета Алексеевна. Что же это, господи!
Арсеньева (шарит по столу рукой), Не нужны мне глаза… Убили Мишеньку, и не на кого мне глядеть. Никто мне теперь не надобен. Прочтите мне, прочтите, что о Мишеньке пишут.
Мусина – Пушкинв (с трудом читает). << Давно ли приветствовали мы первое издание «Героя нашего времени.» и, полные гордых, величавых и сладостных надежд, указывали русской публике на Лермонтова как на великого поэта в будущем, смотрели на него как на преемника Пушкина в настоящем. В сознании великой утраты, в полноте одного грустного чувства, отравляющего сердце…»
Арсеньева закрывает платком глаза, плачет и машет рукой, чтобы Мусина – Пушкина перестала читать. Мусина – Пушкина кладёт журнал на столик около Арсеньевой, подходит к окну и прижимается лбом к холодному стеклу.
По улице идут войска. Уныло гремит барабан. В окно видно, как равномерно качаются штыки.
Арсеньева нащупывает журнал на столе и гладит его дрожащей старческой рукой.
(Говорит с тоской.) Одни штыки, штыки, штыки…
Шум бури усиливается и постепенно переходит в заглушённые звуки торжественной и печальной симфонии.
Так заканчивается основная часть пьесы Константина Паустовского: по Паустовскому – даже природа оплакивает Великого Поэта. Но прежде всего, повторяю, -- Его оплакивает та Россия, которую Он Любил, и которая Его Любила.
И, в противовес такой Любви неофициозной России, на фоне подлинной Скорби – сухой казённый циркуляр в конце пьесы «Поручик Лермонтов»:
«Августа 12 дня 1841 года
По пехоте:
Умерший Тенгинского пехотного полка
поручик Лермонтов
исключается из списков».
Отпевал Великого Поэта протоиерей Александровский. Сначала предложили священнику Эрастову; но он гневно отказался (так не любил Лермонтова). Вот как об этом пишет Георгий Гулиа:
<< Священник Эрастов был весьма определённого мнения о Лермонтове. Тот самый Эрастов ,который отказался отпевать мёртвого поэта. Тот самый Эрастов, который донёс на протоиерея Александровского. А донёс потому, что протоиерей проводил тело поэта до могилы.
И этот священник был, разумеется, не один. У него имелись единомышленники не только здесь, в Пятигорске, но и там, в Петербурге. На самом верху.
Эрастов рассказывал Э. Ганейзеру: «От него в Пятигорске никому прохода не было. Каверзник был, всем досаждал. Эка штука! Всяк себя поэтом назовёт, чтобы другим неприятности наносить!.. Видел, как его везли возле окон моих. Арба короткая. Ноги вперёд висят, голова сзади болтается. Никто ему не сочувствовал.»
А разве пророк может рассчитывать на сочувствие людей, подобных Эрастову и Чиляеву? – с горечью восклицает Георгий Гулиа. – Разве пророк не всё предвидит? Не он ли писал о судьбе пророка? «Смотрите ж, дети, на него: как он угрюм, и худ, и бледен! Смотрите, как он наг и беден, как презирают все его!»
И, кажется, это были последние слова поэта – пророка, сказанные им стихами на кавказской земле. >>.
Но вернёмся к поганым, по другому и не скажешь, воспоминаниям священника Эрастова. Это Лермонтову-то никто не сочувствовал? – Я уже много цитировал и свидетельств по горячим следам, и воспоминаний, в которых выражены чувства, противоположные эрастовским (и Андреевского, и Белинского, и многих других). А вот каким было погребение на пятигорском кладбище: «Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы, а слёзы сопровождающих выразили потерю общую, незаменимую.»
А что стоят поэтические отклики, полные глубокого сочувствия и горячей любви к погибшему поэту – недавно прозвучавшие стихи Павла Гвоздёва и Евдокии Ростопчиной!
Вот тебе и никто не сочувствовал! Врёте вы, господин Эрастов, ненависьть в вас клокочет, потому и видите это как в кривом зеркале! Так и хочется сказать словами булгаковского героя: «Гражданин соврамши!»
В апреле 1842 г. по просьбе Елизаветы Алексеевны Арсеньевой гроб с телом Лермонтова был привезён из Пятигорска в Тарханы; через 2 дня прах Великого Поэта погребён в фамильном склепе в Тарханах.
Бабушка Лермонтова недолго прожила после этого: в 1844 г. она ушла в мирр иной: без Мишеньки ей на этой земле нечего было делать: она им жила, им дышала. На три года пережила своего Мишеньку…
___________________
Убийство Михаила Юрьевича Лермонтова – животрепещущая тема. Константин Симонов писал в начале 1970-х г. г.: «В смерти Лермонтова меня больше всего поражает то, что мы ещё и сейчас, через 130 лет после неё ( а теперь уже 185 лет – В. К.) никак не можем с ней примириться». И как много людей и ныне не прочь поквитаться с убийцами и Пушкина, и Лермонтова, понимая, что это невозможно; но такое желание есть у многих. Современный ленинградский поэт Михаил Дудин (1916 – 1994 г. г.) написал такое стихотворение (спустя 100 лет после убийства Лермонтова):
Сначала только я заметил,
Потом запомнил наизусть
Ту грусть, которой воздух светел,
Тот смех, в котором веет грусть.
Я уходил лиловой ранью
Туда, где светлое темно.
Я мерил море под Таманью
И пил абхасское вино.
И демон, яростен и чёрен,
Со мной беседовал в тиши.
И грустный, как всегда, Печорин
За чем-то призрачным спешил.
Но сердце стягивает мука.
Я проглядел, как стынет свет.
Я не успел отбросить руку
И воронёный пистолет.
Я вспомню это и застыну
У гор и солнца на виду.
«Ты жив ещё, подлец Мартынов,
Вставай к барьеру! Я иду!»
А представьте себе такую ситуацию: не Мартынов убил Лермонтова, а Лермонтов Мартынова? Возможно ли такое? Думаю, что нет. Напомню вам: для Пушкина дуэль с Дантесом была уже 22-й, и во всех этих дуэлях был убит т_о_л_ь_к_о о_д_и_н ч_е_л_о_в_е_к – сам Александр Сергеевич: т. е. Он н_и_к_о_г_д_а н_и_к_о_г_о н_е у_б_и_л! Думаю, что и Лермонтов не мог убить Николая Мартынова, Мартышку, а если бы мог – Он не был бы Лермонтовым! Смеяться, потешаться над ним – конечно, но – у – бить!.. Поэты не убивают своих сородичей по человеческому роду: Поэтов – убивают, а Они – ни – ког – да!!.. Представьте себе на секунду другой исход дуэли: Лермонтов убил Мартышку, этого смешного, нелепого, ограниченного, надутого индюшьей спесью Мартышку. И на Великом нашем Поэте горело бы клеймо «убийца». Конечно, не национального гения, но всё-таки – человека! Поэт может подставить себя под чью-то пулю, но хладнокровно убить Он не способен! – Убили Пушкина, Лермонтова, Грбоедова, уже в XX веке – Илью Чавчавадзе, Дмитрия Кедрина, Николая Рубцова… Этот список можно продолжить. Кого они убили? Да никого – ибо не могли.
Возникают такой вопрос: а насколько случайна была дуэль Лермонтова и Мартынова? То что это могло быть заказное убийства – мы оставим в стороне – это не более как версия. Дело в том, что Михаил Юрьевич Лермонтов (об этом много раз уже говорилось) был Одинок куда более безысходно, куда более безвыходно, чем Пушкин. Из Т_а_к_о_г_о О_д_и_н_о_ч_е_с_т_в_а – Вы -- Ход только в Смерть… Не случайно в последние месяцы Его жизни лицо Поэта было как бы маской Смерти, и это пугало очень многих, общавшихся с Ним, даже отталкивало от Него: на лице нашего Гения было словно написано то, что случится о_ч_е_н_ь с_к_о_р_о…
А ведь Мартынов прожил немаленькую по тем временам жизнь – 60 лет. И наказан за убийство Национального Гения чисто символически, чего я уже касался – раньше. Сначала, после 3-х месяцев гауптвахты, он был подвергнут епитимьи (церковное покаяние) 15 лет, после просьб убийцы о «смягчении» наказания (не постыдился!) в 1843 г. святейший Синод сократил срок наказания до 5 лет, а в 1846-м был и вовсе освобождён от эпитимии. В последние годы жизни писал воспоминания, в которых пытался оправдать себя… Имел семью, не знаю, сколько у него было детей, но про сына мне точно известно (его «Историю дуэли…» я упоминал)
Рассказывают, что взрослая дочь Дантеса бросила ему в лицо – «Убийца Пушкина!» Не знаю – бросал ли кто-нибудь Мартынову в лицо такие же – тяжёлые, как пощёчина – слова, но даже если и нет на нём на все грядущие времена – сколько их ещё будет – клеймо «Убийца Лермонтова!»
_____________
Слишком уж много мы уделили внимания этому нехристю – Николаю Мартынову. Давайте поговорим снова о Лермонтове. – Интересная тема – каким Великий Поэт мог стать, доживи Он до глубокой старости, к каким идеям мог придти, какие книги мог написать… Об этом очень интересно размышляет Даниил Андреев – поэт, философ, духовидец уже XX века (1906 – 1958 г. г.) – в философском трактате «Роза мира»:
<< Лермонтов был не «художественный гений вообще», и не только вестник, -- он был русским художественным гением и русским вестником, и в качестве таковых он не мог удовлетвориться формулой «слова поэта суть дела его». Вся жизнь Михаила Юрьевича была, в сущности, мучительными поисками, к чему приложить разрывающую его силу. Университет, конечно, оказался тесен. Богемная жизнь литераторов – профессионалов того времени была безнадёжно мелка. Представить себе Лермонтова замкнувшимся в семейном кругу, в личном благополучии, не может, я думаю, самая благонамеренная фантазия. Военная эпопея Кавказа увлекла было его своей романтической стороной, обогатила массой впечатлений, но после «Валерика» не приходится сомневаться, что и военная деятельность осознана им как нечто, в корне чуждое тому, что он должен совершить в жизни. Но что же? Какой жизненный подвиг мог найти для себя человек такого размаха, такого круга идей, если бы его жизнь продлилась ещё на 40 или 50 лет? Представить Лермонтова примкнувшего к революционному движению шестидесятых и семидесятых годов так же невозможно, как вообразить Толстого в преклонных годах участвующего в террористической организации или Достоевского – вступившим в социал – демократическую партию. Поэтическое уединение в Тарханах? Но этого ли требовали его богатырские силы? Монастырь, скит? Действительно: ноша затвора была бы по плечу этому духовному атлету, на этом пути сила его могла бы найти для себя точку приложения. Но православное иночество несовместимо с художественным творчеством того типа, тех форм, которые оно приобрело в наши поздние времена, а от этого творчества Лермонтов, по-видимому, не отрёкся бы никогда. Возможно, что этот титан так и не разрешил бы заданную ему задачу: слить художественное творчество с духовным деланием и подвигом жизни, превратиться из вестника в п_р_о_р_о_к_а. Но мне лично кажется более вероятным другое: если бы не разразилась пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось бы зрителем такого – непредставимого для нас и неповторимого ни для кого – жизненного пути, который привёл Лермонтова – старца к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно, где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и просветлённое величие таковы, что всё человечество взирает на этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и трепетом радости.
В каких созданиях художественного слова нашёл бы своё выражение жизненный и духовный опыт? Лермонтов, как известно, замышлял роман – трилогию, первая часть которой должна была протекать в годы Пугачёвского бунта, вторая – в эпоху декабристов, а третья – в сороковых годах. Но эту трилогию он завершил бы, вероятно, к сорокалетнему возрасту. А дальше?.. Появился ли бы цикл «романов идей»? Или эпопея – мистерия типа «Фауста»? Или возник бы новый, невиданный жанр?.. >>.
________________________
Свидетельство о публикации №126111605324