М. Лермонтов. 6-я лекция

                Ч. III.   

      «Гений и Трагедия»
       ( Михаил Юрьевич Лермонтов: страницы жизни и творчества)
             

                6-я лекция.

                Сейчас вы, уважаемые  мои  читатели, начнёте читать 3-ю, заключительную часть моего лермонтовского цикла. – Расскажу о том, с моей точки зрения, ярком и интересном в жизни и  творчестве Лермонтова, о чём я вообще не сказал в предыдущих лекциях, и более подробно освещу то, о чём лишь упомянул, или рассказал мало, вскользь. Так что мой рассказ до Юнкерской школы будет отрывочен – без связи между  частями. И только начиная с Юнкерской школы, и, более всего это касается последнего периода жизненного и творческого пути Поэта (т. е. гибель  А. С. Пушкина, стихотворение «Смерть поэта, и заканчивая гибелью Михаила Юрьевича и тем, какие чувства вызвала гибель Великого Поэта, равного Пушкину, в душах самых разных людей  -- вот эти  места композиции (я бы назвал их большими фрагментами) – можно назвать связным рассказом. И закончу повествование о Михаиле Юрьевиче Лермонтове послесловием, точнее – несколькими послесловиями; и мой лермонтовский цикл будет завершён.

                Итак, начнём III  часть (6-ю лекцию)  цикла.

                Начало января 1829 года. В Москве широко  обсуждается судебный процесс и приговор по делу французского поэта Беранже. Это был уже второй суд над Великим Поэтом -- песенником (1-й состоялся в декабре 1821 г.). За что судили  Великого  Народного Поэта Франции? В двух словах об этом не скажешь – надо знать и историю Франции, и историю французской поэзии, тем более, что я рассказываю всё-таки не о Беранже – главный герой моего цикла – Лермонтов. Но попробую – коротко. Беранже всегда отличался независимым образом мыслей – Его насмешливая Муза часто бичевала (а смех – такое оружие, что не дай бог кому-нибудь испытать Его на своей шкуре) власть предержащих, у которых была власть в стране, но смех Беранже оказывался сильнее политической власти. Судили Поэта дважды в период Реставрации, который длился во Франции с 1814-го по 1830-й год. Разгром армии  Наполеона Бонапарта при Ватерлоо привёл ко второй Реставрации монархии Бурбонов. И Беранже – Народный Поэт, и, можно сказать, защитник  народа, не мирился, в частности, с угнетением народа в период Реставрации – «с народной не мирясь обузой»», по словам самого Беранже, жил Он в эти годы. Смеялся Поэт и над французским католическим духовенством, которое было более предано интересам папы Римского, чем интересам своей родины. Беранже, великий патриот Франции, и – всегда смелый, независимый Поэт – сатирик, -- писал ещё в период 1-го суда над Ним:

Как кротко – ласково осеннее светило!
Как блеклый лес шумит и в глубь свою зовёт!
Уже  надежды нет, чтоб ненависть простила
Мои напевы их и смелый их полёт.
Здесь навещал меня мечтаний рой прекрасный,
Здесь слава мне порой шептала свой обет.
О небо, раз ещё пошли мне луч свой ясный!
Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Зачем не пел я так, как птица меж ветвями?
Как был бы волен здесь я с песнею своей!
Но родина моя – унижена врагами –
Клонила голову под иго злых людей;
Стихами колкими я мстил за край несчастный.
Лишь для стихов любви преследований нет.
О небо, раз ещё пошли мне луч свой ясный!
Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Их ярость скудных средств меня уже лишила;
Теперь грозят судом весёлости моей.
Святою маскою их злость лицо покрыла:
Заставлю ль их краснеть я прямотой своей?
Пред божествами лжи преступник я опасный;
Пред богом истины вины за мною нет.
О небо, раз ещё пошли мне луч свой ясный!
Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

                Когда духовно свободногои независимого Поэта вторично усадили за решётку – это потрясло многих передовых людей России, в т. ч. и Лермонтова. Интересно провести параллель между французским Поэтом Пьером – Жаном Беранже и русским – младшим Его современником – Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. – Французский стал опальным в период Реставрации во Франции, когда гневно обличал власть, русский  такой  же «чести» от родимой российской власти удостоился после крамольного стихотворения «Смерть поэта». Изгойство нашего Поэта (это я говорю, сильно забегая вперёд – подробности – много позже!) стоило Ему жизни – Он не дожил и до 27 лет, Беранже после 2-го суда над Ним прожил ещё 28 лет и умер очень пожилым человеком, в 77 лет. Казалось бы – судьбы двух Поэтов сложились по-разному; и всё-таки много общего между двумя этими разными жившими в разных странах Поэтами:  независимость нрава, любовь к свободе, патриотизм, и, как следствие всего этого – изгойство в своих странах, которое постигло обоих. А январский процесс 1829 г. послужил (по мнению некоторых исследователей поводом для написания 14-летним Лермонтовым стихотворения  «Весёлый час». Написано оно откровенно «под Беранже» -- т. е. в стиле Великого французского песенника – не случайно же в скобках после названия указано – (стихи в оригинале найдены во Франции на стенах одной государственной темницы):

Зачем вы на меня,
Любезные друзья,
В решётку так глядите?
Не плачьте, не грустите!
Пускай умру сейчас;
Коль я в  углу темницы
Смочил один хоть раз
Слезой мои ресницы!..
Ликуйте вы одне
И чаши осушайте,
Любви в безумном сне,
Как прежде, утопайте;
(без промежутка)
Но в пламенном вине
Меня воспоминайте!..

Я также в вашу честь,
Кляня любовь былую,
Хлеб чёрствый стану есть
И воду пить гнилую!..
Пред мной отличный стол,
И шаткий [и] старинный;
И музыкой ослиной
Скрыпит повсюду пол. 
В окошко  свет чуть льётся;
Я на стене кругом
Пишу стихи углём,
Браню кого придётся,
Хвалю, кого хочу,
Нередко хохочу,
Что мне так удаётся!

Иль если крыса, в ночь,
Колпак на мне сгрызает,
Я не гоняю прочь:
Меня увеселяет
Её бесплодный труд.
Я повернусь – и тут!..
Послыша глас тревоги,
Она – давай бог ноги!..

Я сторожа дверей
Всегда увеселяю,
Смешу – и тем сытей
Всегда почти бываю.

………………………………
………………………………
   Тогда я припеваю
………………………………
……………………………..
«Тот счастлив, в ком ни раз
Веселья дух не гас.
Хоть он всю жизнь страдает,
Но горесть забывает
В один  весёлый час!..»    

                _______________________

                В середине августа 1830 г. Лермонтов с бабушкой Елизаветой Алексеевной и двумя кузинами (с ними ещё поехала Катерина Сушкова, в которую был влюблён  юный Лермонтов) едут в Москву. Он готовится к поступлению в Московский университет. И тут из  Поволжья поступило известие о появлении в Нижнем Поволжьи холеры, которую тогда в просторечии называли «чумой». «С 7-го августа и до первого… сентября, -- писал очевидец, -- Саратов был опустошён ужасною холерою и представлял собой картину бедствий человеческих…»
                В августе 15-летний поэт пишет 2 стихотворения, вызванные как раз  эпидемией холеры: «Чума в Саратове» и «Чума» (отрывок); рядом с заглавием  первого из них сделана приписка  рукою Лермонтова --  cholera – morbus  (холера  морбус) – латинское название этой страшной болезни. В стихотворении «Чума в Саратове» поэт пишет о возможной смерти дорогой его сердцу женщины; Ираклий Андроников предполагает, что это Катерина Сушкова.

                Стихотворение «Чума в Саратове».

                I

Чума явилась в наш предел;
Хоть страхом сердце стеснено,
Из миллиона мёртвых тел
  Мне будет дорого одно.
   Его земле не отдадут,
   И крест его не осенит;
    И пламень, где его сожгут,
       Навек мне сердце охладит.

                II.

Никто не прикоснётся к ней,
Чтоб облегчить последний миг;
Уста, волшебницы очей,
Не приманят к себе других;
Лобзая их, я б был счастлив,
Когда б в себя яд смерти влил,
Затем что, сладость их испив,
Я деву некогда забыл.

                Стихотворение «Чума»
                (Отрывок)

                79.

Два человека в этот страшный год,
Когда всех занимала смерть одна,
Хранили чувство дружбы. Жизнь их, род
Незнания хранила тишина.
Толпами гиб отчаянный народ,
Вкруг них валялись трупы – и страна
Веселья – стала гроб – и в эти дни
Без страха обнималися они!

                80.

Один был юн годами и душой,
Имел блистающий и быстрый взор,
Играла кровь в щеках его порой,
В движениях и в мыслях был  он скор
И мужествен с лица. Но он с тоской
И ужасом глядел на гладный мор,
Молился, плакал он и день и ночь,
Отталкивал и сон и пищу прочь!

                81.

Другой узнал, казалось, жизни зло;
И разорвал свои надежды сам,
Высокое и бледное чело
Являло наблюдательным очам,
Что  сердце много мук перенесло
И было прежде отдано страстям.
Но, несмотря на мрачный сей удел,
И он как бы невольно жить хотел.

                82.

Безмолвствуя, на друга он взирал,
И в жилах  останаливалась  кровь;
Он вздрагивал, садился. Он вставал,
Ходил, бледнел и вдруг садился вновь,
Ломал в безумье руки – но молчал.
Он подавлял в груди своей любовь
И сердца беспокойный вещий глас,
Что скоро бьёт неизбежимый  час!

                83.

И час пробил! его нежнейший друг
Стал медленно слабеть. Хоть говорить
Не мог уж юноша, его недуг
Не отнимал ещё надежду жить;
Казалось, судрожным движеньем рук
Старался он кончину удалить.
Но вот утих… взор ясный поднял он,
Закрыл – хотя б один последний стон!

                84.

Как сумасшедший, руки сжав крестом,
Стоял его товарищ. Он хотел
Смеяться… и с открытым ртом
Остался – взгляд его оцепенел.
Пришли к ним люди: зацепив крючком
Холодный труп, к высокой груде тел
Они  без сожаленья повлекли,
И подложили брёвен, и зажгли...

            В этом отрывке была ещё 85-я строфа. Лермонтов её вычеркнул, но в 4-хтомнике, которым я пользовался – она есть в примечаниях:

Когда ж потом в себя пришёл живой
И увидал, что унесён мертвец,
Он завернулся в плащ широкий свой,
Чтоб ожидать бестрепетно конец.
И стал в глазах двоиться луч дневной,
Глава  отяжелела как свинец,
И душу рок от тела оторвал –
И будто сноп на землю он упал!

                Эти стихи написаны в августе, а в сентябре 1830-го  в Москве уже бушует эпидемия холеры: много умерших, на улицах постоянно появляются похоронные дроги. Миша и его бабушка, Елизавета Алексеевна, остаются в Москве – она оцеплена военными кордонами в связи с распространившейся в городе холерой. «Елизавета Алексеевна, -- пишет Виктор Афанасьев, -- как, впрочем, и многие, никого не принимала. Она настаивала на том, чтобы Миша одевался как можно теплее, берёгся и сидел дома. Он не возражал. Но иногда выбирался  на улицу. Там было пустынно. Редкие прохожие далеко обходили его, держа у носа платок, смоченный противохолерным снадобъем. Попахивало хлором и дёгтем, тянуло дымом. Экипажи мчались быстро. Казалось, вот – вот разразится катастрофа – улицы наполнятся трупами, запылают дома, раздадутся вопли  горя и отчаяния. Но тишина не нарушалась.  Да и погребальных дрог было как будто не больше чем всегда. Часто и надолго заряжал дождь… 1 октября въезд и выезд из Москвы были запрещены. Стали возникать слухи: кого-то, пробиравшегося тайком мимо заставы, пристрелили караульные солдаты… умерло столько-то человек… сто… триста… тысяча… кто-то был в обмороке и попал в фуру с мертвецами».

                Конечно, холера – это печально, даже Трагически, а для жителей Поволжья и Москвы – самая настоящая катастрофа.  Но были и радостные для Миши события: 1 сентября по решению правления Московского университета, после сдачи необходимых экзаменов, он принят на нравственно – политическое отделение университета. 
                И в том же сентябре, в журнале «Атеней», напечатано стихотворение Лермонтова «Весна»; поэту не исполнилось ещё и 16-ти… Это – первое известное нам появление стихотворения Лермонтова в печати…

Когда весной разбитый лёд
Рекой взволнованной идёт,
Когда среди полей местами
Чернеет голая земля
И мгла  ложится облаками
На полуюные поля, --
Мечтанье злое грусть лелеет
В душе неопытной моей;
Гляжу, природа молодеет,
Но молодеть лишь только ей;
Ланит спокойных пламень алый
С собою время уведёт,
И тот, кто так страдал, бывало,
Любви к ней в сердце не найдёт.

                ______________________________

              Из 1830-го года перенесёмся в 1832 й.  Точнее – на нашем календаре сейчас рубеж 1831 – 1832-го  г. г.  – Новый, 1832-й год Лермонтов собирался встретить в Московском Благородном собрании. << Готовился бал – маскарад, -- пишет Афанасьев, -- и нужно было придумать себе костюм. Лермонтов  решил явиться туда астрологом – предсказателем в остроконечном колпаке и чёрном праще, усеянном звёздами. Вместо гадательной книги («Книги судеб» -- В. К.) он сделал большую папку и вложил туда листы с иероглифами, срисованными с чайного ящика.  <…>    Под каждым иероглифом он поместил стихи, нарочно для этого написанные. Их оказалось около двух десятков – это были небольшие (по две, четыре, чаще по восемь строк) мадригалы, в основном дружески – иронические, предназначенные разным знакомым. >>. Добавлю – здесь были не только мадригалы, но и эпиграммы! Я думаю, появление юного поэта в костюме «астролога» с огромной книгой под мышкой произвело впечатление на многих, бывших на маскарадном балу. Какое произвели      впечатление произведения, прочитанные им? Кто-то из адресатов сих маленьких стихотворных посланий был наверняка польщён (хвалебных не так уж и мало прочитал юный Лермонтов), кого-то, вероятно больно задело прочитанное. Поскольку, хоть и пишет Афанасьев, что произведения были «в основном дружески – иронические», есть среди них и такие, которые не могли не быть обидными для тех, кому посвящены. Судите сами. Я дам некоторые из них с необходимыми комментариями; что эти стихотворения написаны по случаю Нового года, подтверждает черновой текст эпиграммы, обращённой к Башилову: « Что новый год вам даст – не знаю», и в окончательном тексте: «Авось, авось займёт нас делом //  Иль хоть забавит новый год».
                Итак, некоторые Новогодние мадригалы  и эпиграммы Михаила Лермонтова, написанные под новый. 1832-й год (автору – 17 лет).

                Бухариной (мадригал).

              Вера Ивановна Бухарина, дочь сенатора; славилась красотой. В 1832 г. вышла замуж за Н. Н. Анненкова. Впоследствии Лермонтов бывал в их доме. Оставила интересные мемуары, где есть и о Лермонтове. И вот что поэт пишет о ней:

Не чудно ль, что зовут вас Вера?
Ужели можно верить вам?
Нет, я не дам своим друзьям
Такого страшного примера!..

Поверить стоит раз… но что ж?
Ведь сам раскаиваться будешь,
Закона веры не забудешь
И старовером прослывёшь.

                [Г-ну]  Павлову (эпиграмма).

                По предположению Ираклия Андроникова, эпиграмма обращена к Николаю Филипповичу Павлову, писателю, поэту и переводчику; Лермонтов был знаком с ним, а впоследствии – и с женой его, известной русской поэтессой Каролиной Карловной Павловой (в девич. Яниш):

Как вас зовут? ужель поэтом?
Я вас прошу в последний раз,
Не называйтесь так пред светом:
Фигляром назовёт он вас!

Пускай никто про вас не скажет:
Вот стихотворец, вот поэт;
Вас этот титул только свяжет
С ним привилегий вовсе нет.

                Бартеневой (мадригал).

                Прасковья Арсеньевна Бартенева – замечательная русская певица, выступавшая в благотворительных и великосветских концертах. В мадригале выразилось восхищение Поэта, Его преклонение перед талантом Певицы:

Скажи мне: где переняла
Ты обольстительные звуки
И как соединить могла
Отзывы радости и муки?

Премудрой мыслию вникал
Я в песни ада, в песни рая,
Но что ж? – нигде я не слыхал
Того, что слышал от тебя я!

                В черновом автографе мадригала есть вычеркнутые строки:

Ужели ты посланник рая,
Минутный гость в толпе людской,
Ужель ты дева неземная,
Как говорит нам голос твой!..
О нет, ты создана для света!
И лишь умела перенять»
 (не закончено)

                Мартыновой (мадригал).

                Стихотворение, по  предположению Андроникова, обращено к одной из 3-х сестёр Николая Мартынова, будущего убийцы Лермонтова – Елизавете или Екатерине (Поэт был вхож в дом своего будущего убийцы, считал его близким другом;  более подробно об этом – позже):

Когда поспорить вам придётся,
Не спорьте никогда о том,
Что невозможно быть с умом
Тому, кто в этом признаётся;
Кто с вами раз поговорил,
Тот с вами вечно спорить будет,
Что ум ваш вечно не забудет
И что другое всё забыл!   

                А вот  эпиграмма, обращённая к Наталье Фёдоровне Ивановой (у Лермонтова её имя скрыто за инициалами «Н. Ф. И.») Эпиграмма, которая, безусловно, была обидна для адресата: Лермонтов был влюблён в Наташу, а она, чтоб подразнить его, часто на балах танцевала с военными:

Дай бог, чтоб вечно вы не знали,
Что значат толки дураков,
И чтоб вам не было печали
От шпор, мундира  и усов;
Дай бог, чтоб вас не огорчали
Соперниц ложные красы,
Чтобы у ног вы увидали
Мундир, и шпоры, и усы!

                А это – обращение к Додо – так называли в великосветском обществе Евдокию Петровну Сушкову (сестру Екатерины Сушковой, в которую был влюблён 16-летний Лермонтов). Евдокия Петровна, впоследствии графиня Ростопчина, известная поэтесса. Талисман, упоминаемый Поэтом в мадригале -- её стихотворение, напечатанное в альманахе  «Северные цветы» на 1831-й год. Стихотворение имеет хвалебный характер, в отличие от того, что он посвятил Наталье Ивановой, в которую в то время был влюблён.
                Итак, Додо:

Умеешь ты сердца тревожить,
Толпу очей остановить,
Улыбкой гордой уничтожить,
Улыбкой нежной оживить;
Умеешь ты польстить случайно
С холодной важностью лица
И умника унизить тайно,
Взяв пылко сторону глупца!
Как в  Т_а_л_и_с_м_а_н_е   стих небрежный,
Как над пучиною мятежной
Свободный парус челнока,
Ты беззаботна и легка.
Тебя не понял север хладный;
В наш круг ты брошена судьбой,
Как божество страны чужой,
Как в день печали миг отрадный!

                Впоследствии, рассказывая о последнем годе жизни Михаила Юрьевича Лермонтова, я ещё вернусь к Евдокии Петровне Ростопчиной, скажу о её дружбе с Великим Поэтом, дам стихи, которые она посвятила Ему, уезжавшему на Кавказ, чтобы оттуда никогда уже не вернуться…

                ______________________________

             В июне 1832 г.  Лермонтов подаёт прошение об увольнении из Московского университета. Прошение принято Правлением университета. На оборотной стороне прошения помечено:  «Приказали означенного студента Лермонтова, уволив из Университета, снабдить надлежащим о учении его свидетельством». Свидетельство выдано 18 июня.
                В июле  -- начале августа Лермонтов вместе с бабушкой, Елизаветой Алексеевной Арсеньевой, выехали из Москвы в Петербург. В сентябре, уже в Петербурге, Поэт подружился со Святославом Афанасьевичем  Раевским, который станет с_а_м_ы_м   б_л_и_з_к_и_м  Другом Лермонтова до конца Его жизни…

                Лермонтов вовсе не думал бросать университет: Он надеялся поступить в Петербургский университет на второй курс, и, проучившись два года, по словам Афанасьева , «выйти наконец на свободу и начать жизнь литератора». Однако, так как Он не сдавал экзаменов  в Москве за свой первый курс, Ему предложили начать всё снова. К тому же срок обучения в университете увеличился ещё на год.  Получалось, что учиться нужно было не два, а четыре года…  От одной  мысли об этом Лермонтов пришёл в бешенство. Его планы рушились. Бабушка  пыталась уговорить его всё-таки пойти на первый курс, уверяя, что время пролетит незаметно и что надо же получить настоящее образование и начать какую-нибудь службу… Но Лермонтов буквально восстал против университета. Он уже выбросил из головы всякую мысль  о нём.» А тут ещё и несколько друзей его решили поступать в Школу юнкеров, двое друзей Поэта отучились там уже по году. Однажды к Лермонтову и Елизавете Алексеевне пришёл их родственник – Алексей Григорьевич Столыпин, 27-летний гусарский офицер в отставке, м стал убеждать Поэта поступить в Школу юнкеров. Столыпин был весьма красноречив, я бы сказал – убедителен; он обещал похлопотать, чтобы Мишель, как называли Поэта родные – был зачислен унтер-офицером в лейб-гвардии Гусарский полк, в котором в своё время служил сам Столыпин.
                Т. е. всё шло к тому, чтобы Лермонтову поступить впечатление В Школу юнкеров. Кстати, ещё одну причину, почему Великий Поэт пошёл по этому пути и стал военным – называет лермонтовед нашего времени Владимир Бондаренко: причина эта – юность Поэта. О чём и мечтать русскому юноше вскоре после победы над Наполеоном? – вопрошает нас Бондаренко и тут же сам  отвечает на свой вопрос: -- О воинской славе. Мечтал, правда, и о литературном поприще и вдруг всё же решился стать военным. Подумаешь, всего учёбы два года. Ну а о том, что за учёбой последует и вся дальнейшая жизнь – воинская, служивая, отнюдь не литературная  -- , думать не хотелось. Бабушка  что-нибудь придумает.»
                Вскоре Лермонтов начинает готовиться  в военную школу. Он пишет Марии Александровне Лопухиной, своему близкому Другу, своей, можно сказать,  наперснице, которой он поверял многие свои мысли, чувства: «послезавтра я держу экзамен и весь погружён в математику. 
                …до сих пор я жил для литературной карьеры, столько жертв принёс своему неблагодарному кумиру и вот теперь я – воин. Быть может, это особая воля провидения; быть может, этот путь кратчайший, и если он не ведёт  меня к моей первой цели, может быть, приведёт к последней цели всего существующего: у мереть с пулею в груди  -- это стоит медленной агонии старика. И так, если начнётся война, клянусь вам богом, что всегда буду впереди.»

 Он был рождён для счастья, для надежд
И вдохновений мирных! – но безумный
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной;
И мир не пощадил – и бог не спас!
Так сочный плод, до времени созрелый,
Между цветов висит осиротелый,
Ни вкуса он не радует, ни глаз;
И час их красоты – его паденья час!
И жадный червь его грызёт, грызёт,
А между тем как нежные подруги
Колеблются на ветках – ранний плод
Лишь тяготит свою… до первой вьюги!
-- Ужасно стариком быть без седин;
Он равных не находит; за толпою
Идёт, хоть с ней не делится душою;
Он меж людьми ни раб, ни властелин,
И всё, что чувствует – он чувствует один!

                Марию Александровну очень огорчило решение Лермонтова стать военным. «Я не могу вам выразить огорченье, -- отвечала она Поэту, -- которое причинила мне дурная новость, сообщённая вами. Как, после стольких усилий и трудов увидеть себя совершенно лишённым надежд воспользоваться их плодами и быть вынужденным начать совершенно новый образ жизни? Это поистине неприятно.»
                В этом же письме умная и тонкая Мария Александровна, чтобы совсем уж не расстраивать своего юного друга, не только не продолжает свои упрёки, но сводит их на нет:
                «На военной службе вы также будете иметь все возможности, чтобы отличиться: с умом и способностями возможно всюду стать счастливым. К тому же сколько раз вы говорили мне, что если бы вспыхнула война, вы бы не захотели оставаться безучастным. Ну вот, вы, так сказать, брошены судьбой на путь, который даёт вам возможность отличиться и сделаться когда-нибудь знаменитым воином. Это не может помешать вам заниматься поэзией; почему же? одно другому не мешает. Напротив, вы только станете ещё более любезным военным.»
                Добрая Мария Александровна сожалеет о  решении Поэта, и в то же время утешает своего юного друга, а ведь Лермонтов и сам жалел позже об этих двух юнкерских годах: раньше (т. е. до этого поступления) был поглощён поэзией и любовью, о чём я много рассказывал в предыдущих лекциях. И вдруг – казарма: может ли вообще Поэт жить в казарме, может ли главным ля Поэта – пусть и на два года всего лишь стать муштра, постоянное выполнение приказов? Думаю, ответ на этот вопрос очевиден! – Итак, казарма и отлучение от художественной литературы, ибо в Школе юнкеров запрещалось читать художественную литературу. Да и среда была не та, что в пансионе, или в Московском университете – совершенно не та! Многие родственники и друзья просто не поняли этого поступка их Мишеля. Алексей Лопухин, брат Вареньки Лопухиной, которую Поэт когда-то (да что там когда-то – всю жизнь) нежно любил – пишет Лермонтову из Москвы: «Надо было слышать, как тебя бранили и даже бранят за переход в военную службу…»
                А сам Поэт в письмах к родным и друзьям, по словам Владимира Бондаренко, «оправдывался не столько перед ними, сколько перед самим собой». Он пишет с горечью Сашеньке Верещагиной: «теперь, конечно, вы уже знаете, что я поступаю в Школу гвардейских юнкеров… Если бы вы могли представить себе всё горе, которое я испытываю, вы  бы пожалели меня. Не браните же более, а утешьте меня, если обладаете сердцем…» Такая вот странность – горюет, а идёт в эту Школу  -- добровольно: никто ведь не заставлял, любимая бабушка, напр., была против поступления любимого внука в военную Школу! 

                4 ноября 1832 г. Лермонтов держит экзамены в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.
                14 ноября отдан приказ о зачислении  Лермонтова в Школу на правах вольноопределяющегося унтер – офицера лейб – гвардии Гусарского полка.
                В гвардейской Школе Поэт проучился два года, по мнению Владимира Бондаренко, «злополучные ужасные два года». Думаю, Бондаренко слишком жёстко оценивает этот период жизни Лермонтова, назвав юнкерские два года злополучными и ужасными: всякое  было. Но расскажу подробней о времени, проведённом Гением в Школе гвардейских подпрапорщиков  и кавалерийских юнкеров.
                Правда, по воспоминаниям товарища Лермонтова по юнкерской Школе, А. М. Меринского, «вступление его (Лермонтова – В. К.) в юнкера не совсем было счастливо.  Сильный душой, он был силён и физически и часто любил выказывать свою силу. Раз после езды в манеже, будучи ещё, по школьному выражению,  н_о_в_и_ч_к_о_м,  подстрекаемый старыми юнкерами, он, чтоб показать своё знание в езде, силу и смелость, сел на молодую лошадь, ещё не выезженную, которая начала беситься и вертеться около других лошадей, находившихся в манеже. Одна из них ударила Лермонтова в ногу  и расшибла её ему до кости. Его без чувств вынесли из манежа.» Этот несчастный случай с Лермонтовым был в конце ноября 1832 –го г., и лишь в середине апреля 1833-го, проболев несколько месяцев Он вернулся в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Всё  это время Поэт жил дома, у бабушки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой.
                Из книги – романа о Лермонтове Георгия Гулиа:
                << Здесь, в школе гвардейских подпрапорщиков, Лермонтов словно решил вкусить от жизни всевозможных плодов: горьких и сладких.
                Но бабушкин глаз неустанно следит за ним. К сожалению, Михаила домой не отпускают, как это было в пансионе. Но тем не менее… Аким Шан – Гирей (родственник поэта)… таскает в школу различные  пироги и сладости. Бабушка живёт совсем поблизости. А когда юнкера переезжают в лагерь – обычно в Петергоф, -- бабушка тоже несётся следом за внуком. Она снимает дом в таком месте, откуда по утрам или вечером видно марширующего или едущего на коне внука. Елизавета Алексеевна не щадит ни сил, ни денег – только бы быть где-нибудь возле него, только бы вовремя протянуть руку помощи бесшабашному юнкеру. >>.
                << Она делает всё, чтобы Михаилу лучше жилось и лучше  дружилось не только с науками, но и с наставниками. Сохранилось её письмо к преподавателю военной топографии Онисифору Петухову. Вот оно: «Прошу Вас принять моей работы портфель на память и в знак душевного к Вам уважения надеюсь что Вы меня не огорчите и не откажетесь иметь у себя работы шестидесятилетней  старухи с моим почтением пребываю Ваша покорная ко услугам Елизавета Арсеньева.»                И снова вернёмся  к воспоминаниям товарища Лермонтова по юнкерской Школе, Александра Меринского:
<<  Между товарищами своими Лермонтов ничем не выделялся особенно от других. В школе Лермонтов имел страсть приставать с своими острыми и часто даже злыми насмешками к тем из товарищей, с которыми он был более дружен. Разумеется, многие платили ему тем же, и это его очень забавляло. Редкий из юнкеров в  Школе не имел какого-либо прозвища; Лермонтова прозвали  М_а_ё_ш_к_о_й  , уменьшительное от Маё – название одного из действующих лиц бывшего тогда в моде романа «Notre – Dame de Paris» («Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго – В. К.)>>
Меринский путает: Маё – действительно урод – горбун, но из другого романа, тоже французского писателя, неведомого нам Рикера, роман этот печатался с продолжением с 1830-го  г., и уж вышло три тома. Повторяю, Маё в романе урод, горбатый. << Разумеется, к Лермонтову не шло это прозвище, -- пишет Меринский, -- он всегда от души смеялся над ним. Лермонтов был  небольшого роста, плотный, широкоплечий и немного сутуловатый. Зимою в большие морозы юнкера, уходя из школы, надевали шинели в рукава, сверх мундиров и ментиков; в этой форме он действительно казался неуклюжим, что и сам сознавал и однажды нарисовал себя в этой одежде в карикатуре. >>. А вот что рассказывает Александру Дюма – отцу по поводу похожести Лермонтова на Майё, Евдокия Ростопчина: «К нам дошёл из Парижа особый тип… горбатого Майё и Лермонтову дали это прозвище, вследствие его малого роста и большой головы, которые придавали ему некоторым  образом фамильное сходство с этим уродцем.» Но не только это придавало сходство Лермонтову с Майё, думаю, дело ещё и в характере: кто такой Майё? –  з_л_о_й   горбун, у_м_н_ы_й   о_с_т_р_я_к,  в_л_ю_б_ч_и_в_ы_й   ц_и_н_и_к:   всё это в  значительной степени можно применить и к нашему Великому Поэту << Впоследствии под именем Маёшки, -- пишет А. М. Меринский, -- он (т. е. Лермонтов --  В. К.) описал себя в стихотворении «Монго» >>. «Монго» -- маленькая поэма, которую Великий Поэт написал в 1836 г.: в ней описано приключение, связанное с поездкой Лермонтова и его родственника и близкого друга (вместе учились в юнкерской Школе) Алексея Столыпина, прозвище которого в гусарской среде, а потом и в петербургских гостиных было Монго. Поездка была, естественно, на конях, летом 1836 г. к славившейся своей красотой артистке кордебалета, бывшей на содержании у богатого откупщика. Такое вот весёлое приключение, прекрасно описанное Гениальным  Поэтом в Его, в общем-то, малоизвестной  поэме.
Но прежде чем дать несколько  отрывков из неё, расскажу, кто такой Монго. Я уже назвал его настоящее имя – Алексей Аркадьевич Столыпин. Сын обер – прокурора сената, он по окончании Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в1835 г. вышел в лейб – гвардии Гусарский полк , где служил вместе с Лермонтовым. «Это был совершеннейший красавец, -- вспоминал родственник Лермонтова Михаил Лонгинов. -- …Он был одинаково хорош и в лихом гусарском ментике, и под барашковым кивером нижегородского драгуна, и, наконец, в одеянии современного льва, которым был вполне, но в самом лучшем значении этого слова… Столыпин отлично ездил верхом, стрелял из пистолета и был офицер отличной храбрости». По более поздним воспоминаниям современников, прозвище   «Монго» произошло
 от заглавия французской книги «Путешествие Монгопарка». Другая  версия – у Столыпина  была  собака «Монго», и имя этого пса перешло на хозяина. Вот как в шуточно – иронической  поэме  1836-го г. Лермонтов характеризует своего друга,  Столыпина – «Монго»:

Монго – повеса и корнет,
Актрис  коварных обожатель,
Был молод сердцем и душой,
Беспечно женским ласкам верил
И на аршин предлинный свой
Людскую честь и совесть мерил.
Породы английской он был –
Флегматик с бурыми усами,
Собак и портер он любил,
Не занимался он чинами,
Ходил немытый целый день,
Носил фуражку набекрень;
Имел он гадкую посадку:
Неловко гнулся наперёд
И не тянул ноги он в пятку,
Как должен каждый патриот.
Но если, милый, вы езжали
Смотреть российский наш балет,
То, верно, в креслах замечали
Его внимательный лорнет.
Одна из дев ему сначала
Дней девять сряду отвечала,
В десятый день он был забыт –
С толпою смешан волокит.
Все жесты, вздохи объясненья
Не помогали ничего…
И зародился пламень мщенья
В душе озлобленной его.

                А вот написанный Великим Поэтом свой,  думаю,  сильно шаржированный портрет (и всё-таки  многое здесь – точно он написал):

Маёшка был таких  же правил:
Он  лень в закон себе поставил,
Домой  с дежурства уезжал,
,Хотя  и дома был без дела;
Порою рассуждал он смело,
,
Но чаще он не рассуждал.
Разгульной жизни отпечаток
Иные замечали в нём;
Печалей будущих  задаток
Хранил он в сердце молодом;
Его покоя не смущало,
Что не касалось до него;
Насмешек гибельное жало
Броню железную встречало
Над самолюбием его.
Слова он весил осторожно
И опрометчив был в делах;
Порою: трезвый – врал безбожно,
И молчалив был – на пирах.
Характер вовсе бесполезный
И для друзей и для врагов…
Увы! читатель мой любезный,
Что делать мне – он был таков!

                Многие товарищи по юнкерской Школе оставили воспоминания о шалостях Лермонтова юнкера и гусара. Правда, «шалость», описанная в поэме «Монго», посерьёзней: да, были и такие «шалости» -- связанные с девицами лёгкого поведения. Но снова обратимся к Меринскому – он описывает обычную шалость Лермонтова – юнкера – из озорства: Лермонтов не был из числа отъявленных шалунов, но любил иногда пошкольничать. По вечерам, когда бывали свободны от занятий, мы часто собирались вокруг рояля (который на зиму мы брали напрокат); на нём один из юнкеров, знавший хорошо музыку, аккомпанировал товарищам, певшим хором разные песни. Лермонтов немедленно  присоединялся к поющим, прегромко запевал совсем иную песню и сбивал всех с такта; разумеется при этом поднимался шум, хохот и нападки на Лермонтова. Певали иногда романсы и проч., которые для нашей забавы переделывал Лермонтов, применяя их к многим из наших юнкеров…» 

                _______________________________________

                Но, конечно же, Лермонтов не был бы Лермонтовым, если бы Он был только шалуном, озорником, и всё! Вот отрывок из воспоминаний Евдокии Ростопчиной  в письме к Александру Дюма.  Она писала о Лермонтове – юнкере: «…Его  жизнь и вкусы приняли другой характер, насмешливый, едкий,  ловкий – проказы, шалости, шутки всякого рода  сделались его любимым занятием, --вместе с тем полный ума, самого блестящего   в  разговоре, богатый, независимый, он сделался душою общества молодых людей высшего круга; Он был запевалой в беседах, в удовольствиях, в кутежах…»
                Ага, и здесь юнкерство Поэта подчёркнуто: с одной стороны – полный ума, самого блестящего в разговоре», с другой стороны – «был запевалой» не только «в беседах», но и  «в удовольствиях, в кутежах»… Где же Лермонтов, ещё недавно   (без промежутка)
 Трудившийся над своими – часто выдающимися   произведениями, читавший и изучавший Пушкина, др. русских классиков, Байрона, Шиллера, Гёте, блестящий Поэт и Вдохновенный Переводчик? Да, уже говорилось о том, что чтение художественной литературы в юнкерской Школе строго воспрещалось; и всё же – неужели от того, недавнего Лермонтова – так мало теперь осталось?
                Написал Он за время учёбы в юнкерской Школе Действительно не много: лишь несколько стихотворений, к которым можно относиться вполне серьёзно, как к созданиям Большого Поэта Лермонтова. Напр., в этот период Поэт создал « Два великана», «Парус», «Русалка». И некоторые др. Шедевры, которыми мы давно и по праву гордимся; в 4-й или 5-й раз редактировалась поэма «Демон»…  Стихотворение «Два великана» я ещё не давал в этом моём цикле. Вот оно:

В шапке золота литого
Старый русский великан
Поджидал к себе другого
Из далёких чуждых стран.

За горами, за долами
Уж гремел об нём рассказ,
И померяться главами
Захотелось им хоть  раз.

И пришёл с грозой военной
Трёхнедельный удалец, --
И рукою дерзновенной
Хвать за вражеский венец.

Но улыбкой роковою
Русский витязь отвечал:
Посмотрел – тряхнул главою…
Ахнул  дерзкий – и упал!

Но упал он в дальнем  море.
На неведомый гранит,
Там, где буря на просторе
Над пучиною шумит.      

 Стихотворение 1832-го г., Поэту лет 17 --  18.

                Написал Лермонтов и несколько, на мой взгляд сильных Стихо – Творений на юнкерско – гусарскую тему.
 Вот, напр., «Гусар» (написано в конце  1832-го г.). Прежде чем дать его – хочу привести комментарий, сделанный Ираклием Луарсабовичем Андрониковым (этот комментарий важен – без него не понять стихотворения «Гусар»):
                «Поэт говорит… о себе, о своей новой, шумной, но внутренне бессодержательной гусарской жизни и о прежней – московской, полной умственных и душевных интересов и освящённой серьёзным чувством к [Варваре Александровне] Лопухиной».

Гусар! ты весел и беспечен,
Надев  свой красный доломан;
Но знай – покой души не вечен,
И счастье на земле – туман!
               
Крутя лениво ус задорный,
Ты вспоминаешь стук пиров;
Но берегися думы чёрной, --
Она черней твоих усов.

Пускай судьба тебя голубит,
И страсть безумная смешит;
Но и тебя никто не любит,
Никто  тобой не дорожит.

Когда ты, ментиком блистая,
Торопишь серого коня,
Не мыслит дева молодая:
«Он здесь проехал для меня.»

Когда ты вихрем на сраженье
Летишь, бесчувственный герой, --
Ничьё, ничьё благословенье
Не улетает за  тобой.

Гусар! ужель душа не слышит
В тебе желания любви?
Скажи мне, где твой ангел дышит?
Где очи милые твои?

Молчишь – и ум  твой безнадежней,
Когда  полнее твой бокал!
Увы – зачем от жизни прежней
Ты разом сердце оторвал!..

Ты не всегда был тем, что ныне,
Ты жил, ты слишком много жил,
И лишь с последнею святыней
Ты пламень сердца схоронил.

                А о том, что Поэту хотелось из юнкерской Школы куда подальше – говорит Его «Юнкерская молитва», написанная через год после начала учёбы  з_д_е_с_ь (Алёха в стихотворении – преподаватель юнкерской Школы Алексей Степанович Стунеев):

Царю небесный!
Спасм меня
От куртки тесной,
Как от огня.
От маршировки
Меня избавь,
В парадировки
Меня не ставь.
Пускай в манеже
Алёхин глас
Как можно реже
Тревожит нас.
Ещё моленье
Прошу принять –
В то воскресенье
Дай разрешенье
Мне опоздать.
Я, царь всевышний,
Хорош уж тем,
Что просьбой лишней
Не надоем.

                Кстати, в «Записках  неизвестного гусара» (их автор – сослуживец Лермонтова Александр Тиран) текст «Юнкерской молитвы» (после  стиха 4-го) приводится в другой редакции. Прочитайте, это любопытно:

Вели день целый
На койке спать,
И каши белой
Мне не давать.

В парадировку
Меня не ставь,
От маршировки
Меня избавь.

Ещё моленье:
Дай позволенье
Раз в воскресенье
Мне опоздать…

                К сожалению, Великий Поэт написал за время учёбы в Юнкерской Школе 3 скабрезных поэмы, писал такие же стихотворения, в которых описывал сексуальные похождения своих товарищей по Школе (некоторые из них названы по именам). Это кажется странным, поскольку Лермонтов после окончания Школы никогда не писал подобных произведений. А с чего же это началось – как и когда мысль Гения, писавшего раньше (да и теперь иногда) совершенно другие стихи, являющиеся принадлежностью самой высокой Поэзии,  к_о_г_д_а  ж_е   мысль Гения совершила такой кульбит?  << Зимой, в начале 1834 года, кто-то из нас, -- вспоминал много лет спустя Александр Меринский, -- предложил издавать в школе журнал, конечно, рукописный. Все согласились, и вот как это было. Журнал должен был выходить один раз в неделю, по средам; в продолжение семи дней накоплялись статьи. Кто писал и хотел помещать свои сочинения, тот клал рукопись в назначенный для того ящик одного из столиков, находившихся при кроватях в наших каморах. Желавший мог оставаться неизвестным. По середам вынимались из ящика статьи и сшивались, составляя довольно толстую тетрадь, которая вечером в тот же день, при сборе всех нас, громко прочитывалась. При этом смех и шутки не умолкали. Таких нумеров  журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними   (без промежутка)
сталось; но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большею частью не совсем скромных и не подлежащих печати, как, например, «Уланша», «Праздник в Петергофе» и другие. «Уланша» была любимым стихотворением юнкеров; вероятно, и теперь, в нынешней школе, заветная тетрадка тайком  переходит из рук в руки. >>. Ещё одна примечательная, но весьма неприличная поэма Лермонтова – юнкера – «Гошпиталь». Её главный герой – князь Александр Иванович  Барятинский, впоследствии известный государственный и военный деятель. Его «шалости, кутежи, весёлые похождения и романтические приключения, -- пишет Бондаренко, -- получили в Петербурге широкую  известность.» Так вот, сей впоследствии почтенный и уважаемый  муж изображён в поэме «Гошпиталь» в таком свете и с таким гротеском, что его потомки до сих пор ненавидят Лермонтова!
                Интересно, что среди главных авторов юнкерского журнала «Школьная заря» был и Николай Мартынов – будущий убийца Великого Лермонтова. По воспоминаниям Александра Тирана – Мартынов писал прозу.
                Владимир Бондаренко считает одной из возможных причин подобного творчества Великого Поэта, что «поэмы эти написаны Лермонтовым именно в тот период, когда творчество его, сначала (1830 – 1831 г. г.) очень напряжённое и обильное, вдруг ослабело и почти остановилось…»
                В результате, в той среде, где такое искусство могло быть (и было) востребовано, и родились поэмы и стихи, которые называют даже не эротическими, а порнографическими.
                Чего греха таить – эротика присутствует в стихах многих наших великих и просто известных поэтов. Этим отличался, напр., Гениальный Пушкин, не говоря уже о, скажем, поэте до – пушкинского времени (он  умер за 30 лет до рождения Александра Сергеевича) Иване Баркове. Но вот что пишет Владимир Бондаренко, сравнивая лермонтовские сочинения с пушкинскими и барковскими: << В отличие от пушкинских или даже барковских эротических стихов, в отличие от «Луки Мудищева» или пушкинской «Гавриилиады», юнкерские поэмы Лермонтова остались грубоватым следом в  его жизни ещё и потому, что мы читаем не некие фривольные сказки, не стихи о похождениях мифических героев в альковах загадочных  женщин, а какие-то дотошно описанные физиологические очерки  о вполне реальных соучениках Лермонтова.>>.
                К счастью, после окончания юнкерской Школы, Михаил Юрьевич никогда больше не писал таких произведений.
                А что говорят о них критики и литературоведы, мыслители и филологи после – лермонтовского времени? Великие Владимир Соловьёв и Борис Эйхенбаум пишут, что сии произведения «вне литературы»;  «мыслителии филологи, -- по словам Бондаренко, -- рассматривают их то как пример нравственного падения, то как пример литературной деградации».
                Ничего себе деградация, если Лермонтов после выпуска из юнкерской Школы обогатил русскую литературу огромным количеством Шедевров мирового уровня!
                Да и в этих поэмах, по правде сказать, есть много мест не только пристойных, но и сильно написанных. Вот, напр., отрывок из поэмы «Петергофский праздник».
«Кипит весёлый Петергоф
Толпа по улицам пестреет,
Печальный лагерь юнкеров
Приметно тихнет и пустеет.
Туман ложится по холмам,
Окрестность сумраком одета –
И вот к далёким небесам,
Как долгохвостая комета,
Летит сигнальная ракета.
Волшебно озарился сад,
Затейливо, разнообразно;
Толпа валит вперёд, назад,
Толкается, зевает праздно.
Узоры радужных огней,
Дворец, жемчужные фонтаны,
Жандармы, белые султаны,
Корсеты дам, гербы ливрей,
Колеты кирасир мучные,
Лядунки, ментики златые
Купчих  парчёвые  платки,
Кинжалы, сабли, алебарды,
С гнилыми фруктами лотки,
Старухи, франты, казаки…

                По остроумному замечанию Владимира Бондаренко -- << добрую треть сочинения (т. е. поэмы  «Петергофский праздник – В. К.) можно хоть сейчас в рекламный ролик видов Петергофа  помещать. >>.

                В то время, когда наш Поэт учился  в Школе юнкеров, её  начальником был генерал – майор, барон Константин Антонович  Шлиппенбах. Один из мемуаристов даёт ему характеристику – «враг всякой науки»; действительно – он имел пристрастие к военной муштре, при нём (я уже упоминал это) юнкерам запрещали чтение художественной литературы, что было  о_с_о_б_е_н_н_о   т_я_г_о_с_т_н_о  для Лермонтова , воспитывавшегося и  учившегося  ранее совсем в иной среде.
                Но так ли тяжело интеллектуально, ,духовно   было учиться в Школе юнкеров, так ли тяжело, как это  может  показаться? Нелегко, конечно, приходилось Лермонтову, но и не архи – тяжело. Воспитанники изучали военные дисциплины (артиллерию, военный  устав, тактику, топографию, фортификацию и др.); они выезжали на лагерные учения в окрестности Петергофа в летние месяцы; участвовали в осенних манёврах близ Красного Села… Но, кроме этого, они изучали также математику, историю (русскую и западно – европейскую), словесность, географию, судопроизводство, французский язык… Сохранились учебные  тетради – записи в некоторых из них сделаны рукою Лермонтова  -- напр., по теории словесности, которую читал Василий Тимофеевич Плаксин – по свидетельству  товарищей Поэта   о_с_о_б_е_н_н_о   и_н_т_е_р_е_с_о_в_а_л этот предмет. По словам Плаксина, он познакомился с произведениями  Лермонтова – и с некоторыми стихами, и с поэмой «Демон», ещё в рукописи, и в качестве учителя делал свои замечания. Один из мемуаристов вспоминает, что, прочитав поэму «Хаджи – Абрек», Плаксин с кафедры приветствовал в Лермонтове «будущего поэта России».  В первой половине  1834-го г.  Лермонтов по заданию Василия Тимофеевича написал свою впоследствии знаменитую «Панораму Москвы». В этом замечательном очерке Поэт так сумел написать о любимом городе, что можно сказать: это увидено глазом живописца, услышано (а Он Москву и в_и_д_и_т,   и  с_л_ы_ш_и_т!) ухом музыканта; и, конечно же – это написано пером Великого  Писателя!

                Михаил Лермонтов.
            
                Из очерка «Панорама Москвы». 

                Кто никогда  не был на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался   этою величественной, почти необозримой панорамой,  тот  не имеет понятия о Москве, ибо Москва не есть обыкновенный  большой город, каких тысяча; Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! У неё  есть своя душа, своя жизнь… Как в древнем римском кладбище, каждый её камень хранит надпись, начертанную временем и роком, надпись, для толпы непонятную, но богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для учёного, патриота и поэта!.. Как у океана, у неё есть свой язык, язык сильный, звучный, святой, молитвенный!.. Едва проснётся день, как уже со всех её златоглавых церквей раздаётся согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена, в которой густой рёв контр – баса, треск литавр с пением скрыпки и флейты,  образуют одно великое целое; -- и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи   неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..
                О, какое блаженство внимать этой неземной музыке, взобравшись на самый верхний ярус Ивана Великого,  облокотясь на узкое мшистое окно, к которому привела вас истёртая, скользкая, витая лестница ,и думать, что весь этот оркестр гремит под вашими ногами, и воображать, что всё это для вас одних, что вы царь этого невещественного мира, и пожирать очами этот огромный  муравейник, где суетятся люди, для вас чуждые, где кипят страсти, вами на минуту забытые!.. Какое блаженство разом обнять душою  всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир – с высоты!

                Французский язык, который  Лермонтов  знал с детства, преподавал  в Школе Борде – он имел обыкновение читать на занятиях по-французски пьесы Мольера и др. драматургов. Этот педагог  любил обсуждать с воспитанниками политические новости.
                Интерес вызывали у Лермонтова и лекции Е. И. Веселовского, читавшего курс судопроизводства: в сохранившихся тетрадях Поэта – обилие сведений, связанных с крепостным правом (против которого Он восставал, ещё будучи мальчиком).
                Внимательным слушателем (я думаю, одним из самых внимательных в юнкерской Школе) Лермонтов был и на лекциях по русской истории П. И. Вознесенского, рассказывавшего в частности  о Новгороде и древних  новгородцах, а поэт  ещё в юности (около 1830 г. ) написал поэму «Последний сын вольности» -- о Вадиме Храбром, поднявшем новгородцев   (без промежутка)
на борьбу против варягов – чужаков, посягнувших на вольность свободолюбивых жителей  Новгорода; на эту тему – о вольности Новгорода  -- Лермонтов написал также несколько стихотворений – в 1830 и 1832 годах…

Приветствую тебя, воинственных славян
Святая колыбель! Пришлец из чуждых стран,
С восторгом я взирал на сумрачные  стены,
Через которые столетий перемены
Безвредно протекли; где вольности одной      
Служил тот колокол на башне вечевой,
Который отзвонил её уничтоженье
И сколько гордых душ увлёк в своё паденье!.
-- Скажи мне, Новгород, ужель их больше нет?
Ужели Волхов твой не Волхов прежних лет?

                Маленький комментарий: Новгород до конца XV века управлялся
Выборным вечем и являлся торговой республикой.  Вечевой колокол и самое имя Новгорода в русской революционной поэзии  XIX века служили символами свободы.

                Но вернёмся к педагогам, преподававшим в  юнкерской Школе. Общение с педагогами, о которых я рассказал и с другими педагогами  на лекциях, внеклассные встречи с ними были очень важны для Лермонтова – Его знания, полученные в Пансионе и Московском университете, расширялись и углублялись.
                Так что военных дисциплин, конечно, изучали много, и муштра была – куда деваться, но много и такого вынес Лермонтов из Школы, что Ему пригодилось впоследствии и как Культурному человеку,  и как Писателю.
                Но, независимо от учителей, преподававших в юнкерской Школе, Лермонтов и сам серьёзно занимался, в свободное от школьных занятий время. После того, как занятия  заканчивались (т. е. в вечернее время), по воспоминаниям Александра Меринского, «поэт наш часто уходил в отдалённые классные комнаты, в то время пустые, и там один просиживал долго и писал до поздней ночи, стараясь туда пробраться незамеченным товарищами. Иногда он занимался рисованием; он недурно рисовал и любил изображать кавказские виды и черкесов, скакавших по горам». Рисовал Лермонтов не только по вечерам, когда оставался один, но часто и во время занятий, делая наброски из жизни Школы, портреты, карикатуры на некоторых преподавателей и некоторых своих товарищей юнкеров.   

                Понимали ли товарищи Великого Поэта, кто живёт рядом с ними, угадывали хотя бы некоторые из них в Нём Великое Будущее России? «Никто из нас, -- пишет Меринский, -- тогда, конечно, не подозревал и не разгадывал великого таланта в Лермонтове. Да были ли тогда досуг и охота нам что-нибудь разгадывать, нам, юношам в семнадцать лет, смело и горячо начинавшим жизнь, что называется, без оглядки  и разгадки. В то время Лермонтов писал не одни шаловливые  стихотворения;  но только немногим и немногое показывал  из написанного».
                Вспоминает Андрей Муравьёв: << …Гусар Цейдлер приносит мне тетрадку стихав неизвестного поэта, и, не называя его по имени, просит только сказать моё мнение о самих стихах. Это  была первая поэма Лермонтова «Демон». Я был изумлён живостью рассказа и звучностью стихов и просил это передать неизвестному поэту. >>.
                В то время, в частности, писался уже и первый, неоконченный роман Лермонтова «Вадим» (из времён пугачёвского бунта).
                Так что всё-таки нельзя сказать, что никто из товарищей – юнкеров не понимал, что перед ними очень большое дарование, и некоторые товарищи Гения даже гордились Им. Напр., Александр Меринский   сохранил рукописи Поэта, Николай Манвелов сохранил тетради с Его рисунками.

                22 ноября 1834 г. Лермонтов был произведён в офицеры и выпущен из Школы юнкеров корнетом в лейб – гвардейский Гусарский полк, стоявший  в Царском Селе. Через несколько дней по производстве, -- вспоминает о Лермонтове Меринский, -- он уже щеголял в офицерской форме. Бабушка его Е. А. Арсеньева поручила тогда же одному из художников снять с Лермонтова портрет. Портрет этот, который я видел, был нарисован масляными красками в натуральную величину, по пояс. Лермонтов на портрете изображён в вицмундире (форма того времени) гвардейских гусар в корнетских эполетах; в руках треугольная шляпа с белым султаном, какие тогда носили кавалеристы, и с накинутой на левое плечо шинелью с бобровым воротником.» Автор портрета – Ф. О. Будкин.

                В 1834-м г., напомню, Поэт окончил военную Школу, но и десятки лет спустя память о Великом Поэте жила среди воспитанников; и в 1881 г. тогдашний начальник училища Александр Александрович Бильдерлинг приступил к организации первого в России лермонтовского музея. В 1883-м музей открылся. Уже в XX –м веке, накануне столетия со дня рождения Поэта, перед зданием училища (1 октября 1913 г.) состоялась закладка памятника  Лермонтову. Памятник, изображающий Поэта – гусара (автор памятника – Борис Микешин) из-за начала 1-й мировой войны был торжественно открыт лишь в 1916-м году.


Рецензии