М. Лермонтов. 8-я лекция

                8-я лекция.
 
                Но пока Лермонтов  мечтает об отставке и «Современнике», над Россией сгущаются тучи. И… как молния внезапно ударившая в самый высокий дуб – сообщение: смертельно ранен на дуэли Пушкин. Потрясена вся Россия. Лермонтов и Его друг Раевский идут в кондитерскую, из которой Пушкин в 4 часа пополудни отправился на Чёрную речку, где стрелялся с кавалергардом Дантесом. Кондитерская полна народу – ежеминутно звучит имя Пушкина. А что говорят? – вот  как об этом пишет Виктор Афанасьев:
                << Дантес ухаживал за женой Пушкина, первой красавицей Петербурга. Пушкин ревновал… Для заезжего гостя (Дантес – француз – В. К.) он был просто камер  -- юнкером и некрасивым мужем прелестной женщины. Дамы высшего света находили ревность Пушкина смешной и осуждали за это… Никого не интересовал его поэтический гений, его стихи, его «Современник». Каждая минута приносила Лермонтову новые подробности о том, как Пушкин противостоял «свету». Свет играл им – его чувствами, его честью. Ему послали по почте диплом «рогоносца»… Лермонтов сидел, положив сжатые кулаки на стол. Он слушал и ничего не мог сказать, не мог разомкнуть стиснутые зубы.  Глаза его были пронзительно – страшны. Ему не нужен был весь ворох подробностей – в немногом он увидел всё. Он замер в напряжённом ожидании – выживет ли Пушкин? >>.
                Не выжил, увы: в январе 1837 г. – скончался…

                Да, многие в высшем свете оправдывали Дантеса, считая, что тот просто защищал свою честь. Но…в художественном фильме о Лермонтове (поставлен в 1943 г. по сценарию К. Паустовского) Лермонтов говорит: «Какое дело России до чести какого-то проходимца!» А я бы добавил насчёт чести Дантеса: нельзя защищать то, чего нет!

                Но вот у многих простых русских людей смертельное ранение, полученное Великим Поэтом на дуэли, вызвало   т_а_к_о_е   г_о_р_я_ч_е_е   ж_е_л_а_н_и_е  быть близко, рядом – там, где умирает, по словам одного из безвестных почитателей Пушкина – «слава России!» Современники вспоминали, что возле дома Александра Сергеевича в те дни перебывало около 50 тысяч – цифра по тем временам огромная!
                Боль и Гнев народа выразились в анонимном письме, вручённом  одному из ближайших друзей царя Николая I – графу Орлову: никакое самое строгое наказание Дантеса «не может удовлетворить Русских за умышленное, обдуманное убийство Пушкина.» Автор письма жалуется на угрожающее политическое положение в стране, на «открытое покровительство и предпочтение чужестранцев», которое «день ото дня делается для нас нестерпимее.» «Мы горько поплатимся за оскорбление народное и вскоре», -- предупреждает аноним графа, и просит довести содержание письма до сведения императора.
                Орлов тут же переслал документ Бенкендорфу, шефу корпуса жандармов и главному начальнику Третьего (охранного) отделения. «Это письмо очень важно, -- надписал Бенкендорф, -- оно доказывает существование и работу Общества.»
                Никакого Тайного общества не существует, но власти подозревают, что оно есть!  И друзья Пушкина, обвинённые в этой чуши (в том, что они – члены выдуманного Тайного общества), просто струсили: Жуковский и Вяземский оправдываются, я бы сказал – лебезят перед властью, -- они из кожи вон лезут, чтобы доказать: их Великий друг Пушкин был человеком благонамеренным, и перед кончиной   с_о_в_е_р_ш_е_н_н_о   п_р_и_м_и_р_и_л_с_я   с престолом  и с богом. Т. е. произошло то, чего и добивался Бенкендорф, сатрап Николая I, верный слуга двора: вместо образа Настоящего  Пушкина – Поэта  в_н_у_т_р_е_н_н_е    н_е_з_а_в_и_с_и_м_о_г_о – создан такой сусальный образ официозного Пушкина.
               
                И тут прозвучал голос человека, не входящего в круг друзей погибшего Национального Гения, даже не встречавшегося     (без промежутка)
 с Ним ни разу: прозвучал  Гневный Голос Лермонтова.
                «…полнота лермонтовского гения, -- пишет Владимир Бондаренко, -- раскрылась, как часто и бывает, вроде бы внезапно. Не мало уже прекрасных стихотворений было написано, так бы дальше всё и шло. Но необходим был взрыв, прорыв из глубины подсознания всех, ещё не проснувшихся сил.
                1837 год стал годом рождения поистине великого национального русского поэта.»
                Здесь речь идёт о Великом Стихо – Творении «Смерть поэта». Да, Гневный и Страстный Голос Лермонтова – это, конечно же, поэтический отклик на гибель Александра Сергеевича Пушкина, Его старшего Со – Временника и Великого  Со – Брата по Поэзии.
                Михаил Юрьевич Лермонтов в Стихо – Творении «Смерть поэта» говорит от Имени России – выражает свою Боль, своё Горе, и – Боль и Горе своей Родины; я бы даже сказал так: Россия говорит устами Лермонтова, но Россия не Николая I, Бенкендорфа, Дуббельта, Нессельроде, графа Орлова и иже с ними, а Россия самого Соз – Дателя этого Шедевра, а также Россия Жуковского, Вяземского, Раевского, Краевского, и очень многих простых людей, любящих   с_в_о_е_г_о  Пушкина,   н_а_ш_е_г_о   Пушкина!

Погиб Поэт! – невольник чести –
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа Поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде… и убит!
Убит!.. к чему  теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? веселитесь… он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно
Навёл удар… спасенья нет:
Пустое сердце бъётся  ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за диво? – издалёка,
Подобный  сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока;
Смеясь, он  дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!..

         И он убит – и взят могилой,
Как тот певец, неведомый, но милый,
             Добыча ревности глухой,
     Воспетый им с такою чудной силой,
Сражённый, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной
Вступил  он в этот свет завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок – они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него:
                Но иглы тайные сурово
                Язвили славное чело;
Отравлены его последние мгновенья
Коварным шёпотом насмешливых невежд,
                И умер он – с напрасной жаждой мщенья,
С досадой тайною обманутых надежд.
                Замолкли звуки чудных песен,
               Не раздаваться им  опять:
                Приют певца угрюм и тесен,
                И на устах его печать.

                << Едва поставив точку, -- читаем в книге Виктора Афанасьева, -- Лермонтов переписал стихотворение  набело…
                -- Святослав! – кликнул он, окончивши  работу.
                Раевский бережно взял бумагу с ещё не просохшими чернилами… Прочитал; вернулся к началу – прочитал ещё раз… просиял:   
                -- Мишель, у меня нет слов… Позволь мне переписать для себя, для Краевского, для Смагина.
                -- Разумеется, -- сказал Лермонтов, сел возле камина и стал смотреть  на слабо вспыхивающие огоньки.
                Потом пришли Юрьев и Меринский – и они переписали стихотворение раза по два… Появился Краевский.
                -- Я говорил! – воскликнул Краевский. – Я верил!.. Ты заменишь нам Пушкина. Эту элегию я покажу Вяземскому и Жуковскому. Мы поместим её в «Современнике», который, конечно же, будет издан в пользу осиротевшей семьи.
               -- Пушкина никто не заменит, -- тихо сказал Лермонтов.
              Списки «Смерти поэта» множились. На другой день квартира Арсеньевой была полна родственников, друзей и знакомых, а также и каких-то неведомых лиц – все просили переписать «Смерть поэта». Раевский неустанно изготовлял списки и раздавал щедро, веря, что это благое в память Пушкина дело. >>.

                Отпевание тела Великого Национального Поэта назначили на 1 февраля. Но внезапно переменили место – вместо Исаакиевского собора – роскошного, величественного, вполне соответствующего Масштабу погибшего Поэта (вначале отпевать хотели именно  здесь) отпевание назначили в маленькой  придворной церкви, расположенной неподалёку от последней квартиры Пушкина.   << Здесь скоро собрались, -- пишет Афанасьев, -- несметные толпы: целые департаменты, добившиеся  в этот день разрешения не работать; вся Академия Художеств, актёры, студенты (хотя строго велено быть лекциям), купцы, извозчики, рабочие… В одиннадцать часов дня началась служба. В церковь пускали по билетам, и туда проходили только важные сановники и иностранные дипломаты.
                Зрелище было внушительное, так что один из дипломатов сказал некой русской даме: «Лишь здесь мы впервые узнали, что значил Пушкин для России. До этого мы встречали его, были с ним знакомы, но никто из вас не сказал нам, что он ваша народная  гордость.» Целая армия жандармов и переодетых полицейских окружала церковь и пронизывала  толпу. <…>
                Лермонтов и Раевский раздавали стихотворение «Смерть поэта» направо и налево, требованиям  не было конца, но того, что произошло в дальнейшие дни, они никак не ожидали: оно стало известно всему Петербургу… Везде, всем! Его знали наизусть… Спрашивали, кто таков этот Лермонтов… Называли его гением и радовались, что Пушкин оставил себе наследника… Лермонтов в несколько дней стал знаменит. До него доходили слухи, что «Смерть поэта» одобрил Жуковский; что его декламирует друзьям слепой поэт Козлов. Что им восхищаются в семье Карамзиных. «Стихи Лермонтова прекрасные», -- уже 2 февраля записал в своём дневнике Александр Иванович Тургенев, один из ближайших друзей Пушкина. Казалось странным, что и в высшем свете стихотворение получило ход, и там его переписывали, говорили о нём. Краевский передал друзьям, что даже его высочество наследник, ученик Жуковского, одобрительно отозвался о «Смерти поэта» >>. (его высочество – будущий царь Александр II.).

                Однако последних шестнадцати строк, сделавших Стихо – Творение небезопасным (я бы сказал – Взрыво – Опасным!) для Его Автора (А вы, надменные потомки…» -- и т. д. – до конца) не было, и Лермонтов, видимо, не собирался писать Крамольное продолжение Стихо – Творения «Смерть поэта». Родилось Оно вот при каких обстоятельствах (точнее – обстоятельстве): Лермонтова изволил посетить родной брат Его друга Алексея Столыпина (друга, которому дали прозвище «Монго») – Николай Столыпин, -- один из   т_о_й   с_а_м_о_й   светской черни, которую ненавидел Пушкин, которую ненавидел и Лермонтов тоже. И в разговоре – крайне неприятном (это ещё мягко сказано) для Поэта этот завсегдатай  великосветских  гостиных (в первую очередь Нессельроде, а жена Нессельроде, тогдашнего министра иностранных дел России, враждебно относилась к Пушкину, и сыграла немалую роль в роковой дуэли!), так вот,  э_т_о_т   (без промежутка)
(Столыпин) защищал, как будто даже его  ж_а_л_е_я! Дантеса и нападал на Пушкина.

          Из драмы Бориса Лавренёва «Лермонтов»:

                Столыпин [Лермонтову] . Что же ты на меня кричишь? Будь справедлив и признай, что, в конце концов, Пушкин сам напросился на пулю.
               Лермонтов. Что?! Что ты сказал? Ты осмелился?..  (приподнялся.) Ты тоже из шайки клеветников и ненавистников Пушкина?.. Нам не о чем говорить… Вон!
             Раевский. Миша! Опомнись!
             Столыпин. Это дико!
               Раевский (тихо). Не спорьте с ним, Николай Аркадьевич! Он болен и возбуждён… Вам лучше уйти!
            Столыпин. Конечно, уйду… Но это неслыханно! Он буйный сумасшедший… Его связать надо… (поспешно уходит.)

 Вдогонку ему в дверь летит и шлёпается о филенку кожаная подушка с дивана, пущенная Лермонтовым.

                После, по сути, бегства великосветского молодчика Николая Столыпина (по версии Лавренёва) взбешённый Лермонтов пишет ещё 16 строк Стихо – Творения «Смерть поэта», превращая гениальное произведение в Политический документ Огромной Силы:

         А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных  родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона
Свободы, Гения и Славы палачи!
                Таитесь вы под сению закона,
                Пред вами суд и правда – всё молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
                Есть грозный суд: он ждёт; 
                Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперёд.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
                Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
                Поэта праведную  кровь!

                Да, Лермонтов здесь, по сути, стреляет раскалёнными строками в царедворцев и аристократов, подобных Николаю Столыпину: «Вы, жадною толпой стоящие у трона, //  Свободы, Гения и Славы палачи! // Таитесь вы под сению закона, // Пред вами суд и правда – всё молчи!..» Но не стреляет ли Он и в того, кто сидит на троне – т. е. в царя Николая I (правда, государя не называет, образно говоря – прикрывает  стреляющую  руку полой шинели). А вы знаете – многие русские поэты, жившие после Лермонтова, считали вслед за Ним Николая I убийцей Пушкина – не прямым, как Дантес , а косвенным; фельдфебель на троне, он всю Россию поставил бы во фрунт, если б можно было; а Пушкин во фрунт становиться  не хотел, как я уже говорил -- Он был весьма Вольно – Любивый; поэтому и считали, что двор  во главе с государем направлял руку Дантеса. Марина Цветаева уже в XX веке (в 1931 г.) – почти через 100 лет после Лермонтова! – прямо обвинила Николая  I в убийстве Великого Национального Поэта:

Потусторонним
Залом царей.
-- А непреклонный
Мраморный сей?

Столь величавый
В золоте барм.
-- Пушкинской славы
Жалкий жандарм.

Автора – хаял,
Рукопись – стриг.
Польского края –
Зверский мясник.

Зорче вглядися!
Не забывай:
Певцоубийца
Царь Николай
Первый.

                А Стихо – Творение «Смерть поэта» продолжало распространяться уже по всей России – и с новой строфой, благодаря которой Оно стало, по выражению Виктора Афанасьева, «поистине громоносным», и без неё. Афанасьев пишет: << В книжных  лавках, в кондитерских, в казармах, в университете, в Академии художеств, в Юнкерской школе, на кораблях флота –  всюду переписывали это, ставшее самым знаменитым  в русской поэзии стихотворение…  Гнев на гонителей Пушкина возрастал.  Ни один убийца не удостоился такого количества яростных проклятий, как Дантес.  Лермонтов бил в колокол… Списки «Смерти поэта» поступали в Третье отделение к Бенкендорфу, но пока это всё оказывались списки без последней строфы, и шеф жандармов не видел в стихах ничего предосудительного.  >>.
                Младший современник Лермонтова  (родился в 1824 году), критик  Владимир Васильевич Стасов, вспоминал позже: << … проникшее к нам тотчас же, как и всюду, тайком, в рукописи, стихотворение Лермонтова         
  «На смерть Пушкина» (так у Стасова – В. К.) глубоко взволновало нас , и мы читали и декламировали его с беспредельным жаром… Мы волновались, приходили  на кого-то в глубокое в глубокое негодование, пылали от всей души,  наполненной геройским воодушевлением, готовые, пожалуй, на что угодно – так нас подымала сила лермонтовских стихов, так заразителен был жар, пламеневший в этих стихах. Навряд ли когда-нибудь ещё в России               
стихи производили  такое громадное и повсеместное впечатление. >>.
                Через 10 дней после написания Опасной концовки – Опасной и для самого Автора, и для тех, кто в_ т_а_к_о_м   в_и_д_е посмел распространять «Смерть Поэта», Бенкендорф и царь Николай I  получили полные списки  Стихо – Творения .  На экземпляре, доставленном  царю, был даже такой заголовок:  «Воззвание  к революции.» Лермонтова тут же арестовали и поместили в одной из комнат верхнего этажа Главного штаба. На следующий день был сделан обыск в Его квартире в Царском Селе и в Его кабинете на квартире бабушки. Поэта допросили и Он проявил  малодушие – назвал своего лучшего друга Святослава Раевского как единственного распространителя Крамольного Стихо – Творения.
                По требованию Бенкендорфа Лермонтов пишет «Объяснение», в котором явно оправдывается – совершил Великий Гражданский  Поступок (если не сказать – Подвиг), а теперь объясняет это – т. е. написание стихотворения – молодостью, раздражёнными нервами, простой человеческой жалостью к Пушкину;  он даже в одном  месте объяснения лебезит перед «государем императором». Чтоб помиловали, что ли?
                Тем временем Раевский, которого тоже арестовали (он тоже содержался на гауптвахте  неподалёку от дома Арсеньевой) пишет своё объяснение. Перебелив его, он хочет через камердинера Лермонтова передать черновик ему, своему лучшему другу. Но того перехватили по дороге…

                Да, Лермонтов в тюрьме. Но поэт и в неволе оставался Поэтом: по воспоминаниям Акима Шан – Гирея, под арестом к Лермонтову пускали только камердинера, приносившего обед. Поэт приказал  завёртывать хлеб в серую бумагу, и на этих клочках с помощью вина, печной сажи и спички  написал несколько стихотворений, и переделал одно из более ранних – «Узник»:

Отворите мне темницу,
Дайте мне сиянье дня,
Черноглазую девицу,
Черногривого коня..
Я красавицу младую
Прежде сладко поцелую,
На коня потом вскочу,
В степь, как ветер, улечу.

Но окно тюрьмы высоко,
Дверь тяжёлая с замком;
Черноокая далёко,
В пышном тереме своём;
Добрый конь в зелёном поле
Без узды, один, по воле
Скачет, весел и игрив,
Хвост по ветру распустив.

Одинок я – нет отрады:
Стены голые кругом,
Тускло светит луч лампады
Умирающим огнём;
Только слышно: за дверями
Звучно – мерными шагами
Ходит в тишине ночной
Безответный часовой.

                В 20-х числах февраля началось расследование по поводу написания Лермонтовым стихотворения «Смерть Поэта» и распространения … Раевским. Когда расследование началось,  поэт Павел Гвоздёв, воспитанник Школы юнкеров, написал стихотворение -- << Ответ Лермонтову на его стихи «На смерть Пушкина» >>. В нём  выражены  настроения  передовой части юнкеров, сочувствовавших Пушкину и Лермонтову.

Зачем порыв свой благородный
Ты им излил, младой поэт?
Взгляни, как этот мир холодный
Корою  льдяною  одет!
Напрасно звук души печальной,
Как эхо порванной струны,
Раздался в песне погребальной…
О нет, поэт, твоей страны
Сердца покрыты зимней вьюгой,
Их чувства холодны, как лёд,,
Их души мёртвые в кольчуге,
Им недоступен  твой полёт!..
Напрасно лирою печальной
Ты им воспел удел Творца:
Слезы не капнуло прощальной
На гроб убитого певца –
Певца Кавказа, русской славы…
Им песнь твоя, как суд кровавый,
Для них она, как грозный меч;
Не мог ты в их душе презренной
Свободной  истиной зажечь
Огонь высокий и священный.
Не понял их бездушный свет
Порыва благородной лести:
Их души алчные, поэт,
Горят в…… 1, низкой  лести;
Твой стих свободного пера
Обидел гордое тщеславье,
И стая вран у ног царя,
Как милость, ждут твоё бесславье…
Но ты гордись, младой певец
Пред кознями их адской злобы:
Не расплести им твой  венец…
Пускай отверзутся хоть гробы,

…………….

……………..

Не ты ль сказал: «есть грозный суд!»
И это суд – есть суд потомства,
Сей суд прочтёт их приговор,
И на листе, как вероломство,
Он пишет имя их в позор.

             Написано 22 февраля 1837 года.

25 февраля расследование было завершено, и последовало «высочайшее решение»: царь приказал Лермонтова «за сочинение стихов» перевести  из лейб – гвардии Гусарского полка в Нижегородский  драгунский, стоявший на Кавказе; Раевского же – на месяц под арест и выслать в Олонецкую губернию (в Сибирь) на службу (на неопределённый срок).

                А предательство Лермонтова (ведь он предал Лучшего Друга!)
Легло на Его совесть Тяжким Грузом. Он написал Раевскому, и объяснил этот поступок тем, что боялся за свою бабушку – вдруг она пострадает из-за Его Крамольных Стихов, и принёс в жертву Лучшего Друга. Но самое замечательное, что Раевский не обиделся на Лермонтова: он прислал ему бодрое письмо, в котором успокаивал своего милого Мишеля, и выражал Надежду,  на то, что их ссылка будет недолгой, и они встретятся прежними друзьями… «Ты не можешь вообразить, -- пишет Лермонтов в ответ, --  как ты меня обрадовал своим письмом. У меня было на совести твоё несчастье, меня мучила мысль, что ты за меня страдаешь.»

                Итак, Лермонтов должен скоро отбыть на Кавказ, который, как вы знаете, давно желанен для Него. Однако Дорого заплатил Он за свой Шедевр «Смерть Поэта»: чем последняя ссылка на Кавказ для Него закончится – вам известно, -- об этом подробно я буду рассказывать позже. Но именно Благо – Даря этому Стихо – Творению, как уже говорилось, Лермонтов стал тем Великим Лермонтовым, которого мы все любим!

               Наш современник (умер в 1978 г.), выдающийся русский советский поэт Павел Антокольский написал стихотворение «Чёрная речка»: в нём – о дуэли, смерти и похоронах Пушкина, а последние несколько строф – как раз о Лермонтове, пришедшем на смену Великому Национальному Поэту:

Всё прошло, пролетело, пропало.
Отзвонила дурная молва.
На снега Чёрной речки упала
Запрокинутая голова.

Смерть явилась и медлит до срока,
Будто мёртвой водою поит.
А Россия широко и строго
На посту по-солдатски стоит.

В ледяной петербургской пустыне,
На ветру, на юру площадей
В карауле почётном застыли
Изваянья понурых людей –

Мужики, офицеры, студенты,
Стихотворцы, торговцы, князья:
Свечи, факелы, чёрные ленты,
Говор, давка, пробиться нельзя.

Над Невой и над Невским, и дальше,
За грядой коллонад и аркад,
Ни смятенья, ни страха, ни фальши –
Только алого солнца закат.

Погоди! Он ещё окровавит
Императорский штаб и дворец,
Отпеванье по-своему справит
И хоругви расплавит в багрец.

Но хоругви и свечи померкли,
Скрылось солнце за краем земли.
В ту же ночь из Конюшенной церкви
Неприкаянный прах увезли.

Длинный ящик прикручен к полозьям,
И оплакан метелью навзрыд,
И опущен, и стукнулся оземь,
И в земле святогорской зарыт.

В страшном городе, в горнице тесной,
В ту же ночь или, может, не в ту
Встал гвардеец – гусар неизвестный
И допрашивает темноту.

Взыскан смолоду гневом монаршим,
Он как демон над веком парит
И с почившим, как с демоном старшим,
Как звезда со звездой, говорит.

Впереди ни пощады, ни льготы,
Только  бури одной благодать.
И четыре отсчитаны года.
До бессмертья – рукою  подать.

                ____________________________

                По поводу кавказской ссылки Лермонтова Евдокия Ростопчина писала Александру Дюма: «Эта катастрофа, столь оплакиваемая друзьями Лермонтова, обратилась в значительной степени в его пользу: оторванный от пустоты петербургской жизни, поставленный  в присутствие строгих обязанностей и постоянной опасности, перенесённый на театр постоянной  войны, в незнакомую страну, прекрасную до великолепия, вынужденный , наконец, сосредоточиться в самом себе, поэт мгновенно вырос, и талант его мощно развернулся…»

                Шедевры Лермонтова, написанные на Кавказе в последние годы я дам – позже. А сейчас, после приговора, в конце февраля – начале марта Лермонтова отпустили домой – проститься. Какое-то время Он находится под домашним арестом.
                Тем временем бабушка Поэта, Елизавета Алексеевна Арсеньева, хлопочет о прощении Мишеньки. Она пишет письмо Алексею  Философову, адъютанту великого князя Михаила Павловича: «Любезнейший Алексей Ларионович! Не знаю буду ли иметь силы описать вам постигшее меня нещастие, вы любите меня, примите участие в убивственной моей горести. Мишынька  по молодости и ветрености написал стихи на смерть Пушкина и в конце написал неприлично нащёт придворных… Вы, чадолюбивый отец, поймёте горесть мою, в внуке моём я полагала  всё моё благо на земле, им существовала, им дышала, и может быть я его не увижу, -- хотела с ним ехать, но в старости и в параличе меня не довезут живую… Не посылает мне смерти Бог».
                Надеялась бабушка, что Философов попросит великого князя замолвить за Лермонтова слово перед царём…

                В середине марта 1837-го года бабушка Лермонтова попросила художника Петра Заболотского написать портрет своего Любимого внука. В результате родился один из самых известных портретов Великого Поэта – портрет 1837-го года.
                Елизавета Алексеевна выхлопотала для Мишеньки перед отъездом на Кавказ право несколько дней побыть в Любимой Москве. Перед отъездом внука, как пишет Афанасьев, «благословила его в дорогу иконой Иоанна Воина, просила его – везде, где бы он ни располагался на ночлег, ставить её себе в изголовье… Офицеры лейб – гвардии  Гусарского полка хотели дать Лермонтову прощальный обед, но это было командиром решительно запрещено, так как могло быть принято за протест против перевода Лермонтова.»

                ____________________________

                19 марта Лермонтов выехал в Москву, чтобы потом отправиться в ссылку на Кавказ.
                Из книги Виктора Афанасьева: << В Москве  Лермонтов жил в доме Екатерины Аркадьевны Столыпиной. Дети её выросли. Аркашке шестнадцать лет, он учится в пансионе; дочерям – семнадцать, четырнадцать и тринадцать. Младшая, Мария – трогательнейшее создание, тихое и задумчивое, словно не от мира сего… У Лермонтова невольно щемило сердце, -- что будет с ней через три – четыре года, когда её начнут «вывозить» в свет?.. Неужели потускнеет это чистое ангельское сияние?.. <…> Со многими это случалось. Лермонтову страстно захотелось вымолить ей иную, по-настоящему счастливую долю. Стихотворение своё он так и назвал – «Молитва странника» >>:

Я, Матерь Божия,  ныне с молитвою
Пред Твоим образом, ярким сиянием,
Не о спасении, не перед битвою,
Не с благодарностью иль покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,
За душу странника в свете безродного;
Но я вручить хочу душу невинную
Тёплой заступнице мира холодного.

Окружи счастием душу достойную;
Дай ей сопутников, полных внимания,
Молодость светлую, старость покойную,
Сердцу незлобному мир упования.

Срок ли приблизится часу прощальному
В утро ли шумное, в ночь ли безгласную,
Ты восприять пошли к ложу печальному
Лучшего ангела душу прекрасную. 

                «Мария Лопухина, -- продолжает Афанасьев, -- которой он прочитал это, просияла радостью:
                -- Какое глубокое христианское чувство, Мишель! Я, признаться, ничего подобного от тебя не ожидала… Прекрасная молитва… Сам Бог тебе её подсказал. >>.
               А этот эпизод – одна из встреч Поэта, тогда  т_а_к_а_я_ в_с_т_р_е_ч_а  казалась обычной, рядовой, но впоследствии встречи с этим человеком приобрели Зло – Вещий Смысл, ибо встречался  Лермонтов со своим будущим  Убийцей. Опять – из книги В. Афанасьева: <<…Однажды он завтракал на Кузнецком мосту у Яра и встретил  там Мартынова. Белокурый красавец. Кавалергард, внушительного роста, полный достоинства, нисколько не был похож на того Мартышку, с которым он  в  Юнкерском училище рубился на саблях. В порыве радости Лермонтов кинулся ему на шею:
                -- Мартыш! Милый!
                -- Здравствуй, Маёшка.
                -- Ты в отпуске?
                -- Еду на Кавказ охотником (так называли тех, кто по собственному желанию отправлялся на войну с кавказцами – В. К.).
                -- В какой полк?
                -- Гребенской казачий.
                -- Жаль, не вместе будем… Я в Нижегородский.
                -- Вижу… Да ты в душе всегда был кавказец.
                -- Однако я не охотником.
                -- Слыхал… Но хорошо, что не солдатом…За стихи, которыми ты отпотчевал Дантеса и его друзей, могли бы…
                --Твой однополчанин.
                -- Я не выбирал себе однополчан.
                Мартынов немного насупился, ожидая от Лермонтова какой-нибудь выходки. Но Лермонтов больше ничего не сказал об этом. На  другой день он приехал в Петровское, где жили Мартыновы, -- отец, мать, двое сыновей и пять дочерей (здесь у Афанасьева расхождение с Андрониковым – тот пишет о 3-х дочерях – В. К.). У них были большие хлопоты – готовились к поездке в мае на воды в Пятигорск. Лермонтов весь вечер проговорил с девятнадцатилетней Наталией Соломоновной и нашёл её очень милой и умной (я уже приводил мадригал Лермонтова, посвящённый Наталье Мартыновой – в нём Поэт восхищается умом девушки – В. К.). Мартынов дома надел гребенскую форму, которую только что привезли от портного и вышел в гостиную показаться. Папаха, черкеска с газырями и вся в галунах, брюки с лампасами, шашка, кинжал на поясе, а к этому всему лихо подкрученные усы. Сёстры пришли в безумный восторг. Нет, Лермонтов в своей нижегородской, тоже в общем-то картинной, не выглядел так эффектно – фигурой не вышел.
                -- А что, не худо? – с простодушным самодовольством спросил Мартынов басом, глядя  на себя в зеркало и отставляю  то одну, то другую  ногу, словно актёр на репетиции.
                -- Абрек! – сказал Лермонтов и неестественно громко захохотал.
                Поэт и его будущий убийца познакомились за10 лет до роковой дуэли: их имения были по соседству, и они запросто встречались – по-соседски.
                А в этот свой приезд в Москву – перед тем как ехать в кавказскую ссылку, Лермонтов, который не спешит выехать из Москвы, постоянно бывает в семье будущего своего убийцы -- тот к тому времени уже выехал на Кавказ. «Мы ещё в Городе, -- пишет Мартынову на Кавказ его мать. – Лермонтов у нас чуть ли не каждый день. По правде сказать, я его не особенно люблю; у него слишком злой язык…» >>.
                Что же Великого Поэта привлекало в этой семье? Говорили – Он ухаживал за сестрой Николая Мартынова – Натальей Мартыновой. О том, что она была и красивой, и умной – я же говорил. Впрочем – это всего лишь версия – может быть, дело вовсе и не в Наталье…

                10 апреля Лермонтов выехал из Москвы на Кавказ. Во второй половине апреля – в начале мая приехал в Ставрополь, «простудившись дорогой». В ногах у Него появились ревматические боли, и Он вынужден был лечь в госпиталь. После госпиталя, ожидая выздоровления, Он жил у своего родственника генерал – майора Петрова – Петров
занимал пост начальника штаба войск Кавказской линии и Черномории. Живя в Ставрополе, Поэт постоянно обедал у генерал – лейтенанта Алексея Александровича Вельяминова, командующего кавказскими войсками; у Вельяминова познакомился с другими офицерами, в т. ч. с генералом Дмитрием Владимировичем Вольховским,  начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса, который был лицейским товарищем Пушкина… Все эти люди, п_р_я_м_ы_е    н_а_ч_а_л_ь_н_и_к_и  Опального Поэта, сделали что могли для того чтобы облегчить Его участь. 13 мая Лермонтов подал рапорт «об освидетельствовании болезни его», после чего Его поместили в ставропольский военный госпиталь, а затем перевели в пятигорский госпиталь для лечения минеральными водами. Офицеры, хорошо относившиеся к Лермонтову, решили после пятигорского лечения, отправить Его  осенью в экспедицию против горцев на Черноморское побережье – т. е. дать возможность Ему отличиться, чтоб у них был повод ходатайствовать за Него перед царём, дабы ссылка была прекращена, а Поэта перевели обратно в Петербург. Но сейчас Лермонтов в Пятигорске и пишет оттуда Марии Александровне Лопухиной в Москву:  «Я теперь на водах, пью и принимаю ванны, словом, веду жизнь настоящей утки. Дай бог, чтобы моё письмо ещё застало вас в Москве, а то, если ему придётся    (без промежутка)
путешествовать по Европе по вашим следам, как знать, может быть , вы получите его в Лондоне,  в Париже, в Неаполе, -- во всяком случае, в таком месте, где оно вовсе не будет для вас интересно, а от этого сохрани боже и его и меня! У меня здесь очень хорошая квартира; по утрам вижу из окна всю цепь снежных гор и Эльбрус; вот и теперь, сидя за этим письмом, я иногда кладу перо, чтобы взглянуть на этих великанов, так они прекрасны и величественны. Надеюсь изрядно поскучать всё то время, покуда останусь на водах, и хотя очень легко завести знакомства, я стараюсь избегать их. Ежедневно брожу по горам и уж от этого одного укрепил себе ноги; хожу постоянно: ни жара, ни дождь меня не останавливают…»

                ______________________________

                Вскоре в Пятигорск приехало семейство Мартыновых. С этим семейством Лермонтов опять общается.

                «На Машуке Лермонтов рисовал, -- пишет Афанасьев, -- написал маслом вид города… Увидев на улице гадалку, вспомнил, что ему предсказано быть великим человеком, и усмехнулся… Нет, только не ему!.. Великие люди – Байрон, Пушкин… Ему же в этом мире нет ничего».

                13 июля бабушка Лермонтова пишет письмо к великому князю Михаилу Павловичу с просьбой ходатайствовать «о всемилостивейшем прощении внука»: Елизавета Алексеевна продолжает хлопотать за своего Любимого, увы, опального, Мишеньку…

                Во второй половине июля Лермонтова причислили к эскадрону Нижегородского полка в Анапе.

                До 5 – 10 августа Поэт находился в  Пятигорске, после чего продолжал лечение в Кисловодске. 

                В первой половине сентября с Кавказских минеральных вод через Ставрополь  и укрепление Ольгинское Лермонтов выехал в Тамань (вы, конечно, помните поэтичнейший рассказ «Тамань» -- одну из 5-ти частей романа «Герой нашего времени!»);  оттуда Он должен был отправиться  в Анапу или Геленджик, где находился отряд генерала Вельяминова, готовившегося  к встрече Николая I. В Тамани вынужденно  задержался , и в конце сентября вернулся в укрепление Ольгинское, где получил предписание отправиться в свой полк в Тифлис (нынешний Тбилиси). В Ольгинском, по мнению исследователей,, состоялась ещё одна Его встреча с Николаем Мартыновым, которому Лермонтов должен был доставить пакет с письмами и деньгами от родных будущего своего убийцы из Пятигорска. 5 октября Мартынов пишет отцу: «Триста рублей, которые вы мне послали через Лермонтова, получил: но писем никаких, потому что его обокрали в дороге, и деньги эти, вложенные в письмо, также пропали; но он,  само собой разумеется, отдал мне свои.

                До 22 октября, по пути в Тифлис, Поэт задержался в Ставрополе; здесь Он бывает в доме своего родственника, генерал – майора Петрова; в этом доме Лермонтов познакомился с сосланными  на Кавказ разжалованными в солдаты декабристами, вполне возможно – в т. ч. с прибывшим из Сибири в начале октября поэтом Александром Одоевским, который чуть позже станет Его большим Другом.

                ____________________________

                В конце октября – в ноябре Лермонтов, направляясь в Нижегородский драгунский полк, «переехал горы»: вот оно – Закавказье! – оказавшись в этом замечательном краю, который Он  очень Любил (вы, разумеется, помните, что большая часть поэмы «Демон» происходит в Грузии) Поэт, по-видимому, посещал в Тифлисе (по др. версии, Лермонтов посещал их в Цинандали, Кахетия) семью грузинского поэта – романтика Александра Чавчавадзе, с которым, по предположению Ираклия Андроникова, встречался в Петербурге в 1834 – 1836 г. г.. Дочь Чавчавадзе – Нина Грибоедова – вдова Александра Сергеевича Грибоедова, поэта и дипломата, автора комедии «Горе от ума», погибшего в Персии в 1829-м году. По предположению опять же Андроникова, Лермонтова при Его отъезде в ссылку в 1837 г., снабдила рекомендательным письмом к этой семье воспитательница Нины Прасковья Николаевна Ахвердова. Встречи с вдовой Великого Русского Поэта – В_е_л_и_к_о_й   Ж_е_н_щ_и_н_о_й – яркая страница жизни Лермонтова. Вот отрывок из повести Бориса Изюмского «Спутник мой (без промежутка)
незримый» -- о встречах Лермонтова и Нины Грибоедовой:

                << Михаил Юрьевич приказал слуге доложить о себе и поднялся по дубовой лестнице в светлую комнату. <…>
                Широкая дверь была распахнута на веранду с сизым кружевом резных деревянных перил.
                Вошла Нина Александровна, приветливо поздоровалась.
                На ней чёрное платье, открывавшее прекрасные плечи, не прячущее стройность и молодую гибкость стана; выразительные глаза глядели умно и ласково.
                Перед Лермонтовым на мгновение возник памятник в гроте на Мтацминда. У женщины, горестно склонившейся над книгой, были руки Нины Александровны.
                -- Очень рада, Михаил Юрьевич, что вы пришли к нам, -- по-русски  произнесла хозяйка грудным голосом, и её матовре лицо порозовело. – Как папа расстроится! Он только сегодня уехал  в Цинандали… Ему так хотелось видеть вас! Он часто рассказывал нам о ваших петербургских встречах…
                В ней не было и тени кокетства, а искренность тона, приветливость сразу подкупили Лермонтова. Хозяйка провела его в гостиную, усадила в кресло возле круглого стола, сама села в другое, напротив. Начала расспрашивать о Прасковье Николаевне, её дочери, потом повела Михаила Юрьевича – познакомила его с матерью, непринуждённо рассказывала о своих домашних заботах.
                Через час Лермонтову казалось, что он давно знает и этот дом, и Нину Александровну, и он удивлялся, что чувствует себя так на редкость легко,  просто.  Словно бы  оттаивала внутри ледяная стена, которой старательно отгораживался от обидчиков, преследователей, тупиц, и, не стыдясь, становился самим собой, готов был доверчиво и нежно впустить в свою душу нового человека.
                Здесь излишни были охранительное презрение, гордая замкнутость, боязнь  раскрыться.  Не надо было щеголять пустой болтовнёй, придерживаться банальностей светского поведения, притворное ухаживание выглядело бы нелепо.
                И ещё одно странное ощущение поразило Михаила Юрьевича: несмотря на то что Нина  Александровна была старше его менее чем на два года, Лермонтову казалась, что она значительно старше его. Умудрённость тихой улыбки, неистребимая грусть, словно бы притаившаяся где-то в самой глубине огромных тёмных глаз, только усиливали это ощущение.
                И Нине Александровне Лермонтов понравился.
                Правда, в воображении Нина Александровна представляла Лермонтова высоким, стройным, блистательным, как его стихи. Лермонтов же оказался приземистым, большеголовым, сутуловатым. Над открытым просторным лбом  редкие волосы.
                Она привыкла о людях судить не по внешности. Сандр (её муж Александр Грибоедов – В. К.) тоже был внешне замкнут, словно бы суховат, но она-то знала, как страдала его душа болью близкого, кипела  при одном намёке на чью-то беду.
                Нина Александровна сразу уловила, что этот, в сущности, юноша сумрачностью прикрывает застенчивость и печаль. Даже трагичность, проступающая во всём его облике, вовсе не наносна, а от внутренней
сосредоточенности, от какого-то тревожного ожидания. Карие глаза на смуглом скуластом лице смотрели серьёзно, вдумчиво.
                Сначала Михаил Юрьевич говорил мало, отвечал односложно. Но вот Нина Александровна стала рассказывать ему о задуманной  мужем трагедии в стихах. Он хотел героем её сделать крепостного юношу. Свершив подвиги на войне, человек этот возвратился в барское ярмо, но не смог выдержать измывательства и повесился.
                Александр Сергеевич полагал написать трагедию простонародным языком… Лермонтов, услышав это, оживился, заговорил быстро, увлечённо.  Её поразили прямота, искренность его суждений.  Круглые глаза Лермонтова утратили мрачноватость. Офицерский мундир казался на поэте случайным, и Нина Александровна  подумала , что, наверно, эта форма приносит ему немалые муки, что ему надо было бы писать, только писать, отдать поэзии всё время.   
                Михаил Юрьевич, конечно, ни словом не обмолвился, что его сослали, только чёрной тенью в середине разговора  промелькнула фраза: «Вернусь ли отсюда?»
                У Нины Александровны сдавило сердце от жалости к этому глазастому юноше, от желания как-то облегчить его жизнь на Кавказе.
                Вдруг с необычайной  силой нахлынули воспоминания о тревогах Сандра перед отъездом в Персию и по дороге в неё, о том, что говорил он тогда, возле могилы на холме и ночью в Эчмиадзине. Она с ещё большей тревогой вглядывалась в лицо гостя, понимая, что неспроста невольно обронил он это «Вернусь ли отсюда?», и со страхом улавливала в глазах Лермонтова такую знакомую ей тень обречённости.
                Нина Александровна испугалась этому открытию, попросила Лермонтова:
                -- Берегите себя!

                Прервём на время цитирование книги Бориса Изюмского и скажем вот о чём. – Александр Сергеевич Грибоедов как автор комедии «Горе о ума» оказал влияние на творчество Лермонтова: цитаты из грибоедовской комедии – в романах «Княгиня Лиговская» и «Герой нашего времени»; отзвуки – в поэме «Сашка» и драме «Странный человек»; мотивы пьесы «Горе от ума» -- в драме «Маскарад». Личность Грибоедова чрезвычайно занимала Лермонтова в последние годы Его жизни: Лермонтов замышлял роман – трилогию, автор «Горя от ума» должен был стать героем одной из частей этой, увы, не написанной трилогии…
                И снова обратимся к повести Бориса Изюмского «Спутник мой незримый»:
                << Лермонтов зачастил в дом Чавчавадзе.  Каждый разговор с Грибоедовой был для него значителен и важен.
                -- Он был у вас? – спросил как-то Михаил Юрьевич, глазами показывая на портрет Пушкина над фортепьяно.
                Нина  Александровна кивнула, взгляд её стал печальным.
                Был в дни траура, когда они никого не принимали, и делил с ними горе. Как ни крепился,  губы его мучительно дрожали.  Был – и вот сейчас нет в самого в живых – извели…
                -- Вы когда в полк? – спросила Нина Александровна.
                -- Завтра.
                -- Смотрите же, поскорей наведайтесь к папе.
                -- Непременно!
                Они снова  заговорили о Грибоедове – всё время возвращались к нему, -- и Нина Александровна  с вдруг нахлынувшим отчаянием воскликнула:
                -- Я не могу себе простить, что не поехала с ним в Тегеран! Может быть, этого не случилось… Если бы я… В те часы…
                -- Вы напрасно себя терзаете… Вам и не следовало ехать…
                -- Нет, нет! – протестующе воскликнула Нина Александровна. – Право жены, её обязанность – быть рядом, когда трудно, в беде, а не на балах и приёмах…
                Она умолкла, в глазах сгустилась тоска. Посмотрела на собеседника, словно колеблясь, повести ли речь ещё о чём-то очень важном. Видно, решившись, спросила:
                -- Вы не обидитесь, если я скажу правду об одном вашем стихотворении – мне чужд впечатление впечатление ом и непонятном?
                -- Конечно, нет, -- заверил Лермонтов, удивлённый этим переходом, и переплёл тонкие, длинные пальцы.
                «Нет, я не Байрон,  я другой, -- начала читать Грибоедова, --
                Ещё неведомый избранник,
                Как он, гонимый миром странник,
                Но только с русскою  душой.

Она приостановилась.

                -- Это замечательно! А вот дальше:

                Я раньше начал, кончу ране,
                Мой ум немного совершит,
                В душе моей, как в океане,
                Надежд разбитых груз лежит.

                Она голосом особенно выделила последнюю строчку.

                Лермонтов поразился: она знает стихотворение, написанное им пять лет назад, по существу юнцом, и ещё не опубликованное.
                -- А кто же их разбил? И кто будет действовать? – огромные глаза выпытывали строго, прямодушно, лицо пылало. – Вы простите, но «груз разбитых надежд» -- разве удел мужественного человека?
                Лермонтов слушал в смятении, хотел сказать: «Это мой вчерашний день», но подумал: «В чём-то самом главном Грибоедова права. Её муж действовал. И написав «Горе от ума», и там…» (т. е.  в Персии – В. К.).
                -- Мне, -- продолжала Нина Александровна, -- ближе слова: Тот разве человек, кто с мёртвым схож – живой, и не отдал земле любовно труд земной…» «Но мы сыны земли, и мы пришли на ней  трудиться честно до кончины.»
                -- Чьё это? – живо спросил Лермонтов.
                -- Моего родственника Николоза Бараташвили (великий грузинский поэт  XIX века – В. К.). Мы его зовём Тато… Когда я сказала Тато, что убит Пушкин, он зарыдал и как безуиный выбежал на улицу… Ночью написал те строки, что я вам прочитала.
                -- Он молод?
                -- Года на четыре моложе вас. Если вы не против,я при случае познакомлю вас.
                -- Очень хочу. >>.

                По преданию, перед отъездом Лермонтова из Грузии, Нина Грибоедова подарила Ему в знак дружбы кинжал своего мужа.
                Из повести Бориса Изюмского:
                << Она посмотрела на Лермонтова как-то особенно, словно вглядываясь. Попросила:
                -- Подождите минуту, -- и вышла.
                Лермонтов задумчиво обвёл глазами комнату. На стене напротив висел писанный маслом небольшой портрет Пушкина в овальной ореховой раме, а чуть ниже и правее – в такой же раме – портрет Грибоедова. На прекрасно исполненной гравюре Грибоедов  был каким-то домашним, смотрел ласково и немного озорно. <…>
                Нина Александровна возвратилась скоро, неся в руках продолговатый, из палисандрового дерева, ларец, поставила его на стол. Лицо её было бледно.
                В ответ на недоумённый взгляд Лермонтова Нина Александровна повторила слова, когда-то сказанные мужу:
                -- Мой «ковчег свободы». – Она открыла крышку ларца и, достав со дна его тетрадь, протянула Михаилу Юрьевичу.
                Перелистывая тетрадь, Лермонтов, к большой радости, обнаружил переписанные, видно рукой Нины, пушкинский «Анчар», строки Одоевского:

           Мечи скуём мы из цепей
             И вновь зажжём огонь свободы!..

и свои стихи, написанные пять лет назад:

 Что без страданий жизнь поэта
И что без бури океан?

Он поразился: как попало сюда это стихотворение, непредназначенное для печати и посланное для объяснения своего бегства.
                Нина Александровна, словно окончательно решившись, достала со дна ларца кинжал, протянула его Лермонтову:
                -- Хочу подарить вам…
                Поражённый Михаил Юрьевич принял подарок из рук Грибоедовой.
                -- Это кинжал мужа, -- просто сказала она. >>.

                На кинжале вроде бы надпись – девиз, и в связи с этим исследователи предполагают, что Лермонтов посвятил Нине Грибоедовой стихотворение «Кинжал» -- один из главных своих поэтических Шедевров последних лет (написано в  1838 г.):

Люблю тебя, булатный мой кинжал,
Товарищ светлый и холодный.
Задумчивый грузин на меч тебя ковал,
На грозный бой точил черкес свободный.

Лилейная рука тебя мне поднесла
В знак памяти, в минуту расставанья,
И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,
Но светлая слеза – жемчужина страданья.

И чёрные глаза, остановясь на мне,
Исполнены таинственной печали,
Как сталь твоя при трепетном огне,
То вдруг тускнели, то сверкали.

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный:
Да, я не изменюсь и буду твёрд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.

                ____________________________

                А как Лермонтов Соз – Давал свои Прекрасные Стихи? Вот что пишет об этом Георгий Гулиа: << Лермонтову было недосуг творить в тиши кабинета. Он сочинял в дороге, на станции, где меняли лошадей, перед завтраком в трактире, стоя, сидя, лёжа, трясясь на возке. Сначала всё у него складывалось в голове, потом быстро он всё заносил на бумагу, а уж после – перебеливал. Вот вся немудрящая «творческая обстановка» Михаила  Юрьевича Лермонтова >>.

                ___________________

                Вернёмся к семье Чавчавадзе. Как уже было сказано, Лермонтов постоянно бывал в  этом гостеприимном доме. Но не только встречи и разговоры  с Ниной Александровной Грибоедовой были отрадны для Него в этой замечательной семье: у князя – поэта было две дочери – Нина – старшая. Из книги Виктора Афанасьева: «Нина Александровна, женщина красоты необыкновенной. Она была любезна с гостями, не выпячивала ни перед кем  своего траура, но жестокая трагедия её жизни была всё-таки сильнее её, -- печаль  как бы далеко ни пряталась, никогда  не покидала её глаз. Сестра её Екатерина (четырьмя годами моложе) была не менее прекрасна, но это была красота оживлённая, блестящая, весёлая. И если у Нины Александровны глаза были тёмные, то у Екатерины голубые, лазурные, как небо в горах. У неё был  прекрасный голос, а впридачу  к нему – неистребимая жажда пения. Поэтому редко когда он не слышался в доме. Гости поневоле разделялись на две партии: поклонников чёрных глаз или голубых…
                Звучали то фортепьяно, то чонгури… грузинский, русский и французский языки. Было какое-то очарование в смешении европейского с восточным. То же и костюмы: то сюртук, то чуха с откидными рукавами, то солдатская куртка, то мундир с эполетами,  то черкеска, обшитая галуном. Женщины нередко появлялись в грузинском наряде. <…>
                …несмотря на осень,  всё так ярко и радостно, шумно и пестро. Звучит чонгури (грузинский народный музыкальный инструмент – В. К.), и улыбаются такие голубые глаза, что можно зажмуриться, как от лучей солнца… Это богиня жизни и молодости, одна из граций – Екатерина Чавчавадзе. Ей и поклоняются как богине, и подносят гимны – её глазам, на русском и грузинском, французском и татарском языках…»
                Несколько стихотворений посвятил Екатерине гениальный Николоз Бараташвили, часто бывавший  в доме Чавчавадзе, среди гостей:

Ты, словно второе светило,
Рассеяла мрачную тень,
И сердце моё просветила,
И светом наполнила день.

Ужель ты явилась навечно
В мою непробудную тишь
И смуту печали сердечной
Минувшим блаженством даришь?

Сияй чистотою лазури,
Раскинь золотые лучи.
В заржавленных струнах чонгури
Молитвою жизни звучи.

Чтоб я, свою радость не пряча,
Блаженное зрел бытиё
И в песне, ликуя и плача,
Восславил сиянье твоё.

Клянусь, я не ради забавы
Пред светлые очи твои
Кладу отречение славы
Залогом бессмертной любви.

               (пер. с груз. М. Дудина)

                «Не удержался и Лермонтов. Бросился в эту голубую бездну (В. Афанасьев):

Как небеса, твой  взор блистает
                Эмалью голубой,
Как поцелуй звучит и тает
                Твой голос молодой…

            Ему трудно было скрывать смятение, в которое приводил его её голос, когда она пела:

Слышу ли голос твой
Звонкий и ласковый,
Как птичка в клетке
Сердце запрыгает;
Встречу ль глаза твои
Лазурно – глубокие,
Душа им навстречу
Из груди просится,
И как-то весело,
И хочется плакать,
И так на шею бы
Тебе я кинулся.»

                Эти стихи, приводимые Афанасьевым в его книге как безоговорочно посвящённые Екатерине Чавчавадзе, другие  исследователи относят – кто-то к Прасковье Бартенёвой, кто-то – к Софье Соллогуб. Но мне хочется думать, что всё-таки Екатерине Чавчавадзе посвятил столь чудные стихи Великий Поэт: уж очень красиво и убедительно рассказано об этом у Виктора Афанасьева!
                Лермонтов как-то по особенному полюбил грузинские народные песни – по словам Афанасьева – «слухом, душой, всем существом он отдавался их врсточному строю». И сёстры – Нина и Екатерина, увидев такой интерес русского поэта к грузинской музыке, грузинским легендам, старались петь Ему родные народные Песни и рассказывать грузинские легенды. Напр., легенду о битве юноши с тигром – Лермонтов слушал её с волнением, которое нельзя было скрыть – в поэме «Мцыри» юноша борется с барсом – вполне возможно одним из  источников, послужившим Поэту материалом для этого эпизода послужило в т. ч. пение и рассказы сестёр. Однажды в караван – сарае Он слушал пение ашика – странствующего сказителя – о любви Ашик – Кериба и прекрасной турчанки Магуль – Мегери; Лермонтов не понял ни слова,  поскольку не знал татарского (так называли азербайджанский) языка, но пение дастана (т. е. легенды) произвело на Него потрясающее впечатление – даже слёзы блестели на Его глазах. На следующий день попросил Нину рассказать Ему содержание легенды. Она рассказала одну из версий этой легенды (версий оказалось много – существовали грузинский, армянский, туркменский, узбекский, турецкий варианты). И вскоре Лермонтов, там же, в Закавказье, написал свою знаменитую сказку «Ашик – Кериб».
                Кстати, кое-кто из исследователей сближает образ Нины Александровны Грибоедовой, о которой столько уже мы говорили, с  образом Тамары из Великой Поэмы «Демон».

                __________________________

                В ноябре 1837-го г., как раз когда Он был в Закавказье, Лермонтов сблизился с поэтом – декабристом Александром Одоевским. Он бывал вместе с ним в доме Чавчавадзе. А сдружился с Одоевским чуть раньше. Однажды, когда Лермонтов в своей комнате собирался писать письма, в дверь постучали, и вошёл солдат – драгун, в котором Михаил Юрьевич узнал Александра Одоевского. <<  Они проговорили до поздней ночи, -- пишет Виктор Афанасьев. – Оба рады были новой дружбе. Да, именно дружбе, зародившейся и окрепшей во время этого разговора. Одоевский много рассказывал о себе, вернее – о своих товарищах, а это были Рылеев, братья Бестужевы, Кюхельбекер, Грибоедов… Он был самый молодой из них. И самый пылкий. Вместе со многими декабристами он считал себя «солдатом Рылеева» >>.  Самым близким другом Одоевского стал Грибоедов, который звал его братом. Грибоедов не разделял планов переворота в России, вынашиваемые декабристами. Но члены Северного общества, собиравшиеся у Одоевского (Грибоедов жил какое-то время у своего близкого друга) не таились от Александра Сергеевича – разговаривали при нём, а тот давал им переписывать комедию «Горе от ума». И здесь, в Закавказьи, Александр Одоевский хотел прежде всего пойти на могилу своего друга и брата, трагически погибшего на дипломатической службе, могилу, о которой он написал такие скорбные строки:

«Где он? Кого о нём спросить?
(обычный промежуток)
Где дух? Где прах?  В краю далёком!
О, дайте горьких слёз потоком
Его могилу оросить…»

                Михаил Лермонтов и Александр Одоевский сразу же перешли на «ты», и стали называть друг друга «Миша» и «Саша» (Александр Иванович на 12 лет старше, но это не помешало столь близкой дружбе).
                Лермонтов, лишь только познакомился с Одоевским (в октябре), и услышал, а чуть позже и прочитал его стихи, понял: поэт декабрист Ему – брат по духу. Вот стихотворение, вызвавшее у Лермонтова восторг (его читал сам Александр Иванович, и Лермонтов был в числе слушателей):

Куда несётесь вы, крылатые станицы? –
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы – на юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьёт
                И нас, и нас в далёкий путь влечёт…
                Но солнце там души не отогреет
                И свежий мирт чела не обовьёт…

                А это элегия, где Александр Иванович Одоевский говорит о себе, по словам В. Афанасьева, каждой своей строкой стала близка душе Лермонтова»:

Кто был рождён для вдохновений
И мир в себе очаровал,
Но с юных лет пил желчь мучений
И в гробе заживо лежал;
Кто ядом облит был холодным
И с разрушительной  тоской
Ещё пылал огнём бесплодным,
И порывался в мир душой,
Но порывался из могилы…
Тот жил! Он духом был борец:
Он, искусив все жизни силы,
Стяжал страдальческий венец;
Он может бросить взор обратный
И на минувший, тёмный путь
С улыбкой горькою взглянуть…

                Но намного раньше, ещё учась в пансионе, Лермонтов прочитал стихотворное послание Александра Сергеевича Пушкина декабристам и ответ Александра Ивановича Одоевского Пушкину.

         А. С. Пушкин.

       [Декабристам].

Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадёт ваш скорбный труд
И дум  высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придёт желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как  в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

   А. И. Одоевский.

[Ответ А. С. Пушкину], со строчкой, ставшей крылатой – «Из искры возгорится пламя»:

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки,
И – лишь оковы обрели.

Но будь покоен, бард! – цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеёмся над царями.

Наш скорбный труд не пропадёт,
Из искры возгорится пламя,
И просвещённый наш народ
Сберётся под святое знамя.

Мечи скуём мы из цепей
И пламя вновь зажжём свободы
Она нагрянет на царей –
И радостно вздохнут народы.

         Написано в Читинском остроге.

               Участник декабрьского восстания 1826 г. на Сенатской площади, князь и корнет Александр Одоевский был приговорён к 8 годам каторги, отбывал в Нерчинских рудниках; с 1837 г. – рядовой на Кавказе, участник кавказской войны; поэтому не удивительно, что судьба свела Лермонтова и Одоевского именно на Кавказе в 1837-м году.

                ____________________________

                Сейчас ненадолго вернёмся в октябрь 1837-го года. 10 октября в Дидубе (под Тифлисом) царь Николай  I произвёл смотр войсковым частям Кавказского корпуса; в его состав входили и четыре эскадрона Нижегородского драгунского полка, которые царь нашёл в отличном состоянии (вы, конечно, помните, что Лермонтов был как раз в Нижегородском полку). Царь пришёл в прекрасное расположение духа; благодаря этому, а также многочисленным хлопотам бабушки Лермонтова, Арсеньевой и поэта Жуковского, 11 октября в Тифлисе был отдан высочайший приказ по кавалерии о переводе «прапорщика Лермонтова в лейб – гвардии Гродненский гусарский полк  корнетом», а Гродненский полк стоял неподалёку от Новгорода. Это означало прощение Великого Русского Поэта царём всея Руси;  тогда же Василий Андреевич Жуковский записал в своём дневнике – «Прощение Лермонтова». Однако Михаил Юрьевич не мог не побывать в милой Его сердцу Грузии, о которой давно мечтал, и Он отправился в Тифлис. О Лермонтове в Закавказье я уже рассказывал. Впрочем, кое-что добавлю о пребывании Поэта на Кавказе. Сам Лермонтов пишет о своей жизни там: «Здесь, кроме войны, службы нету…» Он, за короткое время изъездивший чуть ли не весь Кавказ, рассказывает в одном из писем: «Изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьём за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже».
                Побывал Поэт и на другом конце Северного Кавказа – в Шелкозаводске, у своей родственницы Хастатовой, а затем, кроме Грузии, о чём мы подробно рассказывали, побывал и в Азербайджане.

                _________________________

                И в  начале января 1838 года Михаил Юрьевич Лермонтов прибыл с Кавказа в давно Любимую Им Москву.
                «Лермонтов был возвращён с Кавказа, -- писал Андрей Муравьёв, -- и, преисполненный его вдохновениями, принят с большим участием в столице, как бы преемник славы Пушкина, которому принёс себя в жертву. На Кавказе было, действительно, где искать вдохновения: не только чудная красота исполинской его природы, но и дикие нравы его горцев, с которыми кипела жестокая борьба, могли воодушевить всякого поэта, даже и с меньшим талантом, нежели Лермонтов…»

             ________________________

                Во второй половине января Поэт приехал в Петербург, тогдашнюю столицу. В середине февраля Он пишет Марии Лопухиной: <<  Первые дни после приезда прошли в непрерывной беготня: представления, парадные визиты – вы знаете; да ещё каждый день ездил в театр… Я был у Жуковского и отнёс ему, по его просьбе, «Тамбовскую казначейшу» (поэма, написанная во второй половине 1830-х г. г. – В. К.); он повёз её Вяземскому, чтобы прочесть вместе; сие им очень понравилось». >>.

                С конца февраля Лермонтов – в лейб – гвардии Гродненском гусарском  полку (под Новгородом). Но и в казармах Гродненского полка Он не задержался: в апреле 1838 года, благодаря хлопотам опять же бабушки был переведён в лейб – гвардии гусарский полк. Вот что Он писал в письме чуть позже, уже из Петербурга:
                «В течение месяца на меня была мода, меня наперерыв отбивали друг у друга. Весь этот народ, которому доставалось от меня в моих стихах, старается осыпать меня лестью. Самые хорошенькие  женщины выпрашивают у меня стихов и хвастаются ими, как триумфом. Тем не менее, я скучаю. Было время, когда я, в качестве новичка, искал доступа в это общество; это мне не удалось: двери аристократических салонов закрылись предо мной ; а теперь в это же самое общество я вхожу уже не как искатель, а как человек, добившийся своих прав. Я возбуждаю любопытство, передо мной заискивают. Меня всюду приглашают, а я и вида не подаю, что хочу этого. Согласитесь, что всё это может опьянять; к счастью, моя природная лень берёт верх, и мало-помалу я начинаю находить всё это несносным.

                ______________________
            
                Но: Лермонтов признан в литературном кругу великого Поэта Василия Андреевича Жуковского, учителя и друга Пушкина.  Сам Василий Андреевич встретил радушно своего молодого Со – Брата по перу, подарил ему свою книгу, проявил большой Интерес к Его Творчеству. У Жуковского собирались Иван Козлов, Пётр Плетнёв, Алексей Кольцов, Александр Одоевский, сын величайшего русского историка Александр Карамзин, тоже писавший стихи, и многие другие. В этом кругу Лермонтова по-настоящему оценили как Поэта, Его стихи, поэмы которые Он читал собиравшимся – шли «на ура».

                Но мы всё время помним, что Великий Поэт Михаил Юрьевич Лермонтов – военный гусар, и атмосфера, в которой Он бывал часто – гусарская. << Окунувшись в привольную жизнь лейб – гусара, -- пишет Афанасьев, -- Лермонтов заскучал. Суета, писать некогда… Летние учения и манёвры не наполнили его жизни, они «производят только усталость», как писал он Раевскому в начале июня. Ему хотелось на Кавказ. >>. На Кавказ, про который Он писал ещё в отрочестве – «Как сладкую песню отчизны моей // Люблю я Кавказ». Но попасть туда сейчас – значит попасть на русско – кавказскую войну, под пули горцев. И всё-таки этот замечательный край для Великого Русского Поэта –по-прежнему Желанен… А нынешнее – здешнее – всё более отвратно для Него: «…Царское Село – Петербург… Петербург – Царское Село, -- пишет Афанасьев. – Жизнь Лермонтова как маятник ходит между двумя этими точками. Там и тут – всё надоело. Сунешься к кому-нибудь из офицеров --  бутылки, карты, шум… а книги, если они у них ещё и есть, покрываются пылью. Глядишь, между молодыми прожигателями жизни  то у одного, то у другого засеребрятся виски. Иные  всю жизнь вот так… Таковы ли были в своё время декабристы? О, нет… Александр Одоевский от тех пор невредимой донёс до нашего времени свою поэтическую душу. Они не во всём были правы, но они жили высоким. Это было время Пушкина, Грибоедова, Рылеева».
                И Лермонтов, конечно же, в этом обществе чувствовал себя чужим. Вот свидетельство одного из  очевидцев:
                «В обществе наших полковых дам Лермонтов был скучен и угрюм и, посещая чаще других баронессу Сталь фон Гольштейн, обыкновенно садился в угол и молча прислушивался к пению и шуткам собравшегося общества».
                Но собирались у Лермонтова и Столыпина  «Монго» в Царском Селе и молодые офицеры, которые вовсе не были  прожигателями жизни: на них  Великий Поэт и Его кузен  «имели большое влияние», по словам Михаила  Лонгинова, дальнего родственника  Лермонтова. «Влияние их действительно нельзя было отрицать, -- пишет дальше Лонгинов, -- очевидно, что молодёжь не могла не уважать  приговоров, произнесённых союзом необыкновенного ума Лермонтова,  которого побаивались, и высокого благородства Столыпина, которое было чтимо, как оракул». Великий князь Михаил Павлович грозился, что «разорит это гнездо (опять-таки по словам  Лонгинова),великий князь  имел в виду «сходки  в доме», где жили Лермонтов и  Столыпин;  сердился  родной  брат царя Николая I, ох как сердился, наверняка неспроста: говорили-то молодые  офицеры во главе с Великим Поэтом всея Руси, наверняка не только о гусарской службе; думаю, что звучали стихи Пушкина, Байрона самого Лермонтова, и вольно – любивая лирика в том числе. Напр., Стихо --               
Творение «Поэт», одно из центральных в творчестве  Лермонтова  последних лет,  стихотворение программное,  представляющее собой литературную декларацию (о пророческом даре Поэта):

Отделкой золотой блистает мой кинжал ;
                Клинок надёжный, без порока;
Булат его хранит таинственный закал –
                Наследье бранного востока.

Наезднику в горах служил он много лет,
                Не зная платы за услугу:
Не по одной груди  провёл он страшный след
И не одну  порвал кольчугу.

Забавы он делил послушнее раба,
                Звенел в ответ речам обидным.
В те    дни была  б ему богатая резьба
                Нарядом чуждым и постыдным.

Он взят за Тереком отважным казаком
                На хладном трупе господина,
И долго он лежал заброшенный  потом
                В походной лавке армянина.

Теперь родных  ножон,  избитых на войне,
                Лишён героя спутник бедный,
Игрушкой золотой он блещет на стене –
                Увы, бесславный  и безвредный.

Никто привычною, заботливой рукой
                Его не чистит, не ласкает,
И надписи его, молясь перед зарёй,
                Никто с усердьем не читает…

В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,
                Своё утратил назначенье,
На злато променяв ту власть, которой свет
                Внимал в немом благоговенье?

Бывало, мерный звук твоих могучих слов
                Воспламенял бойца для битвы,
Он нужен был толпе, как чаша для пиров,
                Как фимиам в часы молитвы.

Твой стих, как божий дух, носился над толпой
                И, отзыв мыслей благородных,
Звучал, как колокол на башне вечевой
                Во дни торжеств и бед народных.

Но скучен нам простой и гордый твой язык,
                Нас тешат блёстки и обманы;
Как ветхая краса, наш ветхий мир привык
                Морщины прятать под румяны…

Проснёшься ль ты опять, осмеянный пророк !
                Иль никогда, на голос  мщенья,
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
                Покрытый ржавчиной  презренья?..

               __________________________

                А теперь мне хотелось бы рассказать,  как Лермонтова перевели из Гродненского в лейб – гвардии Гусарский полк: о, это весьма интересно! – 25 марта 1838 г.  граф Бенкендорф ходатайствовал перед Николаем I «о прощении корнета Лермонтова». А чем мотивирует шеф III Охранного отделения своё ходатайство? Главное – чтобы бабушка поэта, Елизавета  Алексеевна Арсеньева, которая «в глубокой старости» и могла бы «спокойно наслаждаться небольшим остатком жизни, и внушать своему внуку правила чистой нравственности  и преданности Монарху за оказанное ему благодеяние». Ну и жук этот Бенкендорф! Лизнул ведь царя, конечно – лизнул – как верноподданный пёс Государя!
                И в апреле Лермонтова перевели в лейб – гвардии Гусарский полк. О том, как Гусар Лермонтов вынужден был общаься с совершенно чуждыми Ему людьми, как Он задыхался там, в чужой Ему атмосфере, я уже рассказывал.
                В конце августа 1838 г. Лермонтова познакомили с вдовой Николая Михайловича Карамзина Екатериной Андреевной (у них было много общих знакомых). Тема «Лермонтов и Карамзины» уже звучала – в одной из предыдущих лекций. Но я хочу рассказать об этом Замечательном общении куда более подробно (иногда буду повторяться – простите). –
                Екатерина Андреевна (урожд. Колыванова) – вторая жена Николая Михайловича Карамзина. По отзывам современников, она отличалась красотой, добрым сердцем, живым умом и независимостью суждений. Екатерина Андреевна интересовалась историей, литературой  и международной политикой, и привлекала в свой салон литераторов и учёных. Пригласила к себе и Лермонтова. «Так Лермонтов  оказался в кругу, где любил бывать Пушкин, -- пишет Афанасьев, -- где своими людьми были Вяземский (он был сводным братом Екатерины Андреевны, Жуковский, Александр Тургенев (тоже близкий друг Пушкина – В. К.), Владимир Одоевский… На вечера к Карамзиным (у Екатерины Андреевны было несколько взрослых  дочерей и сыновей), которые принадлежали к большому свету, собирались не для пустых пересудов, --  здесь царствовали литературные интересы. Не зря же современники противопоставляли салон Карамзиных  светским гостиным того времени; Анна Фёдоровна Тютчева (дочь Великого Поэта Фёдора Тютчева и фрейлина царицы) отмечала, что это был «…истинный оазис литературных и умственных интересов…», а А. И. Кошелев в своих «Записках» писал про вечера у Карамзиных – «…единственные в Петербурге, где не играли в карты и где говорили по-русски».  «Душой этих собраний,  -- продолжает Афанасьев, -- в последнее время стала падчерица Карамзиной – Софья Николаевна, дочь Николая Михайловича Карамзина от первого брака. Ей было уже тридцать шесть лет… Лермонтов с первого дня нашёл с ней общий язык». Умная и образованная, знавшая и ценившая русскую и иностранную литературу, близкая знакомая Пушкина, Софья Николаевна обладала кроме того, величайшим тактом: на вечерах салона Карамзиных она даже гостей умела посадить так, чтобы рядом оказывались люди, которым было о чём поговорить друг с другом. В письме к брату Андрею Софья Николаевна, -- подчёркиваю – ставшая другом Лермонтова – высоко оценила Стихо – Творение «Смерть поэта», ибо в нём,по её словам, «так много правды и чувства…»
                В салоне Карамзиных Михаил Юрьевич произвёл на всех членов семьи благоприятное впечатление, и сразу же стал своим человеком. Он постоянно читал здесь свои  произведения: отрывки из «Демона», «Героя нашего времени», стихи, и произведения Лермонтова оценивались здесь чрезвычайно Высоко; можно сказать даже так: Лермонтов имел Большой Успех!

                ________________________________

                Я уже говорил в одной из лекций «Творчество Лермонтова», что Поэт много раз переделывал «Демона»; упорно работал  и над другими произведениями;  «Лермонтов, -- писал Георгий Гулиа, -- уверенно шёл к литературной вершине. Преодолевая трудности, словно в горах при восхождении.  Буйно кипела молодая кровь, а на лбу уже обозначились морщины много пожившего и много передумавшего человека.
                И Лермонтов продолжал много трудиться над своими произведениями, он живёт полной жизнью. Может быть, слишком полной. Но что делать? Уж таков он был, и едва ли кто-либо смог изменить его».

                << И всё это время Лермонтова тревожит судьба опального Раевского. Лермонтов уже дома, в Петербурге, а Святослав всё ещё в ссылке! «Я слышал здесь, -- пишет Лермонтов своему другу, --  что ты просился к водам, и что просьба препровождена к военному министру, но резолюции не знаю…» Лермонтов просто не знал, что примерно за неделю до его письма Раевскому разрешили приехать в Петербург, чтоб он мог направиться затем «к водам морским в Эстляндии». >>. (из книги Г. Гулиа).

                ________________________

                Когда Лермонтов стал бывать у Карамзиных – Он стал модным у той части общества, которая ранее была недоступна Ему: Он танцует  в зале, где могут танцевать только «сливки» общества; принимает участие в конных прогулках; чуть позже Софья Николаевна приглашает Его участвовать в любительском спектакле – Он должен играть две роли и добросовестно разучивает их. Лермонтов подружился с тремя братьями Софьи Николаевны с Андреем, Владимиром и Александром. Старший брат, Андрей Николаевич, юрист по образованию, прапорщик  лейб – гвардии конной  артиллерии, позднее – отставной полковник. Какое-то время жил за границей, получив в Париже известие от Софьи Николаевны о гибели Пушкина и стихотворении «Смерть Поэта» -- откликнулся на это событие как и подобает передовому русскому человеку: его взгляд на русскую аристократию как на главного виновника убийства Гения – взгляд беспощадно критический совпал со взглядом самого Лермонтова, который и выражен в Стихо – Творении. Со средним братом, Александром Николаевичем Лермонтов особенно близко сошёлся; они уже виделись один раз – у Жуковского (но вот теперь – началась дружба).  Александр Карамзин был автором поэмы «Борис Ульин», вообще писал неплохие стихи (в духе элегической школы 20-х г. г.), стихи его печатались в «Современнике», пушкинском журнале, но уже после гибели Русского Национального Поэта, и в «Литературных прибавлениях» у Краевского. Александр Николаевич, как и его старший брат, закончил юридический факультет, прапорщик гвардейской конной артиллерии. Дружил с Пушкиным, в середине 1830-х г. г. посещал «субботы» Жуковского.  У него был скептический ум и тонкий литературный вкус, поэтому он высоко оценивал произведения Пушкина и Лермонтова: напр., стихотворение «Смерть Поэта» охарактеризовал как «прекрасное». «Он (Александр Карамзин – В. К.) был весёлого нрава, -- пишет Афанасьев, -- и постоянно изобретал всякие смешные розыгрыши». На одном из вечеров, у Валуевых, Александр Николаевич, по словам Эммы Герштейн, «смешил до конвульсий». Шутки, розыгрыши Александра Николаевича, который был для Лермонтова Сашей, упомянуты в стихотворении, вписанном Лермонтовым в альбом Софьи Николаевны Карамзиной:

«Люблю я парадоксы ваши,
И ха – ха – ха, и хи – хи – хи,
С [мирновой] штучку, фарсу Саши
И Ишки М[ятлева] стихи…»

                Конечно, Лермонтов общался в салоне Карамзиных со многими  приятными  Ему и интересными для Него людьми: кроме Софьи Николаевны и братьев Карамзиных – с братьями Шуваловыми, Смирновой – Россет, знакомой Пушкина и Гоголя, Валуевыми и т. д. Но в этом блестящем великосветском салоне встречает Поэт и много людей мало, а то и совсем неинтересных, а то и вовсе неприятных Ему: напр., родню Бенкендорфа, сестру Клейнмихеля и др. малосимпатичных личностей. Ничего не поделаешь – приходится общаться и с этими.
                Хоть и много хороших и интересных людей в высшем свете, всё-таки это – высший свет, ставший причиной дуэли и гибели Пушкина! Об этом  Лермонтов всё время помнил; высший свет, который, в общем-то, засасывал как болото того кто войдёт в него. Великий Поэт не хочет подчиняться законам высшего света – Он в знак протеста не желает участвовать в спектакле (хоть и добросовестно репетирует две роли в двух водевилях) и в конной карусели. И Он решил: а попаду-ка я на гауптвахту в это самое время! Попасть туда было очень легко: 22 сентября в Царском Селе состоялся парад, и на нём присутствовал начальник всей российской гвардии великий князь Михаил Павлович. Он ревностно относился к соблюдению формы, и Поэт, зная это, появился на параде со слишком короткой саблей; Виктор Афанасьев говорит даже так: «…явился на парад с игрушечной саблей на боку». Естественно, шалуна – гусара тут же  посадили на гауптвахту под арест на 15 дней, и домашний театр Карамзиных остался без главного актёра в двух пьесах.  Лермонтова спешно заменили – две Его роли сыграл Владимир Карамзин – младший из трёх братьев Карамзиных.
                Лермонтов очень хочет в Петербург -- Он пытается отпроситься хотя бы на несколько часов; но Его не выпускают из-под ареста, и даже продержали  лишних пять дней – Михаил Павлович разгневан на Него за то, что Он нарушил подписку об «исполнении правил».
                Но надо же чем-то заниматься на гауптвахте! И камердинер Лермонтова принёс Ему краски и др. принадлежности, -- Лермонтов написал маслом картину «Вид Кавказа» (писал Кавказ по памяти).

                ________________________________

                Когда Лермонтов уже в Петербурге – Он очень сильно хочет из  Петербурга уехать – куда-нибудь – в Москву, на Кавказ. «Попросил отпуска на полгода – отказали, -- пишет Поэт Марии Лопухиной, -- на 28 дней –отказали, на 14 дней – великий князь и тут отказал. <…> Просился на Кавказ – отказали. Не хотят  даже, чтобы меня убили».

                И Лермонтов, не любящий высший свет, продолжает появляться той же осенью и в начале зимы 1838-го в великосветских салонах, появляется на балах в Царском Селе и в Павловске; как я уже говорил в одной из лекций, возобновляет знакомство (а точнее – дружбу) с Додо Сушковой, графиней Ростопчиной (ныне – известная поэтесса Евдокия Ростопчина). Они знакомы давно: ещё в 1830-м году Ростопчина написала упомянутое мною однажды стихотворение «Талисман». Теперь пришла пора дать это, знаковое для неё, стихотворение:

Есть талисман священный у меня.
Храню его: в нём сердца всё именье,
В нём цель надежд, в нём узел бытия,
Грядущего залог, дней прошлых упоенье.
Он не браслет с таинственным замком,
Он не кольцо с заветными словами,
Он не письмо с признаньем и мольбами,
Не милым именем наполненный альбом,
И не перо из белого султана,
И не портрет под крышею двойной…
Но не назвать вам талисмана,
Не отгадать вам тайны роковой.
Мне талисман дороже упованья,
Я за него отдам и жизнь, и кровь:
                Мой талисман – воспоминанье
                И неизменная любовь!

                А в 1831-м г. юный Лермонтов  посвящает юной поэтессе стихотворение – «Додо». Оно у меня приведено там, где я даю эпиграммы и мадригалы Лермонтова на новый, 1832-й год (стихотворение «Додо» -- мадригал, т. е. обращаясь к ней, Он пишет хвалебно – вы, вероятно, помните это). Но это – стихотворение Ростопчиной и мадригал Лермонтова – написаны за 7 – 8 лет до возобновления отношений – тогда они, повторяю – оба были юны; теперь же им: Евдокии Ростопчиной – 27, Михаилу Лермонтову – 24 года, и оба постоянно бывают (и встречаются) на балах, великосветских вечерах…

                В декабре 1838-го г. бабушка Лермонтова,  Елизавета Алексеевна Арсеньева, пишет в Германию Александре Хюгель (Верещагиной); это Сашенька Верещагина, вышедшая замуж за немца:
                «Любезная Александра Михайловна, посылаю Вам для новорожденного  дитяти баюкашную  (от слова «баюкать» -- В. К.) песню, отгадать не трудно, чьё сочинение (Елизавета Алексеевна имеет в виду «Казачью колыбельную песню» Лермонтова)…

«Спи, младенец мой прекрасный,
             Баюшки – баю.
Тихо смотрит месяц ясный
                В колыбель твою.
Стану сказывать я сказки,
                Песенку спою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
                Баюшки – баю… « и т. д.

                Представляю, как Сашенька, недавняя Верещагина, кузина Поэта, ещё не так давно проводившая время с ним, тогда Мишелем, укачивает своего младенца под эти замечательные стихи, написанные Им,  но теперь уже  Великим Поэтом России!..


Рецензии