М. Лермонтов. 10-я лекция

                10-я лекция.

                В январе 1840-го года Михаил Юрьевич Лермонтов пишет и печатает в «Литературной газете» стихотворение «И скучно и грустно», одно из самых, я считаю, -- Великих и Печальных своих Стихо – Творений:

И скучно и грустно, и некому руку подать
                В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
                А годы проходят – всё лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
                А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
                И радость, и муки, и всё так ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
                Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, --
                Такая пустая и глупая шутка…

                Чтобы написать   Т_а_к_о_е – надопрожить не 26 – 27 лет, не 50, не 100 даже, это Сотни, может быть – Тысячи Лет – Одиночества – Страданий – Мучительности – Безвыходности, -- обыкновенные люди заходят в обычные, видные каждому – двери, а Гению нужна Дверь Особая – Духовные – не глаза – Очи – Её видят; но вот Ты Во – Шёл туда, а выйти обратно – в мир простых дверей и элементарных понятий, где истина простого сапога ценится больше Истин Ду – Хов – Ных – удастся ли выйти назад? Допустим  -- удалось (удаётся иногда), но чувствуешь Себя  з_д_е_с_ь  Чужим, Ино  -- планетянин чувствовал бы себя так на чужой планете; так вот – Тысячи Лет Одиночества и Жесточайших Разочарований, и – Понимание Того, чего обычный человек не поймёт и за 500 лет; проживи он Мафусаилов век, но если не наделён Душевно – Духовно зрением – всё равно останешься кротом; 900 лет крота, это – 900 лет крота, и – не более того; а 20,  или 10, или 5 лет, хотя бы – Один Год гения… сами понимаете: Не – Со – Из – Ме – Ри – Мо!..
                Посмотрите вокруг: видите? – вокруг Обресковы и Бахметевы – засилье их – не продохнуть (хотя и не только они, конечно – много других, и – Слава Богу!). А Наташи Ивановы и Вареньки Лопухины, коих тоже немало, выходят замуж за Обресковых и Бахметевых; А Лермонтовы часто Одиноки – одна моя хорошая знакомая сказала – верные слова, по-моему!  -- с_ т_е_м_и  удобней (т. е. с обывателями!).

                А в ночь с 12 на 13 июля 2017-го года – мне При – Снился Он – Мой Лермонтов: Лермонтов, и – Осень; это было как картина: Михаил Юрьевич --  в середине, а по краям – Осеннее обрамление – что-то Грустное – Элегичное – Щемящее…

«И скучно и грустно, и некому руку подать // В минуту душевной невзгоды… // Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?.. // А годы проходят – всё лучшие годы!»

                Осенний Лермонтов подаёт мне руку, и Он, столько раз в своей жизни отчаивавшийся, просит меня не отчаиваться: «Всё будет хорошо!» -- говорит Он мне, и – улыбается.

                ____________________________________

                Началом 1840-го года многие нынешние исследователи датируют и поэму Лермонтова «Сказка для детей» (поэма незаконченная и малоизвестная – по крайней мере широкому читателю). Тем не менее именно про это произведение Гениального Лермонтова В. Г. Белинский сказал, что оно – «лучшее, самое зрелое из всех его произведений». Такая оценка мне показалась сперва преувеличенной, но потом я, вчитавшись в некоторые строфы «Сказки…», подумал: Лермонтов в этом, не ставшим широко известным, к тому же неоконченном, произведении (Андроников считает, что << фрагментарность поэмы определяется самим жанром «сказки для детей» >>), так вот, Лермонтов здесь – Великий Поэт – Философ (каковым Он вообще-то был давно – начиная с ранних произведений, но «Сказка…» -- одно из самых Глубоких Его Соз – Даний), и Белинский, который  редко когда ошибался в своих оценках, в очередной раз оказался прав. Великое Произведение не стало известным потому что мы любим привычное, известное нам со школьных лет, когда нам вдалбливали в головы, что Лермонтов, это – «Мцыри», «Демон», «Маскарад», «Герой нашего времени», «Смерть поэта», «Бородино», ну может быть ещё «Белеет парус одинокий» -- вот основные произведения, которые ассоциируются с Его именем. А Творение, написанное на уровне Лучших Поэтов – Философов, оказывается на периферии нашего внимания (а то и вовсе  в_н_е  его).
                Теперь – о самой Поэме. – Кто главный герой Её?  До восьмой строфы это – сам Автор. Но есть и другой, известный в мировой литературе, герой. Про него Поэт говорит, с 3-й строфы начиная:

«Герой известен, и не нов предмет;
Тем лучше: устарело всё, что ново!
Кипя огнём и силой юных лет,
Я прежде пел про демона иного:
То был безумный, страстный, детский бред.
Бог знает где заветная тетрадка?
Касается ль душистая перчатка
Её листов – и слышно: c’est  joli*?
Иль мышь над ней старается в пыли?..
Но этот чёрт совсем иного сорта –
Аристократ и не похож на чёрта».

          
          *Прелестно?.. (франц.)

                В этой строфе Поэт пишет про героя своей Великой Поэмы «Демон», и уже сейчас противопоставляет ему ещё не названного героя «Сказки для детей». Читаем дальше:

«Перенестись теперь прошу сейчас
За мною в спальню: розовые шторы
Опущены – с трудом лишь может глаз
Следить ковра восточные узоры.
Приятный трепет вдруг объемлет вас,
И, девственным дыханьем напоённый,
Огнём в лицо вам пышет воздух сонный;
Вот ручка, вот плечо, и возле них
На кисее подушек кружевных
Рисуется младой, но строгий профиль…
И на него взирает Мефистофель».

                Ага, вот герой поэмы и назван: это – Мефистофель, известный нам прежде всего по трагедии Гёте «Фауст». Но – дальше – дальше –

«То был ли сам великий Сатана,
Иль мелкий бес из самых нечиновных,
Которых дружба людям так нужна
Для тайных дел, семейных и любовных?
Не знаю! Если б им была дана
Земная форма, по рогам и платью
Я мог бы сволочь различить со знатью;
Но дух – известно, что такое дух:
Жизнь, сила, чувство, зренье, голос, слух
И мысль – без тела – часто в видах разных;
(Бесов вообще рисуют безобразных).»

                Дальше Лермонтов намекает – заметьте – пока только намекает! – на то, что Его новый Герой – Мефистофель – отличается от созданного им ранее Демона, и что «Демон» -- это уже пройденный этап:

   «Но я не так всегда воображал
Врага святых и чистых побуждений.
Мой юный ум, бывало, возмущал
Могучий образ; меж иных видений
Как царь, немой и гордый, он сиял
Такой волшебно сладкой красотою,
Что было страшно… И душа тоскою
Сжималася – и этот дикий бред
Преследовал мой разум много лет.
Но я,  расставшись с прочими  мечтами,
И от него отделался – стихами!»

                С 8-й строфы лермонтовская  поэма -- это уже монолог Мефистофеля, обращённый к спящей красавице; и здесь мы сами видим, чем отличается нынешний герой – Мефистофель, от прежнего – великого образа, но уже принадлежащего прошлому:

«Не знаешь ты, кто я, но уж давно
Читаю я в душе твоей, незримо,
Неслышно;  говорю  с тобою – но
Слова мои как тень проходят мимо
Ребяческого сердца – и оно
Дивится им спокойно и в молчанье.
Пускай. Зачем тебе моё названье?
Ты с ужасом отвергнула б мою
Безумную любовь – но я люблю
По-своему… Терпеть и ждать могу я,
Не надо мне ни ласк, ни поцелуя.

                9.

Когда ты спишь, о ангел мой земной,
И шибко бъётся девственною кровью
Младая грудь пред грёзою ночной,
Знай, это я, склонившись к изголовью,
Любуюся – и говорю с тобой.
И в тишине, наставник твой случайный,
Чудесные рассказываю тайны…
А много было взору моему
Доступно и понятно, потому
Что узами земными я не связан,
И вечностью и знанием наказан…»

                Видите, что происходит? – При, в общем-то, одной и той же бесовской природе лермонтовского Демона и Его же Мефистофеля, они, конечно, разные; в чём главное, на мой взгляд, отличие: поэме «Демон» (и самому образу) присуща экстазность – бурность молодого Поэта (хоть Он и писал свою Великую Поэму много лет, сделав огромное количество вариантов); в «Сказке для детей» Лермонтов уже умудрённый, гораздо больше понимающий, и место экстазности здесь заступает какая-то неторопливость, что ли – спокойный взгляд философа:

«…я кругом глубокий кинул взгляд
И увидал с невольною отрадой
Преступный сон под сению палат,
Корыстный труд пред тощею лампадой,
И страшных тайн везде печальный ряд;
Я стал ловить блуждающие звуки,
Весёлый крик – и крик последней муки:
То ликовал и мучился порок!
В молитвах я подслушивал упрёк,
В бреду любви – бесстыдное желанье!
Везде обман, безумство иль страданье», --

                так говорит Мефистофель в Поэме «Сказка для детей» Мне кажется (не знаю, может быть, я ошибаюсь, но это всего лишь моё мнение) – лермонтовский Мефистофель – это Его же Демон, но без бунтарства Демона; Он не бунтует, ибо разве бунтуют философы?
                Кстати, я уже цитировал высказывание Белинского о «Сказке для детей». Хочу привести высказывание о «Сказке…» ещё одного выдающегося человека, современника Лермонтова и Белинского, поэта и публициста Николая Платоновича Огарёва:  «Это просто роскошь… Может быть – самая лучшая пьеса (т. е. поэма – В. К.) Лермонтова».
                Лермонтов как Соз – Датель «Сказки для детей» испытал влияние Мильтона, Байрона, Мура, Альфреда де Виньи, Пушкина, уже называвшегося И. – В. Гёте…
                В свою очередь, Поэма Михаила Юрьевича Лермонтова оказала влияние на Ивана Сергеевича Тургенева (как на поэта, автора поэм «Параша» и «Андрей»); на Николая Алексеевича Некрасова; на Фёдора Михайловича Достоевского…

                ________________________________

                18 февраля 1840 г. состоялась 1-я дуэль Лермонтова – с Эрнестом де Барантом, сыном французского посла в Петербурге (об этой дуэли я уже упоминал – в одной из предыдущих лекций). Недалёкий, самовлюблённый молодой человек – вот каков мсье Эрнест. «Салонный Хлестаков» -- так назвал Эрнеста де Баранта Белинский. Поссорились они 16 февраля на балу у графини Лаваль. Молодому французу показалось, что русский Поэт бросает на него неодобрительные взгляды, и расценил этокак негативное отношение Лермонтова к французской нации (ведь недавний убийца Пушкина Дантес – француз!). Де Барант нашёл к чему придраться, и конфликт, в котором вины русского Поэта не было – закончился дуэлью: спустя 2 дня за Чёрной речкой на Парголовской дороге состоялся поединок. Дуэль сначала должна была
 происходить на шпагах, до первой крови, а потом – на пистолетах. Сражаясь на шпагах, Лермонтов получил небольшую рану, при этом конец Его шпаги был сломан, и дуэлянты взялись за пистолеты; по правилам дуэли их поставили на 20 шагов, стреляться они должны были вместе: по счёту раз – приготовиться, два – целиться, и три – выстрелить. Француз промахнулся, а Лермонтов выстрелил в сторону. Не стрелять по правилам Он не мог, а за выстрел вверх Его могли бы посчитать трусом. На этом дуэль завершилась.

                Уже в наше время (в 1965 г.) замечательный русский поэт Николай Рубцов написал стихотворение о 1-й дуэли Лермонтова:

Напрасно
                дуло пистолета
Враждебно целилось в него:
Лицо великого поэта
Не выражало ничего!
Уже давно,
                как в божью милость,
Он молча верил
В смертный рок,
И сердце Лермонтова билось,
Как в дни обыденных тревог.
Когда же выстрел грянул мимо,
(Наверно, враг
Не спал всю ночь!),
Поэт зевнул невозмутимо
И пистолет отбросил прочь…

                Когда петербургское общество узнало о дуэли – оно встало на сторону Лермонтова. Впрочем, и военно-судебная комиссия установила тот факт, что Лермонтов «вышел на дуэль не по одному личному неудовольствию, но более из желания поддержать честь русского офицера».
                10 марта Поэта арестовали и посадили на гауптвахту. Было заведено дело «о поручике лейб – гвардии гусарского полка Лермонтове, преданном военному суду за произведённую  им с французским подданным Барантом дуэль и необъявление о том  в своё время начальству» (дуэли были строжайше запрещены в России Николаем I).
                Конечно, формальный повод для дуэли был, но надо учитывать и несносный характер нашего Любимого Поэта. «По нашему современному определению, -- пишет Опочинина, -- его можнно было назвать хулиганом чистейшего типа. Выходки совершенно невозможные и нетерпимые, бретёрство самого низшего разбора, нечистоплотная  бесцеремонность в обращении с женщинами как-то странно уживалась в нём с подвигами высокого благородства, верностью дружбе…  По словам [Павла Петровича] Вяземского, характер поэта был крайне неровный и настроение часто и резко менялось: от неудержимой весёлости он переходил к мрачной задумчивости и угрюмо сидел молча, еле отвечая на вопросы. И в такие минуты он бывал небезопасен (бретёрство – агрессивное поведение человека, ищущего повод для дуэли или скандала. Таков, по мнению Опочининой, Лермонтов).

                ______________________________

                После дуэли с де Барантом Лермонтова лишили чинов, дворянского достоинства и прав состояния и разжаловали в рядовые. Но даже царю Николаю I это показалось чрезмерным: по высочайшему повелению Поэта перевели в армейский Тенгинский полк, стоявший на Кавказе: 2-я ссылка Лермонтова на Кавказ…
                «На Кавказе, -- пишет Евдокия Ростопчина, -- юношеская весёлость уступила место у Лермонтова припадкам чёрной меланхолии (сильнейшая депрессия – В. К.), которая глубоко проникла в его мысли и наложила особый отпечаток на его поэтические произведения».
                Но ещё до 2-й ссылки Поэта на Кавказ, «Елизавета Алексеевна  стала собираться в Тарханы, -- пишет Афанасьев, -- чтобы там ожидать возвращения внука с Кавказа. Все родственники были очень недовольны Лермонтовым.  <…> Никто из них не обратил внимания ни на его стихи  в журналах, ни на только что вышедшую книгу (имеется в виду  роман «Герой нашего времени» -- В. К.). Ему стало особенно холодно и одиноко… Отъезд его казался ему чудом, даром судьбы. В Москву… на Кавказ… И в то же время так жаль было несбывшейся мечты – выйти в отставку, писать и печататься, издавать свой журнал. В каждом номере помещать своё… <…> Никогда ещё не были у него так натянуты нервы. 3 мая, в пятницу, он уезжал. Распрощавшись с бабушкой, оставив её в полуобморочном состоянии,  он поехал к Карамзиным и пробыл у них около часа. Софья Николаевна еле сдерживала слёзы. И сам он, в мрачном молчании стоя у окна, чувствовал , как его глаза наполняются жаркой влагой. Его просили почитать стихи, и он, глядя на облака, проплывающие над Летним садом, прочитал «Тучи».

Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.

Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?

Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.

                Простившись с Карамзиными, Лермонтов едет в почтовой тройке на Кавказ.
                Долгий путь от берегов Невы довольно утомил Поэта. Лермонтов решил сделать остановку в Новочеркасске, куда прибыл в первых числах июня 1840 –го года, погостить у своего тёзки генерала Михаила Григорьевича Хомутова.
                С семьёй Хомутовых Поэт был хорошо знаком ещё с тех пор как служил под началом Михаила Григорьевича в лейб – гвардии гусарском полку.
                Простившись со своим бывшим начальником, Лермонтов направился через Дон, едет дальше на юг – к Ставрополю.
                Дальше – от  Тифлисской заставы Лермонтов начинал путь в глубь Кавказа.  Через Ставрополь проходил Большой Черкасский тракт – главная почтовая дорога на Кавказ. Свернуть с дороги Поэт не мог при всём желании, ибо все, кто ехал по этой дороге, попадали в город. 10 июня 1840 г. Лермонтов прибыл в Ставрополь, а через неделю (17 июня) Он пишет Алексею Лопухину:
                «О, милый Алексис!
                Завтра я еду в действующий отряд, на левый фланг, в Чечню брать пророка Шамиля, которого, надеюсь, не возьму, а если возьму, то постараюсь прислать тебе по пересылке. Такая каналья этот пророк!»

                ___________________________

                2-я ссылка сильно отличалась от 1-й: 1-я может показаться лёгкой прогулкой по сравнению со 2-й; ссылка на Кавказ 1840 г. сопровождалась личным приказом императора: «Не отпускать поэта с первой линии и задействовать его в военных операциях».
                18  июня Лермонтов «командирован на левый фланг Кавказской линии для участвования в экспедиции, в отряде под начальством генерал – лейтенанта Галафеева.»
                С 6 по 10 июля отряд, в котором находился Лермонтов, выступив из лагеря при крепости Грозной, переправился через реку Сунжу и через ущелье Ханкалу с боями продвинулся в Дуду – Юрт и далее в большую Атагу и Чах – Гери к Гойтинскому лесу. После штыковой атаки  у Ахшпатой – Гойта был совершён переход к Урус – Мартан и к деревне Гехи.
                После ряда небольших стычек  11 июля 1840 г. состоялась битва у реки Валери’к. Она произошла примерно в 30 километрах Юго – Западной крепости Грозная ( ныне – город Грозный, столица Чечни), между отрядом генерал – лейтенанта Галафеева и северо – кавказскими горцами под командованием наиба Ахбердина Мохаммеда. В “Журнале военных действий” отмечено:
                «Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов, во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик, имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об её успехах, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами. Но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших солдат ворвался в неприятельские завалы».

<< На берегу, под тенью дуба,
Пройдя завалов первый ряд,
Стоял кружок. Один солдат
Был на коленях; мрачно, грубо
Казалось выраженье лиц,
Но слёзы капали с ресниц,
Покрытых пылью… на шинели,
Спиною к дереву, лежал
Их капитан. Он умирал,
В груди его едва чернели
Две ранки; кровь его чуть – чуть
Сочилась. Но высоко грудь
И трудно поднималась, взоры
Бродили страшно, он шептал:
«Спасите, братцы. Тащат в горы.
Постойте – ранен генерал…
Не слышат…» Долго он стонал,
Но всё слабей, и понемногу
Затих и душу отдал богу;
На ружья опершись, кругом
Стояли усачи седые…
И тихо плакали… потом
Его остатки боевые
Накрыли бережно плащом
И понесли. Тоской томимый,
Им вслед смотрел [я] недвижимый.
Меж тем товарищей, друзей
Со вздохом возле называли;
Но не нашёл в душе моей
Я сожаленья, ни печали.
Уже затихло всё; тела
Стащили в кучу; кровь текла
Струёю дымной по каменьям,
Её тяжёлым испареньем
Был полон воздух. Генерал
Сидел в тени на барабане
И донесенья принимал.>>

                Так Лермонтов писал по горячим следам в замечательном стихотворении «Валерик».
                В черновом автографе Великого Стихо – Творения сохранились вычеркнутые Автором строки, где были изображены отдельные эпизоды  битвы (и это описание отличается от того что вошло в окончательный вариант):

<< Чечня  восстала вся кругом:
У нас двух тысяч под ружьём
Не набралось бы. Слава богу,
Выходит из кустов обоз,
В цепи стрельба; но началось
И в арьергарде понемногу;
Вот жарче, жарче… Крик! Глядим,
Уж тащут одного – за ним
Других… и много… ружья носят
И кличут громко лекарей!
Уж им невмочь – подмоги просят,
«Сюда орудие – скорей
Картечи…» тихо развернулся
Меж тем в поляне весь отряд,
Кругом зелёный лес замкнулся;
Дымится весь. Свистят, жужжат
Над нами пули. – Перед нами
Овраг, река, -- по берегам
Валежник, брёвна здесь и там –
Но ни души – кусты ветвями
Сплелись – мы ближе подошли,
Орудий восемь навели
Из дерева, в овраг без цели
Гранаты глухо загудели
И лопнули… Ответа нет.
Мы ближе… Что за притча, право!
Вот от ружья как будто свет,
Вот кто-то выбежал направо…
Мелькнул и скрылся враг лукавый.
Мы снова тронулись вперёд,
Послали выстрел им прощальный,
И ружей вдруг из семисот
Осыпал нас огонь батальный
И затрещало… По бокам,
И впереди, и здесь, и там
Второй и третий батальон
В штыки, дружнее, молодцами >>
                В письме Алексею Лопухину Лермонтов писал:  « У нас были каждый день  дела, и одно довольно жаркое, которое  продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч; и всё время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров, и до 300 рядовых, а их 600 тел остались на месте…»

                А теперь, по-моему, настало время объяснить значение речки Волерик. Оно произошло от чеченского слава «Валлариг» -- «мертвый». Не удивительно, что Поэт называет Валерик – речкой смерти: в этот день она оправдала своё название, став красной от крови – т. е.  действительно стала речкой смерти.

                Лермонтов изображает русско – кавказскую войну с точки зрения её рядового участника, и в этом стихотворение «Валерик» сродни Великому «Бородино», созданному в 1837-м году. Разница в том, что Лермонтов, естественно, не  мог участвовать в битве при Бородино – не родился ещё тогда, а в бою при реке Валерик Он участвовал. Перерабатывая текст, Поэт выбросил эти, очень сильные, строки:

«Тогда на самом месте сечи
У батареи я прилёг
Без сил и чувств; я изнемог,
Но слышал, как просил картечи
Артиллерист. Он приберёг
Один заряд на всякий случай.
Уж раза три чеченцы тучей
Кидали шашки наголо;
Прикрытье всё почти легло.
Я слушал очень равнодушно;
Хотелось спать и было душно.»

                << По этим черновикам видно, -- пишет Ираклий Андроников, -- что, добиваясь максимальной простоты в передаче своих впечатлений, Лермонтов отбрасывает торжественные  слова «огонь батальный», «на месте сечи», которые ассоциируются с традиционными военными описаниями. Новый стиль Лермонтова, оставаясь высокопоэтичным, всё больше сближается с обыденной  повседневной речью. >>.
                Белинский считал «Валерик» одним из «замечательнейших произведений» Лермонтова, и абсолютно справедливо писал, что оно отличается «этою стальною прозаичностью выражения, которая составляет отличительный характер поэзии Лермонтова и которой причина  заключалась в его мощной способности смотреть прямыми глазами на всякую истину, на всякое чувство, в его отвращении прикрашивать их.»

                Лермонтов обратил на себя внимание «начальника отряда, расторопностью, верностью взгляда, пылким мужеством». Генерал Аполлон Васильевич Галафеев за «дело при Валерик» представил поручика Лермонтова к ордену св. Владимира 4-й степени с бантом. Но представления к награде обычно снижались высокопоставленным начальством, и орден св. Владимира 4-й степени был заменён на более низкую награду – орден св. Станислава  3-й степени. Однако император Николай I отменил и эту награду. Тогда генерал – адъютант Павел Христофорович  Граббе  попытался наградить опального Поэта за отвагу золотой  полусаблей,  но Михаил Юрьевич не получил и её. Позже Лермонтов писал: «Не завидую я ни вашим орденам, ни вашим гибким спинам; не завидую тому, чем вы сделались через подсказничество (т . е. подстрекательство – В. К.) и низкопоклонство. Наслаждайтесь счастием своего раболепия , таков  порядок  вещей; то, что один носит в своей груди, другой носит на груди.»
                Храбростью своею Лермонтов удивлял даже бывалых солдат.<< Спал он не в палатке, -- пишет Афанасьев, -- а вместе с солдатами на своей бурке, у костра, ел также с ними. Это не очень нравилось другим штабным офицерам, например, квартирмейстеру барону Россильону. «Когда я его видел на Сулаке, -- вспоминал он, -- он был мне противен необычайною своею неопрятностью. Он носил красную накаусовую  рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстёгнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что, впрочем, было на Кавказе в обычае.». >>.
                Воевали наши войска, к сожалению, не то лько с вооружёнными отрядами Шамиля, но и с горским мирным населением.
                Вот что пишет  об отряде Аполлона Галафеева Георгий Гулиа:
                << Отряд должен был вести действия истребительного характера: жечь посевы, разрушать аулы, уничтожать сады, убивать горцев. Весьма поощрялось «предание  брошенных аулов пламени». За собою отряд оставлял кладбищенскую тишину и мертвенность .>>.
                Вёлся «Журнал военных действий», в который записывалось, как и что происходило.            
                Вот несколько примеров.
                Запись 7 июня:
                «Отряд, сжегши деревню Дуду – Юрт, следовал далее через деревню Большую Атагу, к деревне  Чах – Гери… Желая дать отдых кавалерии, которая… в  этот день  была занята истреблением засеянных полей до самого Аргунского ущелья… я решился переночевать в Чах – Гери (эта запись сделана от лица генерала Галафеева).
                Деревня Ашпатой – Гойта… мгновенно была занята и неприятель выбит из оной штыками… Деревня при уходе войск была сожжена…»
                «9 июля. Войска дневали в лагере при Урус – Мартани. Чтобы воспользоваться этой днёвкой, я утром послал восемь сотен донских казаков при двух  конно – казачьих орудиях для истребления полей и сожжения деревни Таиб…»
                «10 июля.  Во время следования малые неприятельские партии вытеснены были из деревень Чурик – Рошни, Пешхой – Рошни, Хажи – Рошни и деревни эти сожжены, а принадлежащие им посевы истреблены совершенно…»
                И много др. записей в том же роде.

                _______________________________

                А почти век спустя, уже в годы гражданской войны, повторялись ситуации, описанные в «Журнале военых действий» 1840 г.
                Из рассказа Великого Писателя XX века Михаила Булгакова «Необыкновенные приключения доктора (рассказ идёт от имени главного героя):
                «Чеченцы шпарят из аула. Бъются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут аул и зажгут. Где ж им с двумя паршивыми трёхдюймовками устоять против трёх батарей кубанской пехоты…
                С гортанными воплями понёсся их лихой конный полк вытоптанными, выжженными  кукурузными пространствами. Ударил с фланга в терских казачков.
                Те чуть тёку не дали. Но подсыпали кубанцы, опять застрочили пулемёты и загнали наездников за кукурузные поля на плато, где видны в бинокль обречённые сакли. <…>   
                Готово дело. С плато поднялись клубы чёрного дыма. Терцы поскакали за кукурузные протранства. Опять взвыл пулемёт, но очень скоро перестал.
                Взяли Чечен – аул.
                И вот мы на плато. Огненные  столбы взлетают к небу. Пылают белые домики, заборы, трещат деревья. По кривым улочкам метёт пламенная вьюга, отдельные дымки свиваются в одну тучу…
                Пухом полна земля и воздух . Лихие гребенские станичники проносятся вихрем к аулу, потом обратно.  За сёдлами, пачками связанные, в ужасе воют куры и гуси.  <…>
                А там, в таинственном провале между массивами, по склонам которых ползёт и тает клочковатый туман, пылая мщением, уходит таинственный Узун со всадниками.
                Голову даю на отсечение, что всё это кончится скверно И поделом – не жги аулов.»
               
                А теперь от лермонтовского времени (русско – кавказская война 1840 г.), от булгаковского времени (гражданская война 1918 – 1920 г. г.) перекинем мостик  в наши дни: помните? – две чеченские войны
1990-х г. г. – много погибших  с обеих сторон – и наши ребята погибали, и горцы, воевавшие с нами. А истоки этой взаимной ненависти вон где – в давних временах, о которых я вам рассказываю.

           __________________________________

                С 17 июля по 2 августа Лермонтов принял участие  в походе части отряда генерала Галафеева в Северный Дагестан. Отряд 29 июля вошёл в Темир – Хан – Шуру, а 2 августа он выступил к крепости Грозной.
                В том же месяце Лермонтов совершил ещё один поход, участвуя во множестве жестоких стычек с горцами.
                После краткого отдыха в Пятигорске Великий Поэт снова оказался в отряде Галафеева, и – новый поход: с 26 сентября отряд выступил из  крепости Грозной через Ханкальское ущелье к реке Аргуну.  Лермонтов прикомандирован к кавалерии отряда. Виктор Афанасьев в книге «Лермонтов» очень интересно описывает встречу и разговор Великого Поэта и Его будущего убийцы – Мартынова (в это время они – близкие друзья); встреча произошла, по-видимому, в конце сентября 1840-го года.

                Итак, Афанасьев:
                << …И снова – Грозная… сборы в поход. Опять должен будет сон овладеть сердцем поэта… каждый миг рука его должна быть готова на убийство. На этот раз Лермонтов прикомандирован к кавалерии. Теперь ему не избежать участия в вытаптывании ещё не вытоптанных посевов, как и Мартынову, который командует в этом отряде линейными казаками. Впрочем, топчут казаки, а Лермонтов и Мартынов едут бок о бок и беседуют. Лермонтов, между прочим, спросил его, пишет ли он ещё  стихи или бросил.
                -- Где мне, Маёшка, с тобой состязаться, -- басом и несколько смущённо сказал Мартынов.
                -- А всё же?
                --   Да вот есть поэмка о Герзель – ауле.
                Лермонтов так пристал к нему, что тот решился прочесть свою «поэмку», написанную в июне этого года, ещё до Валерика.
                Слушая, Лермонтов всё серьёзнел и серьёзнел. Его поразило, как похож этот «Герзель – аул» на его «Валерик», хотя Мартынов и написал свою вещицу раньше, да и вообще не видел «Валерика».  Смерть раненого… описание бивака… поединок казака с чеченцем… Особого блеску в поэме нет, но в журналах печатают много стихов и похуже. А вот и предметы, которых Лермонтов в «Валерике» не затронул:

…Поле засеянные топчем,
Уничтожаем всё у них…

…Налётом быстрым, соколиным
Являясь разом в трёх местах,
Мы их травили по долинам
И застигали на горах,
На них ходили мы облавой,
Сперва оцепим весь аул ,
А там, меж делом и забавой,
Изрубим ночью караул…

                Да, но всё это одно сплошное молодечество…  сознание своей полной правоты… У Мартынова война – весёлое, как будто охота  с борзыми, дело. Лермонтов не дослушал до конца и смотрел, задумавшись, на  горы. >>.

                Прервём на время  цитированье  книги Афанасьева и поговорим вот  о чём: как Лермонтов относился к русско – кавказской войне, в которой вынужден был участвовать? Да так же как и к любой другой войне – отрицательно! Когда я рассказывал о Творчестве Лермонтова, я привёл Его замечательные пацифистские строки из стихотворения «Валерик». Повторю часть этой цитаты:

                << …с грустью тайной и сердечной
                Я думал: «Жалкой человек.
                Чего он хочет!.. небо ясно,
                Под небом место много всем,
                Но беспрестанно и напрасно
                Один враждует он – зачем?» >>.

                А принимал участие в этой войне Поэт только потому, что Он был, увы, в опале, и у Него просто не было выбора, в отличие от, скажем, Мартынова, который отправился на русско – кавказскую войну, как тогда говорили, охотником, т. е. добровольно.

                Но вернёмся к прерванной цитате из книги Афанасьева:  Лермонтов смотрит, «задумавшись, на  горы». «Лошади шли шагом… на дороге вилась пыль… Раздавались отдельные выстрелы. Казаки, ехавшие по полю, пели с присвистом и гиканьем.
                Около трёх недель отряд Галафеева преследовал армю Ахверды – Магомы. 29 сентября и 3 октября были крупные стычки, а 4 октября возле аула Шали – большое сражение в котором войском мюридов (т. е. рядовых мусульман – В. К.) командовал сам Шамиль.  Он едва не попал в плен.»

                ____________________________

                10 октября ранили юнкера Руфина Дорохова., с которым Лермонтов сдружился во время кавказских походов. Дорохов – яркая интересная личность: «Этот жестокий воин, -- пишет Афанасьев, -- был сентиментальным поэтом, переводившим элегии Ламартина (они печатались в журналах, и их одобрял Жуковский). Он охотно отзывался на просьбы Лермонтова прочесть что-нибудь, и на биваке, всегда в изрядном подпитии, декламировал, развалившись на бурке у костра:

«Зачем не в силах я с блестящею зарёю,
К вам, сладкие мечты, мгновенно долететь?
Давно простился я с обманчивой землёю,
Но долго ль мне на ней мучения терпеть?..
Когда с дубравы лист слетает пожелтелый,
То вихрь его несёт за дальних гор поток –
И я душой увял, как лист осиротелый…
Умчи же и меня, осенний ветерок!..

                …Дорохов <…> был знаком с князем Вяземским. В 1829    (без промежутка)
году он на Кавказе встречался с Пушкиным.
               Он, как и Лермонтов, служил и вместе воевал с младшим братом Великого Поэта Львом Сергеевичем Пушкиным.
                Руфин Дорохов имел  под началом «летучую сотню», или «команду охотников». После того как его ранили, эта команда была передана Лермонтову. «…я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую из ста казаков,  -- писал Поэт Лопухину в середине октября 1840 г. – разный сброд, волонтёры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда, и если мне случится с ним удачно действовать, то, авось, что-нибудь дадут; я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю ещё хорошенько, до какой степени они надёжны; но так как, вероятно, мы будем ещё воевать целую зиму, то я успею их раскусить».
                Интересный факт. – Руфин Дорохов стал невольным предсказателем судьбы Лермонтова: «Славный малый – честная прямая душа – не сносить ему головы.  Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах. Какое-то чёрное предчувствие мне говорило, что он будет убит… Жаль,  очень жаль Лермонтова, он пылок и храбр, не сносить ему головы» (по воспоминаниям С. М. Кравченко).
                Лермонтов со своей командой – «летучею сотнею казаков», отличился в делах 12 и 15 октября за Шалинским лесом и при переправе через Аргун.

                ___________________________________

                Тем временем, 15 октября, вышел в свет журнал «Отечественные записки», т. XII, № 10, где напечатано стихотворение «А. О. Смирновой» -- одна из поэтических Удач Лермонтова 1840 г., с двумя последними строками, ставшими крылатыми:

Без вас хочу сказать вам много,
Без вас я слушать вас хочу;
Но молча вы глядите строго,
И я в смущении молчу.
Что ж делать?.. Речью неискусной
Занять ваш ум мне не дано…
Всё это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно…

          ____________________________________

                Во второй половине октября Великий Поэт снова – в крепости Грозной, после двадцати – дневной экспедиции в Чечне.

                С 27 октября Лермонтов в составе отряда генерала Галафеева – в новом походе: начинается ещё  один виток  русско – кавказской войны…

    _____________________________

                27 октября Лермонтов, как мы узнаём из донесений, «первый открыл отступление хищников из аула Алды и при отбитии у них скота принимал деятельное участие, врываясь с командой в чащу леса и отличаясь в рукопашном бою с защищавшими уже более себя, нежели свою собственность, чеченцами.»
                28 октября, при переходе через Гойтинский лес, Лермонтов «первый открыл завалы, которыми укрепился неприятель, и, перейдя тинистую речку, вправо от помянутого завала, он выбил из леса значительное скопище, покушавшееся противиться следованию нашего отряда, и гнал его в открытом месте и уничтожил большую часть хищников, не допуская их собрать своих  убитых.»
                30 октября – снова бой у знакомой нам уже  речки Валерик --  << опять устроенные горцами завалы, -- пишет Афанасьев, -- опять штурм высокого берега, рёв пушек и визг  картечи, опять бой в лесу и красная вода в реке… горы тел… «При речке Валерике поручик Лермонтов явил новый опыт хладнокровного мужества, отрезав дорогу от леса сильной партии неприятельской, из которой малая часть только обязана спасением быстроте лошадей, а остальная уничтожена.» <…> здесь не скоро образуется гниющее болото мира и покоя… Этот край многократно обновился – и ещё обновится – реками крови… Лермонтов воюет, и душа его спит. Он как бы забыл о Боге…о том, что убийство – тяжкий грех… Сеют смерть и красавец Монго, и граф Ламберт, и Мартышка – стихотворец… Их совесть спокойна. Всё в порядке: идёт обыкновенная бойня, а не война, так как почти ничего и никем не завоёвывается… Сражения происходят по нескольку раз на одном и том же месте. >>.

                Лермонтов на несколько дней отлучается из отряда (поездка  в Ставрополь  6 –8 ноября), и снова  Он – в отряде Галафеева. Большая экспедиция, объединившая несколько крупных отрядов, которой командует генерал – адъютант  Граббе. << Запылали аулы Большой Чечни, -- пишет Афанасьев, -- затрещали вырубаемые сады…  В лесах и ущельях горцы пытаются дать отпор, но всегда без успеха. Три армии во главе с мюридами Джеват – ханом, Шуаиб – муллой и Домбаем предпринимают атаку за атакой. Горцы отчаянно лезут на пушки, ложатся кучами, гибнут от штыков, не умея им противостоять. Погода стоит уже ненастная, в горах выпало много снегу. Солдаты и лошади измучены до предела.
                20 ноября отряд вернулся в Грозную.  Граббе решил прекратить военные действия и распустить войска на зимние квартиры. Все те места, где шли бои летом и осенью этого года, вернулись под власть Шамиля. Все жертвы оказались напрасными. Шамиль, популярность которого на Кавказе необыкновенно возросла, разъезжал по аулам, проповедуя шариат и газават (закон Корана и Священную войну), готовясь к новой борьбе.  >>.

                _________________________

                В конце ноября 1840 г. Лермонтов приехал в Ставрополь. Он наконец-то получил патент на «чин поручика гвардии», присвоенный ему ещё в 1839 г.

                << Каждый день Лермонтов обедает в многолюдном офицерском обществе, -- пишет Афанасьев, -- у генерал – адъютанта Граббе. Он и Лев Сергеевич Пушкин чаще всего занимают обедающих разговорами и остротами.  Здесь были оправившийся от раны Дорохов, Бибиков,  Александр Долгорукий, Трубецкой, Монго, Ипполит Вревский, начальник штаба полковник Александр Семёнович Траскин, Васильчиков, Вольф и ещё множество лиц, по большей части молчаливых, -- Лермонтов и Пушкин (брат Великого Поэта – В. К.) называли всех жующих молчальников «картинной галереей».
                Граббе полон литературных интересов – в молодости он писал стихи, а сейчас ведёт записки о пережитом, передуманном и прочитанном. Траскин тоже усердный читатель – они с Граббе обмениваются  книгами и впечатлениями. «Героя нашего времени» они прочли, знают и стихи Лермонтова. Отношение их к нему очень уважительное. В декабре прислан был Краевским в Ставрополь и сборник «Стихотворения М. Лермонтова», с интересом принятый здешним пёстрым обществом… У Лермонтова вновь появились надежды не только на отпуск, но и на отставку. Возродилась мечта стать литератором, издателем собственного журнала. >>.
                Но об отставке пока не может быть и речи: Николай I не отпускает опального Поэта.
                Однако бабушка Лермонтова  г – жа Арсеньева, действуя через военного министра Чернышёва, добилась того, что государь отпустил Поэта в отпуск сроком на два месяца.

                31 декабря 1840 г. Михаил Юрьевич присутствует на полковой проверке в Анапе, где и встретил новый, 1841-й год, который  окажется для Него последним.

                5 или 6 января Лермонтов был вызван в Ставрополь, где Его ждал Сюрприз: Поэт узнал, что Ему предоставлен двухмесячный отпуск.  Он получил отпускной билет и 14 января выехал из Ставрополя в Петербург, через Новочеркасск, Воронеж, Москву.
                30 января Поэт прибыл с Кавказа в Москву; в Москве ждала Его бабушка, Елизавета Алексеевна. Когда Он приехал – повидался с родными, навестил друзей и вместе с бабушкой отправился в Петербург, куда прибыл 5 февраля. Лермонтов  присутствует на балу у графини Александры Кирилловны Воронцовой – Дашковой.  «…приехав сюда в Петербург на половине Масленицы, -- говорит Лермонтов, -- я на другой же день отправился на бал к  г – же Воронцрвой , и это нашли неприличным и дерзким. Что делать? Кабы знал, где упасть, соломки бы подостлал; обществом зато я был принят очень хорошо». Дело в том, что опальному  офицеру запрещалось находиться на балу в присутствии царской семьи.
                Непременный участник всех затей и великосветских развлечений граф Владимир Алексеевич Соллогуб, писал по поводу этого  бала:
                «Самыми блестящими после балов придворных были, разумеется, празднества, даваемые графом Иваном Воронцовым – Дашковым (мужем 23-летней Александры Кирилловны, который был старше её на 27 лет – примеч. Т. и В. Рожновых). Один из этих балов остался мне особенно памятным.   Несколько дней перед этим балом Лермонтов был осуждён на ссылку на Кавказ. Лермонтов, с которым я находился сыздавна в самых товарищеских отношениях, хотя и происходил он от хорошей русской дворянской семьи, не принадлежал, однако, по рождению к квинтэссенции петербургского общества, но он его любил, бредил им, хотя и подсмеивался над ним. Как все мы, грешные… К тому же он страстно был влюблён в графиню Мусину –ь Пушкину (Эмилию Карловну, урожд. Шернваль – примеч. Т. и В. Рожновых) и следовал за нею всюду как тень. Я знал, что он, как все люди, живущие воображением, и в особенности в то время, жаждал ссылки, страданий. Что, впрочем, не мешало ему веселиться и танцевать до упаду на всех балах; но я всё-таки  несколько удивился, застав его таким беззаботно – весёлым накануне его отъезда на Кавказ; вся его будущность поколебалась от этой ссылки, а он как ни в чём не бывало кружился в вальсе. Раздосадованный, я подошёл к нему. [Произошёл следующий диалог]
                -- Да что тут делаешь! – закричал я на него. – Убирайся ты отсюда, Лермонтов, того и гляди тебя арестуют! Посмотри, как грозно глядит на тебя великий князь Михаил Павлович!
                -- Не арестуют у меня! – щурясь сквозь свой лорнет, вскользь проговорил граф Иван, проходя мимо нас.
                В продолжение всего вечера я наблюдал за Лермонтовым. Им обуяла какая-то лихорадочная весёлость; но по временам что-то странное точно скользило на его лице;  после ужина он подошёл ко мне.
                Соллогуб, ты куда поедешь отсюда? – спросил он меня.
                -- Куда?.. домой. Брат, помилуй – половина четвёртого!..
                -- Я пойду к тебе, я хочу с тобой поговорить!.. Нет, лучше здесь… Послушай, скажи мне правду? Слышишь – правду?..  Как добрый товарищ, как честный человек… Есть у меня талант или нет?.. говори правду!..
                -- Помилуй, Лермонтов! – закричал я вне себя, -- как ты смеешь меня об этом спрашивать! – Человек, который, как ты написал…
                -- Хорошо, -- перебил он меня. – Ну, так слушай: государь милостив; когда я вернусь, я, вероятно, застану тебя женатым, ты остепенишься, образумишься, я тоже, и мы вместе с тобою станем издавать толстый журнал.
                Я, разумеется, на всё соглашался, но тайное скорбное предчувствие ныло во мне. На другой день я ранее обыкновенного отправился  вечером к Карамзиным. У них каждый вечер собирался кружок, состоявший из цвета тогдашнего литературного и художественного мира. Глинка, Гоголь, Даргомыжский, словом, что носило известное в России имя в искусстве, прилежно посещало этот радушный, милый, высокоэстетический дом. Едва я взошёл в этот вечер в гостиную Карамзиных, Софья Карамзина стремительно бросилась ко мне навстречу, схватила мои обе руки и сказала мне взволнованным голосом:
                -- Ах, Владимир, послушайте, что Лермонтов написал, какая это прелесть! Заставьте сейчас его сказать вам эти стихи!
                Лермонтов сидел у чайного стола; вчерашняя весёлость с него соскочила, он показался мне бледнее и задумчивее обыкновенного. Я подошёл к нему и выразил ему моё желание, моё нетерпение услышать тот час вновь сочинённые им стихи.
                Он нехотя поднялся со своего стула.
                -- Да, я давно написал эту вещь, -- проговорил он и подошёл к окну.
                Софья Карамзина, я и ещё двое -- трое из гостей окружили его; он оглянул нас всех беглым взглядом, потом точно задумался и медленно начал:
На воздушном океане
Без руля и без ветрил
Тихо плавают в тумане
                И т. д. «

              Это фрагмент поэмы «Демон» (вы, наверное, помните, что последнюю редакцию своей Великой Поэмы Лермонтов закончил в 1839-м г. Соллогуб же вспоминает события 1841-го года. Вот этот фрагмент из Лучшей Поэмы Гения целиком:

На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил;
Средь полей необозримых
В небе ходят без следа
Облаков неуловимых
Волокнистые стада.
Час разлуки, час свиданья –
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль.
В день томительный несчастья
Ты об них лишь вспомяни;
Будь к земному без участья
И беспечна, как они!

            Сейчас же вернёмся к воспоминаниям графа Владимира Соллогуба. Итак, Лермонтов читает чудный  фрагмент из «Демона». Дальше:
                «Когда он (Лермонтов – В. К.) кончил, слёзы потекли по его щекам, а мы, очарованные этим едва ли не самым поэтическим его произведением и редкой музыкальностью созвучий, стали горячо его хвалить.
                -- Это же из Пушкина, -- сказал кто-то из присутствующих.
                -- Нет, это из Лермонтова, а он стоит Пушкина! – вскричал я.
                Лермонтов покачал головой.
                -- Нет, брат, далеко мне до Александра Сергеевича, -- сказал он, грустно улыбнувшись, - да и времени работать мало остаётся; убъют меня, Владимир! «.

              _____________________
               
                Во второй половине февраля Лермонтов пишет письмо Александру Ивановичу Бибикову:
                «… начну с того, что объясню тайну моего отпуска: бабушка моя просила о прощении моём, а мне дали отпуск;  но я скоро еду опять к вам, и здесь остаться у меня нет никакой надежды… отсюда уезжаю заслуживать себе на Кавказе отставку; из Валерикского представления меня здесь вычеркнули…»  Наверное Поэт имеет в виду что Ему не дали заслуженную им в русско – кавказской войне награду.
                На 9 марта был назначен отъезд Поэта на Кавказ. Но 9 марта Он не уехал – дамы взяли начальство «штурмом». Жуковский записал в дневнике от 9 марта: «Приехал в 4 часа… у Карамзиных: Лермонтов. Ростопчина.»
                Ещё больше месяца пробудет Михаил Юрьевич в Петербурге. 14  апреля Поэт собирается в Москву. Собственно говоря – Его попросту вытолкали из Петербурга, из этой имперской столицы. – Клейнмихель, давний враг Великого Поэта, приказал Ему покинуть столицу в сорок восемь  часов и выехать  в  полк. Конечно же, подобное распоряжение могло быть сделано только с согласия (вероятнее всего от них сие исходило) Бенкендорфа и царя. Перед отъездом – 12 апреля – весь день Он провёл у Карамзиных, в дорогом Его сердцу доме. << К вечеру, -- пишет Афанасьев, -- пришли Жуковский, Ростопчина, Плетнёв, Соллогуб, Наталья Николаевна Пушкина (вдова Великого Поэта ). Это были проводы Лермонтова. <…> Софья Николаевна Карамзина подарила Лермонтову колечко, но едва он его взял, как тут же уронил, оно покатилось по паркету и пропало… Все гости участвовали в поисках, даже Жуковский ползал по полу, но колечко исчезло. Ростопчина сочинила на этот случай стихотворение:

Блестело… искрилось… сияло…
И взорам нравилось оно, --
И вдруг, как сон, оно пропало,
Бог весть куда занесено!

…Нечистой силы наважденье
Его, быть может, унесло,
В знаменованье и значенье,
Что в будущем  грозится зло?

…Что всё, что дорого и мило,
Что всё, что светит и горит,
Во мрак ничтожности, в могилу
Судьба безжалостно умчит?..

                На следующий день Лермонтов принёс Ростопчиной подарок чистый альбом, в котором на первой странице поместил стихотворение «Графине Ростопчиной»:

              Я верю: под одной  звездою
               Мы с вами были рождены… >>

                Это чудное  стихотворение заслуживает того, дорогие читатели,  чтоб вы прочитали его целиком:
               
               Я верю: под одной звездою
Мы с вами были рождены;
Мы шли дорогою одною,
Нас обманули те же сны.
Но что ж! – от цели благородной
Оторван бурею страстей,
Я позабыл в борьбе бесплодной
Преданья юности моей.
Предвидя вечную разлуку,
Боюсь я сердцу волю дать;
Боюсь предательскому  звуку
Мечту напрасную вверять…

                Так две волны несутся дружно
Случайной, вольною четой
В   пустыне моря голубой:
Их гонит вместе ветер южный;
Но  их разрознит где-нибудь
Утёса каменная грудь…
И, полны холодом привычным,
Они несут брегам различным,
Без сожаленья и любви,
Свой ропот сладостный и томный,
Свой бурный шум, свой блеск заёмный,
И ласки вечные свои.

                << В тот же вечер, -- продолжает Афанасьев, -- они ужинали втроём – Лермонтов с друзьями:  Ростопчиной  и Андреем Карамзиным. «Во время всего ужина, -- вспоминала Ростопчина, -- и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его, казавшимися пустыми, предчувствиями, но они поневоле на меня влияли и сжимали сердце.» И ещё – Ростопчина вспоминала – много лет спустя: «В начале 1841 года его бабушка, госпожа Арсеньева, выхлопотала ему разрешение приехать в Петербург для свидания с нею и получения последнего благословения; года и слабость понуждали её спешить возложить руки  на главу любимого детища. <…>  Отпуск его приходил к концу, а бабушка не ехала. Стали просить об отсрочках, в которых сначала было отказано, а потом они были взяты штурмом благодаря высокой протекции. Лермонтову очень не хотелось ехать, у него были всякого рода дурные предчувствия.» >>  Тем не менее у графини Ростопчиной была надежда, что её Великий Друг вернётся  с Кавказа невредимым.

                На дорогу!

                Михаилу Юрьевичу Лермонтову.

Есть длинный, скучный, трудный путь…
К горам ведёт он, в край далёкий;
Там сердцу в скорби одинокой
Нет где пристать, где отдохнуть!

Там к жизни дикой, к жизни странной
Поэт наш должен привыкать
И песнь и думу забывать
Под шум войны, в тревоге бранной!

Там блеск штыков и звук мечей
Ему заменят вдохновенье,
Любви и света обольщенья
И мирный круг его друзей.

Ему – поклоннику живому
И богомольцу красоты –
Там нет кумира для мечты,
В отраду сердцу молодому!

Ни женский взор, ни женский ум
Его лелеять там не станут;
Без счастья дни его увянут…
Он будет мрачен и угрюм!

Но есть заступница родная
С заслугою преклонных лет, --
Она ему конец всех бед
У неба вымолит, рыдая!

Но заняты радушно им
Сердец приязненных желанья, --
И минет срок его изгнанья,
И он вернётся невредим!

                «Лермонтову очень не хотелось ехать», --  пишет Евдокия Ростопчина;  но, однако же, как я уже говорил – ехать придётся – по воле высокопоставленных особ Клейнмихеля, Бенкендорфа и царя. Однако Жуковский, милый Василий Андреевич, этот вечный Заступник за обиженных – с 11 по 13-е апреля написал письмо к великому князю Александру Николаевичу, чьим наставником когда-то был (будущему царю Александру II). 16 апреля должно было состояться бракосочетание великого князя с принцессой Гессен Дармштадтской; и в связи с этим Василий Андреевич Жуковский просит Александра Николаевича оказать «милость» -- смягчить участь декабристов, Герцена и Лермонтова. Скорей всего, письмо отправлено не было, но Василий Андреевич продолжал хлопотать за опального Со – Брата по перу.

                ___________________________

                12 – 13 апреля по просьбе Павла Петровича Вяземского (сына одного из ближайших друзей А. С. Пушкина) Лермонтов написал стихотворение «На севере диком…»  (вообще-то вольный перевод творения  Г. Гейне, но это Стихо – Творение по праву считается Шедевром самого Михаила Юрьевича):

На севере диком стоит одиноко
        На голой вершине сосна
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
          Одета, как ризой, она.

И снится ей всё, что в пустыне далёкой,
             В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утёсе горючем   
              Прекрасная пальма растёт.

                _____________________________

                13 апреля князь Владимир Фёдорович Одоевский дарит Лермонтову  альбом для новых поэтических Шедевров; и такую сделал надпись Одоевский на альбоме: «Поэту Лермонтову даётся сия моя старая любимая книга с тем, чтоб он возвратил мне её сам и всю исписанною».
                Весной и в начале лета в записной книжке, подаренной Ему князем Одоевским, Великий Поэт написал 14 своих последних Стихо -- Творений – 14 Шедевров. Некоторые из них я уже дал раньше в этом моём цикле: «Утёс», «Тамара», «Листок», «Нет, не тебя так пылко я люблю…»; некоторые ещё дам – позже.
                Сейчас же, 14 апреля, Он собирается покинуть Петербург и отправиться в Москву. Рано утром, перед отъездом, Лермонтов пишет и отправляет записку к Краевскому:
                «Любезный Андрей Александрович. Очень жалею, что не  застал уже тебя у Одоевского и не мог таким образом с тобою проститься…»
                Но больше всех других, кому Лермонтов был Дорог, Ста – Дала, конечно, Его бабушка. Афанасьев пишет: «Елизавета Алексеевна не спала всю ночь, плакала и молилась… Вид её был  так жалок, что и у Лермонтова слёзы навернулись на глаза. Он принял от неё иконку, постарался утешить её… «Вот будет свадьба наследника, -- сказал он, -- мне выйдет прощение, и я вернусь. И уж больше никуда не уеду. >>.

       ____________________________________

                В 8 часов утра, 14 апреля, Лермонтов отбыл в Москву. Дилижанс целых три дня тащился до Москвы, и в свой любимый город (помните – Он писал когда-то про Москву «И там же был слишком счастлив»?) Поэт прибыл лишь 17 апреля. Но, как выяснилось практически тут же, бедному Опальному Поэту не удастся пробыть и в Москве долго: Москва ожидала приезда императора и его  семьи, начальство старалось не ударить в грязь лицом перед высшим сановником России, и старалось, образно говоря, сделать из 2-го по статусу города страны конфетку. А тут – Лермонтов—Бунтарь, Автор, конечно, не забытых царём стихов «Смерть Поэта».  Чтобы сей стихо – творец, -- и – пред светлые очи Государя императора? да Боже упаси! Лермонтов понял, что до приезда царской семьи нужно убраться отсюда подобру – поздорову. Но Поэт всё-таки успел побывать у многих родственников, друзей – Алексея и Марии Лопухиных, Софьи Бахметевой. Побывал также у Павловых и Свербеевых – там собирались литераторы. 19 или 20 апреля у Лермонтова побывал Юрий Фёдорович Самарин (публицист, философ, общественный деятель), пользовавшийся  большим доверием Поэта – Лермонтов поверял Самарину многие свои сокровенные мысли (не потому ли, что Юрий Фёдорович, будучи моложе Лермонтова на 5 лет, не только сочувствовал Идеям  Гениального Поэта, но и Глубоко понимал Его, как мало кто из современников, даже выдающихся). В то посещение Самарин записал мнение Лермонтова о современном состоянии России (за одну эту фразу, если б дошла она до царя, можно было, мне кажется, и на каторгу пойти!): «Хуже всего не то, что известное количество людей терпеливо страдают, а то, что огромное количество страдает, не сознавая этого», -- вот что сказал Великий Поэт о положении дел в современной Ему России.
                Через несколько дней Лермонтов пишет стихотворение, обращаясь к неласковой родине:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.

             Но  несколько раньше, после  т_о_г_о   р_а_з_г_о_в_о_р_а  с Юрием Самариным, когда Лермонтов сказал столь горькие слова о любимом русском народе – они с Самариным были на гуляниях, связанных с будущим приездом императора, который запаздывал. В эти дни Лермонтова видел  немецкий поэт, переводчик (будущий переводчик Лермонтова на немецкий язык) Фридрих Боденштедт. С 1840 по 1843-й год он жил в России, и был учителем немецкого языка в доме князя М. Н. Голицына. Ему посчастливилось увидеть живого Лермонтова, поскольку он «оказался за столом  в компании молодых светских людей.» << Мы пили уже шампанское, -- вспоминал Боденштедт впоследствии. – Снежная пена лилась через край бокалов… «А, Михаил Юрьевич! – вдруг вскричали двое – трое из моих собеседников при виде только что вошедшего молодого офицера, который слегка потрепал по плечу Олсуфьева, приветствовал молодого князя словами: «Ну, как поживаешь, умник!» -- а остальное общество коротким: «Здравствуйте!»  У вошедшего была гордая, непринуждённая осанка, средний рост и необычайная гибкость движений. Вынимая при входе носовой платок, чтобы обтереть мокрые усы, он выронил на паркет бумажник или сигарочницу и при этом нагнулся с такой ловкостью, как будто он был вовсе без костей, хотя, судя по плечам и груди, у него должны были быть довольно широкие кости. Гладкие, белокурые, слегка вьющиеся по обеим сторонам волосы оставляли совершенно открытым необыкновенно высокий лоб.  Большие, полные  мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали в насмешливой улыбке, игравшей на красиво очерченных губах молодого офицера. Очевидно, он был одет не в парадную форму. У него на шее был небрежно повязан чёрный платок.; военный сюртук без эполет был не нов и не доверху застёгнут, и из-под него виднелось ослепительной свежести тонкое бельё. Мы говорили до тех пор по-французски, и Олсуфьев, говоря по-французски, представил меня вошедшему. Обменявшись со мною несколькими беглыми фразами, он сел с нами обедать. <…> После того как Лермонтов быстро отведал несколько кушаньев и выпил два стакана вина (при этом он не прятал под стол свои красивые, выхоленные руки), он сделался очень разговорчив, и, надо полагать, то, что он говорил, было остроумным и смешным, так как слова его несколько раз прерывались громким смехом. >>.

                << Во многих домах  и даже в Благородном собрании, -- повествует Афанасьев, -- видели Лермонтова в этот его приезд в Москву, но эти считанные дни он посвятил не только рассеянию и удовольствиям. Он писал стихи. В доме Екатерины Александровны Свербеевой на Страстном бульваре он читал их избранному кружку – кое-кто их даже записывал на слух. Люди, видевшие в этой гостиной Пушкина, считавшие своим родным достоянием стихи Языкова, Хомякова, преклонявшиеся п еред Гоголем, принимали Лермонтова очень тепло. Хозяйка, которой в это время было тридцать три года, красавица, умнейшая из московских барынь, прямо считала Лермонтова великим поэтом. С нею согласны были многие, в особенности Дмитрий Александрович Валуев – племянник Языкова – и всё семейство Елагиных во главе с Авдотьей Петровной Елагиной, племянницей Жуковского, матерью братьев Киреевских. По Москве пошёл в списках «Спор» (помните – «Как-то раз перед толпою// Соплемённых гор// У Казбеке с Шат-горою// Был великий спор», и т. д. – В. К.). За ним – уже в Москве написанный «Сон», горестно поразивший друзей поэта, -- неужели это предчувствие? – невольно думалось им.

               В полдневный жар в долине  Дагестана
               С свинцом в груди лежал недвижим я…

                (Полностью это стихотворение я дам, когда буду рассказывать о дуэли и гибели Великого Поэта; и вообще – речь здесь, повторяю – идёт только о тех стихах, которые раньше не были мною приведены – исключение будет чуть позже сделано только для баллады «Тамара» -- о ней уже был рассказ – В. К.). …Потом он сделал три варианта перевода стихотворения Гейне из «Книги песен» -- оно поразило его глубоким соответствием с самой большой мукой его жизни – тоской о потерянной возлюбленной – к тому же напомнило ему послание его к Наташе Ивановой 1831 года…

Они любили друг друга так долго и нежно,
С тоской глубокой и страстью безумно – мятежной!
Но, как враги, избегали признанья и  встречи,
И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье,
И милый образ во сне лишь порою видали.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…
  Но в мире новом друг друга они не узнали.

                …Много думал в эти  московские ночи Лермонтов о власти любви над душой человека, -- продолжает размышлять Афанасьев, -- власти демонской, неотразимой и погибельной. Не о светских увлечениях, мимолётных, хотя иногда и сильных, очарованиях, но о той единственной – как сама душа – любви… И вот в какой-то момент, мысль об этой любви воплотилось у него в образ женщины – демона, у которой была  «непонятная власть демона – убийцы».  Он вспомнил грузинскую легенду о коварной царице, жившей в замке над бездной Дарьяла. Картина встала перед его глазами и во всей полноте красок. Это была баллада «Тамара». Колдовским чарам не могли противостоять ни воин, ни купец, ни пастух. Всех наутро с плачем несли волны Терека – всех сопровождало н_е_л_и_ц_е_м_е_р_н_о_е  (вот что страшно!) «прости»:

И было так нежно прощанье,
Так сладко тот голос звучал,
Как будто восторги свиданья
И ласки любви обещал. >>.   
 
Балладу «Тамара» я дал тогда, когда более  подробно анализировал Творчество Лермонтова  (в 3-й лекции), поэтому стихотворение про злодейку, о которой Поэт пишет – «Прекрасна, как ангел небесный, // Как демон, коварна и зла», -- я ещё раз приводить не буду (да вы и сами, конечно, хорошо его помните).

                ______________________________

                Тем временем день отъезда Лермонтова из Москвы становился  всё ближе. Поэта это тяготило – Он делался всё более мрачным. Многие, общавшиеся с Ним в те дни, замечали такое настроение  Великого Поэта. Поэт Василий Красов, видевший Лермонтова  в Благородном собрании, накануне отъезда    Михаила Юрьевича на Кавказ, вспоминал:
                «Целый вечер я не сводил с него глаз. Какое энергичное, простое, львиное лицо. Он  был грустен, и, когда уходил из собрания в своём армейском мундире и с кавказским кивером, у меня сжалось сердце --  так мне жаль его было.»
                Из Благородного собрания Поэт едет к Самарину: последняя их встреча, последний разговор…
                «Он говорил мне о своей  будущности, о своих литературных проектах, и среди всего  этого он проронил о своей скорой кончине несколько слов, которые я принял за обычную шутку с его стороны. Я был последний,  который пожал ему руку в Москве, -- писал Самарин Ивану Гагарину, одному из бывшего кружка «шестнадцати».

                23 апреля 1841 г. Лермонтов  выехал из Москвы  в Ставрополь. Но был, по версии  Бориса Лавренёва, один эпизод перед отъездом Великого Поэта (пьеса «Лермонтов»): один из бывших «шестнадцати» поляк Ксаверий  Браницкий  предлагает Лермонтову не ехать на Кавказ, а эмигрировать в Париж.

              Браницкий. [Лермонтову]. Михась! Не езди на Кавказ!
               Лермонтов. Почему? Что случилось?
                Браницкий. Ещё не случилось… (Значительно.) Но случится, если ты поедешь на гибельную судьбу. Тебе нужно бежать!
                Лермонтов. Не понимаю… Куда?  Зачем?
                Браницкий. В тебе великие возможности!  Ты поэт милостью бога!.. Но разве поэты нужны здесь? Ты прославишь своё имя там,  где есть свобода для разума…
                Лермонтов. Не возьму в толк, Ксаверий…
                Браницкий. Послушай!  Есть способ вырваться из тюрьмы. Через два дня моя мать едет в Париж. С ней отправляется один компатриот, поляк. … Паспорт для него выправлен… Я говорил с матерью. Она согласна. Выезжай сейчас в Тауроген и дождись там матери. Переедешь границу, как тот человек. А там ты волен. Во Франции польские братья примут тебя как  родного. Мы увидимся там позже. <…> Решайся, Михась!


            Долгая пауза.

                Лермонтов. Ценю  твою дружбу, Ксаверий., Благодарю тебя, но… нет!
                Браницкий. Матка боска! Для чего… Послушай!  Ты рождён  не для России, не для этого мундира тем более . Здесь не отечество для талантов.  Царь задушит тебя, как Пушкина, как чуть не задушил  нашего Мицкевича… <…>  Беги!..
                Лермонтов. Пойми!.. Будь я тобой, я не задумался бы покинуть это царство парадов, палок и муштровки. Ты поляк!.. Родина твоя в угнетении , разорвана на части. Права твоего народа попраны, государственность отнята… Ты здесь на чужбине. А мне тут отчизна!
                Браницкий. Но она и тебе не матка, а мачеха! Ты не вольнее любого хлопа (т. е. холопа – В. К.)… Рабство!
                Лермонтов. Да! А всё же отчизна! И тем, что она в рабстве, она мне ещё дороже.

                Итак, Михаил Юрьевич Лермонтов (подчёркиваю – по версии  Бориса Лавренёва) категорически  отвергает  предложение Браницкого эмигрировать в Париж, и вскоре они прощаются. Навсегда.

                Да, Великий  Р_у_с_с_к_и_й  Поэт не смог оставить насовсем свою Несчастную и Прекрасную Родину! Он,  написавший Гневно перед последней кавказской ссылкойи  «Прощай, немытая Россия,   //  Страна  рабов, страна господ», в том же году, но раньше, написал о Родине такое: «Люблю отчизну я, но странною любовью! // Не победит её рассудок мой…»  Он, Поэт Мирового значения – всегда оставался  Р_у_с_с_к_и_м  Поэтом  -- так что Лермонтов и эмиграция, Лермонтов и чужбина  – по-моему, непредставимо и  несоединимо!..

                _______________________________________

                9 мая Лермонтов и Столыпин, которого Поэт догнал в Туле (после этого они ехали уже вдвоём) прибыли в Ставрополь и были прикомандированы к отряду для участия в экспедиции  «на левом фланге Кавказа».
                На следующий день Михаил Юрьевич  написал два письма. Вот что Он пишет бабушке: «Не знаю сам ещё, куда поеду; кажется,  прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды… Я всё надеюсь, милая бабушка, что  мне всё-таки выйдет прощенье, и я могу выйти в  отставку.»
                А вот – Софье Николаевне Карамзиной:  «Я только что приехал в Ставрополь, дорогая m – Iie (мадемуазель – В. К.)  Софи, и  отправляюсь в тот же день в экспедицию с Столыпиным  Монго. Пожелайте мне: счастья и лёгкого ранения, это самое лучшее, что только можно мне пожелать. Надеюсь, что это письмо застанет вас ещё в С. – Петербурге и что в тот момент, когда вы будете его читать  , я буду штурмовать Черней. <…>  Я не знаю, будет ли  это продолжаться;  но во время моего путешествия мной овладел демон поэзии, или – стихов. Я заполнил половину книжки, которую мне подарил Одоевский, что, вероятно, принесло мне счастье. Я дошёл до того,  что стал сочинять французские стихи, -- о падение! Если вы позволите, я напишу вам их здесь…» После этих слов идёт текст стихотворения  Лермонтова «Ожидание» на французском языке. Вот его прозаический перевод.

               Ожидание.

                Я жду её  на сумрачной равнине; вдали я вижу белеющую тень, тень, которая тихо подходит… но нет! – обманчивая  надежда. – Это старая ива, которая покачивает свой ствол, высохший и блестящий.
                Я наклоняюсь и слушаю долго:  мне кажется, я слышу с дороги звук, производимый лёгкими шагами. Нет, не то! Это во мху шорох листа, поднимаемого ароматным ветром ночи.
              Полный горькой тоски, я ложусь в густую траву и засыпаю глубоким сном…
Вдруг я просыпаюсь, дрожа: её голос шептал мне на ухо, её уста целовали мой лоб.

                И вот конец письма, в котором это стихотворение, написанное по-французски: «Признаюсь вам, что я порядком устал от всех этих путешествий, которым, кажется, суждено вечно длиться».

                Он, конечно же, не знает, когда пишет это, что путешествия Его кончаются, ибо сама жизнь подходит к концу…

                Но сейчас на  нашем календаре 9 мая 1841 г. До рокового дня ещё больше 2-х месяцев…

      _______________________________________

                Вечером 9 мая Лермонтов и Столыпин выехали из Ставрополя с подорожной до крепости Темир – Хан – Шура. Столыпин был старше Лермонтова по чину (капитан) и как старшего его назначили ответственным за своевременное прибытие их обоих в полк. Но немыслимый зигзаг судьбы привёл Лермонтова и Столыпина в Пятигорск.  Дело в том, что два друга 12-го сделали остановку в Георгиевске. << Тут они встретили, -- рассказывает Афанасьев, -- ремонтёра  Борисоглебского уланского полка Петра Магденко, который ехал в Пятигорск в собственной четырёхместной коляске с поваром и лакеем. Вечером Лермонтов должен был ехать, но разразился страшный ливень. « Принесли, что у кого было съестного, -- пишет Магденко, -- явилось на стол кахетинское вино, и мы разговорились. Они расспрашивали меня о цели моей поездки, объясняли, что сами едут в  отряд  за Лабу, чтобы участвовать в «экспедициях против горцев». Я утверждал, что не понимаю их влечения к трудностям боевой жизни, и противопоставлял ей удовольствия, которые ожидают от кратковременного пребывания в Пятигорске, в хорошей квартире, с удобствами  жизни и  и разными затеями, которые им в отряде, конечно, доступны не будут.»  Магденко понятия не  имел о подлинных желаниях Лермонтова и Столыпина – какое уж там  «влечение к трудностям боевой жизни.» >>. Естественно – они оба воевать не хотели: один – писатель, литература  -- Его При – Звание, другой – сибарит, любитель роскошной жизни – женщин, вкусной еды и прочих удовольствий!    Но продолжу – из книги Виктора Афанасьева:   << Настала ночь. Столыпин крепко спал. Лермонтов курил трубку, вслушиваясь в монотонный плеск   воды, бегущей с крыши,  и в отдалённые раскаты грома.
                «На другое утро Лермонтов, -- пишет Магденко, -- входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал несколько имён); поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил Лермонтов. – Там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нам ничего, ничего не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск.» С этими словами Лермонтов вышел из комнаты.  На  дворе лил проливной дождь… Столыпин сидел, задумавшись. «Ну что, --  спросил я его, -- решайтесь, капитан?» «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд…» Дверь отворилась, быстро вошёл Лермонтов, сел к столу, и, обратясь к Столыпину, произнёс  повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск! – С этими словами вынул из кармана кошелёк с деньгами, взял из него монету и сказал: -- Вот послушай, бросаю полтинник, если упадёт кверху орлом – едем в отряд; если решёткой – едем в Пятигорск. Согласен? Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен и к нашим ногам упал решёткою вверх. Лермонтов  вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск! В Пятигорск!..» -- Лошади были поданы. Я пригласил спутников в свою коляску. <…>  Дорогой и Столыпин и я молчали, Лермонтов говорил почти без умолку и всё время был в каком-то возбуждённом состоянии. Между прочим,  он указывал нам на озеро, кругом которого он джигитовал, а трое черкесов гонялись за ним, но он ускользнул от них на лихом своём карабахском коне.  >>.
                А ведь действительно, Великий   Р_у_с_с_к_и_й   Поэт  умел джигитовать не хуже настоящих джигитов – северокавказцев. Думаю – они ещё и за это Его уважали, -- не только за то, что Он словно был заговорён от пуль. От всех пуль, кроме одной… Но я опять забегаю вперёд. Вернёмся к к воспоминаниям Петра Магденко, цитируемым исследователем Виктором Афанасьевым:   << «Говорил Лермонтов и о вопросах, касавшихся общего положения дел в России… Промокшие до костей приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице, которую содержал армянин Найтаки. Минут через двадцать в мой номер явились Столыпин и Лермонтов, уже переодетыми, в белом как снег
белье и халатах. <…> Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал  Столыпину: ведь и Мартышка, Мартышка здесь (т. е. Николай Мартынов – В. К.). Я сказал Найтаки, чтобы послали за ним…» >>.

           ____________________________________

                По приезде в Пятигорск Лермонтов и Столыпин  подали рапорты коменданту о болезни и ходатайства о разрешении  им лечиться минеральными водами. Врачебная комиссия нашла у них признаки ревматизма и лихорадки – а эти болезни – обычное дело для кавказских офицеров. Им было  разрешено остаться в Пятигорске и лечиться.
                Два друга сняли в Пятигорске дом и поселились  у капитана  Василия Ивановича  Чилаева. В соседних домах остановились Михаил Глебов (друг Поэта), князь Александр Васильчиков, князь Сергей Трубецкой и Николай Мартынов: эти, старые приятели Лермонтова и Столыпина  по Петербургу и Кавказу – составили вместе т. наз. «Лермонтовский кружок».   

                «Одну ночь, пока в домике всё приводилось в порядок, -- повествует Афанасьев, -- Лермонтов ночевал в комнате Мартынова. У них был самый задушевный разговор. Лермонтов был добр и ласков и называл  Мартынова своим единственным другом, радуясь, что он  не будет на водах одинок.»
                Василий Иванович Чилаев (или Чиладзе) оставил очень ценные воспоминания о последнем пребывании Великого Поэта в Пятигорске:  по его словам, образ жизни Лермонтова в Пятигорске был самый обыкновенный и простой. Ничто не напоминало в нём поэта, а скорее помещика – офицера с солидною  для кавказца обстановкой. Квартира  у него со Столыпиным была  общая, стол держали они дома и жили дружно. Заведовал  хозяйством , людьми (т. е. слугами – В. К.) и лошадьми Столыпин. В домике, который они занимали, комнаты, выходящие окнами во двор, назывались столыпинской половиной, а выходящие в сад – лермонтовской…»
                В первые же дни пребывания в Пятигорске Лермонтов купил великолепного скакуна по кличке Черкес; кроме того – впридачу  к двум своим слугам – конюху и камердинеру Он нанял ешё двоих слуг – повара и помощника камердинера. Из воспоминаний Чилаева:
                «Дом его был открыт для друзей и знакомых, и, если  кто к нему обращался с просьбой о помощи, никогда и никому не отказывал, стараясь сделать всё, что только мог. Вставал он неодинаково, иногда рано, иногда  спал часов до девяти и даже более. Но это случалось редко. В первом случае, тотчас, как встанет, уходил пить во’ды или брать ванны, и после пил чай, во втором  же прямо с постели садился за чай, а потом уходил из дому. Около двух часов возвращался домой обедать, и почти  всегда в обществе друзей – приятелей. Поесть любил хорошо, но стол был не роскошный, а  русский, простой. На  обед готовилось четыре – пять блюд, по заказу Столыпина, морожеое же, до которого Лермонтов был большой охотник, ягоды или фрукты подавались каждодневно.
 Вин, водок, закусок всегда имелся хороший запас. Обедали постоянно  четыре – пять, а иногда и более приглашённых или случайно приходящих знакомых, преимущественно  офицеров. После обеда пили кофе, курили  и балагурили на балкончике, а некоторые спускались в сад полежать на траве , в тени акаций и сирени.  Около шести  часов подавался чай, и затем все уходили. Вечер, по обыкновению, посвящался прогулкам, танцам, любезничанью с дамами или игре в карты…. «
                Особенно  отмечает Чилаев любовь (Страсть!) Великого Поэта к джигитовке. Об этом мы уже говорили, и не раз, но послушаем ещё одного свидетеля: «»Иногда по утрам Лермонтов уезжал на своём лихом Черкесе за город. Он любил бешеную скачку и предавался ей на воле с какой-то необузданностью. Ничто не доставляло ему большего Удовольствия, как головоломная  джигитовка по необозримой степи, где он, забывая весь мир, носился как ветер, перескакивая с ловкостью горца через встречавшиеся   на  пути рвы, канавы и плетни.»
                Интересны и воспоминания о Лермонтове его слуги. Пётр Мартьянов, русский литератор, автор нескольких статей о Поэте, передаёт со слов   Христофора  Саникидзе (помощник камердинера Лермонтова): «Михаил Юрьевич  был человек весьма весёлого нрава… С прислугой был необыкновенно добр, ласков и снисходителен, а старого камердинера своего любил как родного…»
                А это пишет сам Мартьянов (ссылаясь на Саникидзе): «Саникидзе говорит между прочим, что Лермонтов умел играть на флейте и забавлялся этой игрой изредка… Много говорить он  не любил. Обыкновенным времяпрепровождением  у него было ходить по комнате из угла в угол и курить трубку с длинным чубуком. Писал он более по ночам, или рано утром, но писал и урывками  днём, присядет к столу, попишет и уйдёт. Писал он всегда в кабинете, но писал, случалось, и за чаем на балконе, где проводил  иногда целые часы, слушая пение птичек.
                А вот что вспоминает Александр Арнольди, поселившийся в Пятигорске рядом с Лермонтовым и Столыпиным:   
                «На дворе  дома, нами занимаемого, поселился Тиран (бывший соученик Поэта  по юнкерской Школе – В. К.), по фасу  и Машуку подле нас жил Лермонтов с Столыпиным, а за ними Глебов  с Мартыновым.  С галереи нашей  открывался великолепный вид: весь Пятигорск   лежал как бы у ног наших, и взором можно было окинуть  огромное пространство, по которому десятками  рукавов  бежал Подкумок. По улице, которая спускалась от нашего дома перпендикулярно к бульвару, напротив нас, поместилось семейство Орловой… а ниже нас виднелась крыша дома Верзилиных, глава которого, казачий генерал, состоял на службе в Варшаве.
                В доме Верзилиных собирались чаще всего молодые люди. «Там Лермонтов  и мы все были дома», -- вспоминал сослуживец Поэта по Тенгинскому полку. (офицер того же полка) Николай Раевский.    
                Что влекло молодёжь в этот дом? Здесь, вместе с матерью, женой генерала, жили три красивых девушки (одна из них была падчерицей генерала): от первого брака у генеральши была дочь – 26-летняя Эмилия Александровна  Клингенберг, от второго – две дочери – Аграфена Петровна и Надежда Петровна (22 и 16 лет). Лермонтов написал эпиграмму, в которой – все три девушки, славившиеся, как я уже сказал чуть раньше – красотой.  22-летняя  Аграфена (Груша) была помолвлена за поручика  Тенгинского пехотного полка  Дикова.  Вот отчего Поэт скаламбурил в последних двух строках эпиграммы.

За девицей Emeli*
Молодёжь как кобели.
У девицы же Nadine**
Был  их тоже не один;
А у Груши в целый век
Был лишь Дикой человек.

________________________________               
         
      *Эмили.
      ** Надин.

              Есть и другая, смягчённая, редакция  этой же эпиграммы:

   За девицей  Emili
Молодёжь лежит в пыли,
У девицы же Nadine
Был поклонник не один;
А у Груши целый век
Был лишь Дикий человек.

                Тоже хорошо, но, наверное, согласитесь со мной, вариант, считающийся окончательным – куда более хлёсткий, более, я бы сказал – хулиганский!

                Старшая из сестёр, Эмилия, в свои 26 считалась уже старой девой, и прозвище, данное ей в её лучшие годы – «Роза Кавказа», по удачному выражению Виктора Афанасьева, «начала увядать».
                Лермонтов не был поклонником 26-летней красавицы (да об этом и эпиграмма говорит – даже смягчённый её вариант); однако, как пишет Афанасьев, «она всё-таки считала его своим кавалером, как и Мартынова, с особенной тщательностью красовавшегося перед ней в своём романтическом черкесском наряде, с большим кинжалом на поясе, с большими висячими усами и в папахе. Лермонтов добродушно посмеивался и над Розой Кавказа, и  над Господином Кинжалом (так Он Мартынова называл – В. К.), не выходя из дружеского тона, однако те, оба, сердились и даже просили Лермонтова бросить шутки». 
                У Мартынова была такая особенность: он хотел казаться воинственным, по словам Афанасьева, «молодечески засучивал рукава черкески и всё грознее смотрел. Вид у него был действительно внушительный». Ну и что ж с того? Внешне – внушителен, внутренне – убожество; а Мартынов, или Мартышка, как его называли товарищи – хотел уважения – чем дальше, тем у него всё возрастало это желание, причём уважения от всех: и от товарищей, и от женщин; и у женщин действительно имел успех, «покоряя их своей красотой и любезностью», -- пишет Афанасьев. Но вот с товарищами дела обстояли намного хуже:  они «а больше всех Лермонтов и Глебов (самые близкие!), -- повествует Афанасьев, -- как нарочно, избрали его предметом своих карикатур и острот. Не злых, нет… просто дружеских, но очень смешных.» Ну вот, напр., одна из эпиграмм Лермонтова на Его будущего убийцу. Но сначала – комментарий к эпиграмме Ираклия Луарсабовича Андроникова:
     << Экспромт относится к Мартынову. Кто-то сказал о нём: «Ну, что же вы хотите, господа, ведь он не Соломон же у нас (имея в виду прославленного мудростью библейского царя Соломона). На это будто бы Лермонтов и ответил экспомтом, построенном на сравнении мудрого царя Соломона с тупым и самовлюблённым Мартыновым (Николаем Соломоновичем) >> :

Он прав! Наш друг Мартыш не Соломон,
               Но Соломонов сын.
Не мудр, как царь Шалима, но умён,,
                Умней, чем жидовин.

Тот храм воздвиг и стал известен всем
                Гаремом и судом,
А этот храм, и суд, и свой гарем
                Несёт в себе самом.   

                Но продолжаю прерванную цитату из книги Афанасьева:
«Глебов и Мартынов жили в соседних комнатах одним хозяйством. Иногда Мартынов не выдерживал и, стараясь быть как можно более спокойным, просил приятелей оставить в покое его черкеску и кинжал, потому что именно черкеска и кинжал стали у тех главным мотивов эпиграмм и рисунков. Конечно, эти просьбы вызывали только смех.»
                Одна из таких эпиграмм (точнее – шуток) и явится чуть позже формальным поводом для ссоры и роковой дуэли. А в конце июня, не зная, как мало Ему  остаётся жить, Поэт написал письмо бабушке, Елизавете Алексеевне Арсеньевой, и просит её выслать в Пятигорск собрание сочинений Жуковского, «полного Шекспира, по-английски, и книгу стихов  Евдокии Ростопчиной, и в очередной раз сообщает дорогой бабушке о том, что намерен проситься в отставку: «…а чего мне здесь ещё ждать?» -- пишет Лермонтов.
                И снова – к книге Виктора Афанасьева:
                << В июле Лермонтов часто уезжал в Железноводск, принимать там ванны, но это место привлекало его больше своей тишиной – несколько домиков, калмыцких кибиток, сады, горные кручи, рощи, шумные ключи… Иногда ехали сюда из Пятигорска целой кавалькадой через колонию Каррас, -- девицы Верзилины, Глебов, Арнольди, Мартынов… Лермонтов всегда в стороне на своём Черкесе – гарцует, заставляет коня вставать на дыбы и чуть ли не танцевать лезгинку  (один Мартынов не восхищался его искусством). Весело обедали в колонии у Рошке, в саду за каменным столом.
                              
                После поездки или вечера у Верзилиных Лермонтов любил, особенно в тихую ночь, выйти  на улицу, прогуляться в одиночку, вдоль пахнущего серой ручья, бегущего по краю бульвара, мимо домов с уже тёмными окнами. Изредка к нему кто-нибудь присоединялся. Но во время таких прогулок Лермонтов бывал молчалив и никогда не рад непрошенному собеседнику. В одну из таких ночных прогулок он сказал разжалованному в солдаты юнкеру Павлу Гвоздёву, которого знал давно: «Чувствую, что мне мало осталось жить». Часто у него в комнате до рассвета горела свеча… О чём он думал в эти ночи? Бог весть, но вот одна из его дум тех дней: >>

                1.

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

                2.

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чём?

                3.

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

                4.

Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб  в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;
<
                5.

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Тёмный дуб склонялся и шумел.

                Это Стихо – Творение – о Смерти (хоть в нём и говорится – «Я б желал навеки так заснуть, // Чтоб в груди дремали жизни силы…» -- оно всё равно об уходе из жизни!), так вот , это не случайно для нынешнего Лермонтова, Лермонтова 1840 – 1841 г. г. Виктор Афанасьев пишет: «Всё явственнее виделся ему уход из жизни. И в то же время он со страстью джигитовал на своём Черкесе, насмешничал над  В_е_р_з_и_л_и_е_й  (Эмилией Верзилиной)   и Мартышкой,
 над князем Ксандром, то есть Умником или Дипломатом – не у – дел, как он звал чопорного Васильчикова, над молодым прапорщиком Семёном Лисаневичем и над кем-то ещё, не желая, конечно, никого из них сделать своим врагом, думая (иногда напрасно), что всё это в пределах дружеской шутки.»

                Вот ещё одна эпиграмма Лермонтова – на князя Александра Васильчикова, который, мягко говоря, недолюбливал Великого Поэта (чуть позже он станет  секундантом Мартынова), и Лермонтов отвечал ему тем же: нелюбовью на не – любовь (но мы знаем, что Мартынова Поэт считал близким другом, тем не менее – насмешничал и над ним):

Велик князь Ксандр, и тонок, гибок он,
                Как колос молодой,
Луной сребристой ярко освещён,
                Но без зерна – пустой.

                ________________________

                А сейчас – об одном поклоннике Лермонтова, многим, я уверен, неизвестном. В первой  половине июля в Петербург приехал знаменитый врач Иустин Евдокимович Дядьковский,  профессор Московского университета. Он привёз Лермонтову от бабушки гостинцы и письмо: Елизавета Алексеевна давно знала Дядьковского, и Лермонтов, когда учился в Московском университете, много раз его видел, и знал, насколько он популярен среди студентов. «Дядьковский  был болен чахоткой, -- пишет Афанасьев, -- и уже терял последние силы. <…>  Он зашёл к Лермонтову, не застал  его и оставил слугам свой адрес. Вечером Лермонтов был у него.  <…>  В разговоре вспоминали Москву, переходили от философии к литературе – до полуночи рассуждали об Англии, Бэконе, Байроне. Лермонтов читал ему свои стихи и нашёл в нём одного из самых благодарных слушателей. На другой день у Верзилиных, сидя за чаем, Лермонтов вновь читал стихи. Может быть, в т. ч. и это стихотворение (написанное почти перед дуэлью – один из последних Шедевров Великого Поэта):

                Морская царевна.

В море царевич купает коня;
Слышит: «Царевич! Взгляни на меня!»

Фыркает конь и ушами прядёт,
Брызжет и плещет и дале плывёт.

Слышит царевич: «Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Вот показалась рука из воды,
Ловит за кисти шелко’вой узды.

Вышла младая потом голова,
В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;
Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»
За косу ловко схватил он рукой.

Держит, рука боевая сильна:
Плачет и молит и бьётся она..

К берегу витязь отважно плывёт;
Выплыл; товарищей громко зовёт:

«Эй, вы! Сходитесь, лихие друзья!
Гляньте, как бьётся добыча моя…

Что ж вы стоите смущённой толпой?
Али красы не видали такой?»

Вот оглянулся царевич назад:
Ахнул! Померк торжествующий взгляд.

Видит, лежит на песке золотом
Чудо морское с зелёным хвостом;

Хвост чешуёю змеиной покрыт,
Весь замирая, свиваясь, дрожит;

Пена струями сбегает с чела,
Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;
Шепчут уста не понятный упрёк…

Едет царевич задумчиво прочь.
Будет он помнить про царскую дочь!

                Вечером того же дня  Лермонтов отвёз профессора Дядьковсого домой. Дядьковский так ослаб, ЧТО Лермонтов чуть не на руках  внёс его в квартиру. Ясно было, что этот человек проживёт совсем недолго. Лермонтову стало грустно – не последний ли это его собеседник и слушатель.» Истинный – тонкий и понимающий слушатель, добавим мы: ведь когда  Лермонтов был у Дядьковского, Иустин Евдокимович много раз повторил: «Что за умница». Гибель Лермонтова оказалась гибельна и для профессора: он был так потрясён, что через 6 дней умер… 

                Да, с Дядьковским можно было поговорить об Англии, о Байроне, о Бэконе, о других высоких материях. «А его друзья –приятели, -- повествует Афанасьев, -- просили от него не стихов, а эпиграмм, карикатур и вместо Бэкона обсуждали местных красавиц. Им хотелось веселья, новых и новых развлечений, чего-нибудь особенного…»
И Лермонтов придумал (Он и на такое был мастак): дать пятигорской публике бал в гроте Дианы возле Николаевских ванн. Идея Лермонтова не просто понравилась молодёжи – она была принята с восторгом. Вот как об этом пишет – очаровательные подробности! – одна из сестёр Верзилиных, Эмилия Александровна (старшая), тоже участница этого действа: «Грот внутри премило был убран шалями и персидскими  шёлковыми материями в виде персидской палатки, пол устлан коврами, а площадку и весь бульвар осветили разноцветными фонарями. Дамскую уборную устроили из зелени и цветов; украшенная дубовыми листьями и цветами люстра освещала грот, придавая окружающему волшебно – фантастический характер. Танцевали по песку, не боясь испортить ботинки, и разошлись по домам лишь с восходом солнца в сопровождении музыки».

                Это было в ночь с 8 на 9/VII 1841 года. До роковой дуэли оставалась почти неделя…

               
.____________________________________________


Рецензии