М. Лермонтов. 3-я лекция
«Гений и Трагедия» (Страницы Творчества Михаила Юрьевича Лермонтова).
3-я лекция.
Анна Андреевна Ахматова.
Всё было подвластно ему (эссе о Лермонтове – к 100-летию со дня его рождения – 1914 г.).
<< Это было странное, загадочное существо – царскосельский лейб – гусар, живший на Колпинской улице и ездивший в Петербург верхом, потому что бабушке казалась опасной железная дорога, хотя не казались опасными передовые позиции, где, кстати говоря, поручик Лермонтов был представлен к награде за храбрость. Он6 не увидел царские парки с их растреллиями, камеронами, лжеготикой, зато заметил, как «сквозь туман кремнистый путь блестит». Он оставил без внимания знаменитые петергофские фонтаны, чтобы, глядя на Маркизову Лужу, задумчиво произнести: «Белеет парус одинокий…»
Он, может быть, много и не дослушал, но твёрдо запомнил, что «пела русалка над синей рекой, полна непонятной тоской…»
Он подражал в стихах Пушкину и Байрону, и вдруг начал писать нечто такое, где он никому не подражал, зато всем уже целый век хочется подражать ему. Но совершенно очевидно, что это невозможно, ибо он владеет тем, что у актёра называют «сотой интонацией». Слово слушается его, как змея заклинателя: от почти площадной эпиграммы до молитвы. Слова, сказанные им о влюблённости, не имеют себе равных ни в какой из поэзий мира.
Это так неожиданно, так просто и так бездонно:
Есть речи – значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.
Если бы он написал только это стихотворение, он был бы уже великим поэтом.
Я уже не говорю о его прозе. Здесь он обогнал самого себя на сто лет и в каждой вещи разрушает миф о том, что проза – достояние лишь зрелого возраста. И даже то, что принято считать недоступным для больших лириков – театр, -- ему было подвластно.
…До сих пор не только могила, но и место его гибели полны памяти о нём. Кажется, что над Кавказом витает его дух, перекликаясь с духом другого великого поэта:
Здесь Пушкина изгнанье началось
И Лермонтова кончилось изгнанье… >>
Михаил Юрьевич Лермонтов… Необъятный Гений, вбирающий в Себя очень многое, хотя некоторые исследователи – Владислав Ходасевич, напр., считают, что Он выразил в своих произведениях прежде всего собственное «я»; если это и так, то «Я» Лермонтова Огромно и Много – Голосно, ибо далеко не все Его герои похожи на Него!
Творчество Гениального Поэта – Прозаика – Драматурга я бы сравнил с Атлантидой (полу – мифический материк, затонувший в незапамятные времена – несколько тысяч лет назад), которая всплывает, когда мы читаем – перечитываем Его Произведения – Всплы – Вает и поворачивается к нам разными своими Сторо – Нами, и нам кажется, что мы прочитали Лермонтова глубинно; а на самом деле если и увидели что-то важное в прочитанном, то поняли всё-таки недостаточно много; потом мы поймём в – казалось бы – уже понятом – ещё что-то – откроем Новые Пласты – Новые Нюансы раз – Глядим, -- и ещё – ещё – и ещё откроем; и Лермонтов – Атлантида снова погрузится в Океанские воды, и ускользнёт от нас, чтобы снова всплыть – позже – и будет Он лишь на поверхностный взгляд очевиден для нас…
Лермонтов – Мистический Гений – Трансцедентный – понять Его – Постигнуть – тем более Глубинно – тут, простите за выражение – к чёрту летит любой жизненный опыт, какой бы долгой и интенсивной ни была жизнь, и – п_о_ч_т_и любой духовный опыт – кроме разве что Духовного Опыта, Со – Поставимого с лермонтовским – л_ю_б_о_й д_р_у_г_о_й мало что даёт, чтобы добраться до Внутренних Смыслов Соз – Данного Им!..
Но попробуем всё же, понимая невозможность, и, по словам Бориса Пастернака – «пожизненность задачи». Раз – Гадать хотя бы что-то! Буду я рассказывать и более очевидные вещи и то, что мне самому кажется верным – о Соз – Дании некоторых Важных для Лермонтова, Произ – Ведений, о Важных или просто Интересных, линиях в Его Творчестве, а вдруг и что-то новое вам открою – Надеюсь на это!
Я, объединившись с исследователями – лермонтоведами разных времён, а также с прочими – просто писавшими о Нём (это я уже делал в 1-ой части моего цикла) – Объединившись с ними в кратковременный Союз – пройду по Дорогам лермонтовского Творчества – л_и_ш_ь п_о Н_е_к_о_т_о_р_ы_м и_з Н_и_х пройду – ибо Д_о_р_о_г С_л_и_ш_к_о_м М_н_о_г_о!..
Я хочу начать рассказ о Творчестве Михаила Юрьевича Лермонтова с произведений, которые он написал, когда ещё не был Лермонтовым, а именно – с его ранних – подражательных – поэм (о ранних стихах я рассказывал в 1-ой части моего цикла, а теперь понял, что на поэмах наглядней всего можно показать, как Великий Поэт обретал Свой голос). Поэм и повестей в стихах у него больше, чем у других русских поэтов XIX в.. в 4—хтомнике, с которым я работал – их 25 (правда, есть среди них только начатые, а также незаконченные).
Летом 1828-го г. 13-летний поэт пишет свою первую поэму – «Черкесы»; в ней – десятки заимствованных строк из произведений 5 поэтов – в их числе А. С. Пушкин и Дж. Г. Байрон, под чьим сильным влиянием находился юный Лермонтов. Четыре последующие поэмы тоже подражательны – и тоже А. С. Пушкину (его ранним романтическим поэмам) и Дж. Байрону подражает Лермонтов – по сути ещё мальчик.
С 1830 г. – в 15 лет – начинаются поэмы оригинальные; первая – «Джюлио»: она производит с_и_л_ь_н_о_е впечатление – временами п_о_ч_т_и не уступает более поздним поэмам Лермонтова – Ш_е_д_е_в_р_а_м. Вот отрывок из неё: главный герой говорит –
«Я прихожу в гремящий маскерад,
Нарядов блеск там ослепляет взгляд;
Здесь не узнает муж жены своей.
Какой-нибудь лукавый чичисбей,
Под маской, близ него проходит с ней;
И муж готов божиться, что жена
Лежит в дому отчаянно больна…
Но если всё проник ревнивый взор –
Тотчас кинжал решит недолгий спор,
Хотя ненужно пролитая кровь
Уж не воротит женскую любовь!..
Так мысля, в зале тихо я блуждал
И разных лиц движенья наблюдал;
Но, как пустые грёзы снов пустых,
Чтоб рассказать, я не запомню их.
И вижу маску: мне грозит она.
Огонь паров застольного вина
Смутил мой ум, волнуя кровь мою.
Я домино окутался, встаю,
Открыл лицо, за тайным чудаком
Стремлюсь и покидаю шумный дом.
Быстрее ног преследуют его
Мои глаза, не помня ничего;
Вослед за ним, хотя и не хотел,
На лестницу крутую я взлетел!..»
Не правда ли – напоминает Великую и куда более позднюю драму «Маскарад» -- о ней мы будем говорить подробно – позже.
Хочу подчеркнуть, что во многих произведениях Лермонтова – и ранних, и поздних (в стихах, поэмах, драмах, прозе) – Трагизм Необычайный, -- у Него мало произведений оптимистичных – Великий Писатель всю свою недолгую Жизнь Но -- Сил в Себе Трагедию…
«И я оставил прихотливый свет,
В котором для меня веселья нет
И где раскаянье бежит от нас,
Покуда юность не оставит глаз.
…………………………………………
Есть сумерки души во цвете лет
Меж радостью и горем полусвет
Жмёт сердце безотчётная тоска;
Жизнь ненавистна, но и смерть тяжка».
Это сам Лермонтов говорит устами своего героя – поэт, так мало ещё проживший на этом свете, но уже успевший ж_е_с_т_о_к_о р_а_з_о_ч_а_р_о_в_а_т_ь_с_я! Строки 1830 г., но уже подготавливающие и роман «Герой нашего времени» и Гениальное Горькое Стихо – Творение 1838 г. «Дума», где Лермонтов говорит от имени своего поколения…
Среди Творений юного Поэта есть и политическая сатира: в конце 1830 г. (в 16 лет) он написал «Пир Асмодея». Это – маленькая стихотворная пьеса – здесь виден Лермонтов – будущий Замечательный драматург и Гениальный сатирик – автор прежде всего Стихотворной Пьесы «Маскарад».
Прежде чем дать стихотворение «Пир Асмодея» -- кое-что поясню. – «На стол твой я принёс вино свободы; // Никто не мог им жажды утолить, // Его земные опились народы // И начали в куски короны бить», -- имеются в виду революционные события во Франции 1830-го г. «В Москву болезнь холеру притащили» -- в сентябре 1830-го в Москве, где Лермонтов с бабушкой были в это время, распространилась эпидемия холеры. Приезжий [Павел] – император Павел I.
У беса праздник – скачет представляться
Чертей и душ усопших мелкий сброд,
Кухмейстеры за кушаньем трудятся,
Прозябнувши, придворный в зале ждёт.
И вот за стол все по чинам садятся,
И вот лакей картофель подаёт,
Затем что самодержец Мефистофель
Был родом немец и любил картофель.
По правую сидел приезжий [Павел],
По левую начальник докторов,
Великий Фауст, муж отличных правил
(Распространять сужденья дураков
Он средство нам превечное доставил .)
Сидят. Вдруг настежь дверь и звук шагов;
Три демона ,войдя с большим поклоном,
Кладут свои подарки перед троном.
1-й демон
(говорит)
Вот сердце женщины; она искала
От неба даже скрыть свои дела
И многим это сердце обещала
И никому его не отдала.
Она себе беды лишь не желала,
Лишь злобе до конца верна была.
Не откажись от скромного даянья,
Хоть эта вещь не стоила названья.
«C’est trop commun!» *-- воскликнул бес державный
С презрительной улыбкою своей. –
Подарок твой подарок был бы славный,
Но новизна царица наших дней;
И мало ли случолося недавно,
И как не быть приятных мне вестей;
Я думаю, слыхали даже стены
Про эти бесконечные измены.
2-й демон.
На стол твой я принёс вино свободы;
Никто не мог им жажды утолить,
Его земные опились народы
И начали в куски короны бить;
Но как помочь? Кто против общей моды?
И нам ли разрушенье усыпить?
Прими напиток сей, земли властитель,
Единственный мой царь и повелитель.
Тут все цари невольно взбеленились,
С тарелками вскочили с мест своих,
Бояся, чтобы черти не напились,
Чтоб и отсюда не прогнали их.
Придворные в молчании косились,
Смекнув, что лучше прочь в подобный миг;
Но главный бес с геройскою ухваткой
На землю выплеснул напиток сладкой.
3-й демон.
В Москву болезнь холеру притащили,
Врачи вступились за неё тотчас,
Они морили, и они лечили
И больше уморили во сто раз.
Один из них, которому служили
Мы некогда, вовремя вспомнил нас,
И он кого-то хлору пить заставил
И к прадедам здорового отправил.
Сказал и подаёт стакан фатальный
Властителю поспешною рукой.
«Так вот сосуд любезный и печальный,
Драгой залог науки докторской.
Благодарю. Хотя с полночи дальной,
Но мне милее всех подарок твой».
Так молвил Асмодей и всё смеялся,
Покуда пир вечерний продолжался.
________________________________________
* («Это слишком банально!» – франц.).
Я уже говорил, что Лермонтов в юности был под сильным влиянием Джорджа Гордона Байрона – Великого английского Поэта, пользовавшегося европейской известностью, про которого А.С. Пушкин написал – «…изумлённый мир // На урну Байрона взирает, // И хору европейских лир // Близ Данте тень его внимает», а И. – В. Гёте в 1827 г. (Байрон умер в 1824 –м) сказал – « Байрон… бесспорно, величайший талант нашего столетия… Он – воплощение нынешнего времени». Был термин «байронизм», признание – и прижизненное, и посмертное – всего цивилизованного человечества; но в России отношение к Гению английского Романтизма было О_с_о_б_ы_м: Героическая Судьба лорда Байрона, сражавшегося за свободу двух народов – итальянского и греческого (в Греции – вдали от родной Англии – он и умер в возрасте 36-ти лет), Его Вольно – Любивая Бунтарская лирика – делали образ Байрона необычайно привлекательным для многих русских: английского Поэта переводили на русский язык В. А. Жуковский, И. Козлов, А.К. Толстой, А. Майков, И. С. Тургенев, в XX в. – А. Блок, С. Маршак, Б. Пастернак и мн. др. Но не было ни одного русского поэта, столь близкого к Байрону по своему душевно – духовному складу, как Лермонтов. В стихотворении «К морю» А. С. Пушкин сравнил личность и характер Байрона с морской стихией:
«Твой образ был на нём означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могуч, глубок и мрачен,
Как ты, ничем не укротим», --
Писал Пушкин. Мне кажется – эти 4 строки подходят и к Лермонтову.
Удивительно ли, что Лермонтов и в ранние, и не только в ранние годы несколько раз перевёл стихи Великого англичанина, создав Шедевры переводческого Искусства.
1.
У ног других не забывал
Я взор твоих очей,
Любя других, я лишь страдал
Любовью прежних дней;
Так память, демон – властелин,
Всё будит старину,
И я твержу один, один:
Люблю, люблю одну!
2.
Принадлежишь другому ты,
Забыт певец тобой;
С тех пор влекут меня мечты
Прочь от земли родной;
Корабль умчит меня от ней
В безвестную страну,
И повторит волна морей:
Люблю, люблю одну!
3.
И не узнает шумный свет,
Кто нежно так любим,
Как я страдал и сколько лет
Я памятью томим;
И где бы я ни стал искать
Былую тишину,
Всё сердце будет мне шептать:
Люблю, люблю одну!
Это – перевод1831 г. А вот –2 перевода 1836 г.: зрелый Лермонтов:
В альбом
(Из Байрона).
Как одинокая гробница
Вниманье путника зовёт,
Так эта бледная страница
Пусть этот взор твой привлечёт.
И если после многих лет
Прочтёшь ты, как мечтал поэт,
И вспомнишь, как тебя любил он,
То думай, что его уж нет,
Что сердце здесь похоронил он.
И – Шедевр из шедевров:
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унёс, --
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слёз –
Они растают и прольются.
Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец.
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слёз хочу, певец,
Иль разорвётся грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;
И грозный час настал – теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный.
У лермонтовских переводов есть Т_а_к_а_я О_с_о_б_е_н_н_о_с_т_ь: в Них – и Байрон, и Лермонтов, и это в первую очередь говорит о том – насколько английский Гений был Со – Звучен Гению русскому. Но, часто отождествляя себя с Байроном – «Я молод, но кипят на сердце звуки, // И Байрона достигнуть я б хотел; // У нас одна душа, одни и те же муки», -- писал Лермонтов и всё-таки Н_а_ш П_о_э_т чувствовал и С_в_о_ю О_с_о_б_о_с_т_ь:
Нет, я не Байрон, я другой,
Ещё неведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум не много совершит;
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я – или бог – или никто!
Лермонтов переводил не только Байрона: прекрасны Его переводы, напр. – Шиллера, Гейне… Но я расскажу о переводе одного стихотворения И. – В. Гёте – это всем известное «Горные вершины»:
Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди немного –
Отдохнёшь и ты!
Скорее всего – перед нами не перевод в обычном понимании этого слова, -- наверное, по мотивам гётевского стихотворения Наш Поэт Соз – Дал Своё –Удивительное! Хочу сравнить «Горные вершины» Лермонтова с переводом И. Ф. Анненского -- великого русского поэта и переводчика «серебряного века» (1856 – 1909). Это же произведение Гёте – « Ночная песнь странника» Анненский перевёл так:
Над высью горной
Тишь.
В листве, уж чёрной,
Не ощутишь
Ни дуновенья.
В чаще затих полёт…
О, подожди!.. Мгновенье –
Тишь и тебя… возьмёт.
Видите? – перевод Анненского – я не сомневаюсь в его высоком профессиональном уровне! – не очаровывает – в нём нет магии лермонтовского … опять говорю – с ещё большей уверенностью чем вначале – лермонтовского Стихо – Творения! – «естественно его дыхание» -- могу сказать я про Него – е_с_т_е_с_т_в_е_н_н_о_е, а не прерывистое, как у Анненского, потому-то и стало лермонтовское «Горные вершины» фактом русской литературы, жемчужиной р_у_с_с_к_о_й поэзии XIX века… Перечитайте ещё это маленькое Чудо Поэзии – и – я уверен в этом – вы согласитесь со мной!..
Один из источников, питавших Творчество Михаила Юрьевича Лермонтова – безусловно –фольклор – русский и кавказский. Сначала поразмышляю о произведениях Великого Поэта, созданных на основе русских фольклорных источников. –
Первое знакомство Миши с народно-поэтическим творчеством произошло ещё в раннем детстве: в Тарханах, куда будущего поэта привезли шести месяцев от роду – песни, предания, обрядовые празднества являлись частью деревенского быта – т. е. без этого жизнь крестьян была немыслима, и, конечно же – мальчик и видел, и слышал, и впитывал в себя это всё.
В Пансионе и в Московском университете, где поэт учился с 1828-го по 1832-й год, был повышенный интерес не только к художественной литературе, но и – к русскому фольклору; кроме того, Лермонтов читал журнал «Московский вестник», в котором печатали тексты народных песен, а также теоретические статьи Степана Шевырева, посвящённые в т. ч. и разбойничьим песням.
В 1831 г. Лермонтов пишет стихотворение «Атаман» -- в нём использует мотивы народных песен о Степане Разине: это –крупнейший песенный цикл XVII в., одно из высших художественных достижений в истории русской исторической песни.
Разин и воевода.
Что на матушке на Волге не черным да зачернелось,
Не черным да зачернелось, не белым да забелелось,
Зачернелися на Волге черноярские стружочки,
Забелелися на мачтах тонкие белые парусочки.
Что не чёрной ворон гаркнул, что возговорит Стенька Разин:
«Ой вы гой еси, казачье наше вольное собранье!
Вы гребите, не робейте, белых ручек не жалейте.
Нам бы Астрахань – город ополноче бы пробежати,
Черноярский городочек что на утренней на зоре,
Чтоб никто нас не увидел и никто бы не услышал».
Как один, братцы, увидел, и один, братцы, услышал –
Господин большой боярин, черноярский воевода.
Шёл от ранния от обедни, велел в колокол звонити,
Велел в колокол звонити, во большой во набатной,
Чтоб стрельцы да собирались, пушкари бы снаряжались,
Они пушки бы заряжали и по Стеньке бы стреляли.
Что возговорит Стенька Разин городскому да воеводе:
«И вы пороху не теряйте и снарядов не ломайте –
Меня пулечка не тронет, меня ядрышко не возьмет.»
Что метался Стенька Разин на угольную на башню,
Со великого раскату воеводу долой сбросил,
Его маленьких деток он всех за ноги повесил.
На основе таких песен как эта и создал Лермонтов стихотворение «Атаман».
1.
Горе тебе, город Казань,
Едет толпа удальцов
Собирать невольную дань
С твоих беззаботных купцов.
Вдоль по Волге широкой
На лодке плывут;
И вёслами дружными плещут,
И песни поют.
2.
Горе тебе, русская земля,
Атаман между ними сидит;
Хоть его лихая семья,
Как волны, шумна – он молчит;
И краса молодая,
Как саван, бледна,
Перед ним стоит на коленах.
И молвит она:
3.
«Горе мне, бедной девице!
Чем виновна я пред тобой,
Ты поверил злой клеветнице;
Любим мною не был другой.
Мне жребий неволи
Судьбинушкой дан;
Не губи, не губи мою душу,
Лихой атаман.»
4.
«Горе девице лукавой, --
Атаман ей, нахмурясь, в ответ, --
У меня оправдается правый,
Но пощады виновному нет;
От глаз моих трудно
Проступок укрыть,
Всё знаю!.. и вновь не могу я,
Девица, любить!..
5.
Но лекарство чудесное есть
У меня для сердечных ран…
Прости же! – лекарство то: месть!
На что же я здесь атаман?
И заплачу ль, как плачет
Любовник другой?..
И смягчишь ли меня ты, девица,
Своею слезой?»
6.
Горе тебе, гроза – атаман,
Ты свой произнёс приговор.
Средь пожаров ограбленных стран
Ты забудешь ли пламенный взор!..
Остался ль ты хладен
И твёрд, как в бою,
Когда бросили в пенные волны
Красотку твою?
7.
Горе тебе, удалой!
Как совесть совсем удалить?..
Отныне он чистой водой
Боится руки умыть.
Умывать он их любит
С дружиной своей
Слезами вдовиц беззащитных
И кровью детей!
Насколько Лермонтова интересовала русская народная песня – мы узнаём в т. ч. из пьесы о Великом русском Поэте Бориса Лавренёва. Здесь есть такой эпизод: один из героев пьесы – Вакхов – бывший крепостной певец; за пустяковую провинность он сослан князем на Кавказ – в солдаты; Вакхов знает много народных песен, и поёт их тоже сосланному на Кавказ под пули горцев опальному прапорщику Лермонтову (поёт по просьбе поэта).
Лермонтов. …вчера ты мне старую донскую пел. Не кончил – тревогу забили… Может, сейчас докончишь? <…>
Вакхов. С охотой, ваше благородие.
Лермонтов. Ты прервал на том, как Разин завещал похоронить себя на распутье… Одоевский, послушай! Это чудесно!
Вакхов. Там всего несколько слов и осталось. (Начинает распевом.)
Схороните меня, братцы, между трёх дорог,
Меж Казанской, Астраханской, славной Киевской,
В головах моих поставьте животворный крест,
Во ногах моих положьте саблю вострую,
Кто пройдёт али проедет – остановится,
Моему животворному кресту помолится,
Моей вострой, вострой сабли испужается…
Всё, ваше благородие! (Опять закашлялся.)
Лермонтов. Ох, как хорошо! Спасибо, Вакхов! Чудный дар для меня твои песни… Ступай! Отдыхай!
Вакхов. Благодарствую ,ваше благородие. Скоро уж я на вечный отдых. А вы песен этих не забывайте. Они дедами сложены – пусть для внуков живут.
Вакхов укладывается, укутываясь кошмой. Одоевский и Лермонтов идут к палатке и садятся на пни. Лермонтов вынимает записную книжку и пишет.
Лермонтов. Какой клад народной поэзии у этого несчастного! Я слушаю его с наслаждением. Хотя бы конец этой песни о Разине. Ведь прямая находка для моих замыслов…
Мне известно только одно стихотворение Лермонтова о Степане Разине – «Атаман» (совсем недавно вы его прочитали). Может быть – Поэт ещё хотел написать стихи а может – и поэму о народном герое, и это – один из невоплощённых замыслов, коих очень много было у Великого Поэта? Можно лишь предполагать… Мы же говорим о Состоявшихся Произведениях. – В 1832 г. рождается одно из самых удивительных (по-моему – так) Творений Михаила Юрьевича Лермонтова: каким внутренним ви’дением
надо Обла – Дать чтобы Увидеть то, что мы читаем, когда открываем лермонтовский том на странице с волшебной балладой «Русалка»:
1.
Русалка плыла по реке голубой,
Озаряема полной луной;
И старалась она доплеснуть до луны
Серебристую пену волны.
2.
И, шумя и крутясь, колебала река
Отражённые в ней облака;
И пела русалка – и звук её слов
Долетал до крутых берегов.
3.
И пела русалка: «На дне у меня
Играет мерцание дня;
Там рыбок златые гуляют стада;
Там хрустальные есть города;
4.
И там на подушке из ярких песков
Под тенью густых тростников
Спит витязь, добыча ревнивой волны,
Спит витязь чужой стороны.
5.
Расчёсывать кольца шелковых кудрей
Мы любим во мраке ночей,
И в чело и в уста мы в полуденный час
Целовали красавца не раз.
6.
Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем
Остаётся он хладен и нем;
Он спит – и, склонивши на перси ко мне,
Он не дышит, не шепчет во сне!..
7.
Так пела русалка над синей рекой,
Полна непонятной тоской;
И, шумно катясь, колебала река
Отражённые в ней облака.
Но самое выдающееся произведение Лермонтова на основе русского фольклора была ещё впереди. – В 1837 г. Он Соз – Дал «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Я уже говорил о том, что в т. ч. статьи о разбойничьих песнях повлияли на Поэта: в духе и стиле народных исторических и разбойничьих песен написана вся поэма, но это не стилизация – нет – нет – по моему убеждению, это – Глубокое Проникновение в душу народной песни и Умение видеть отдалённое от нас во времени. А что в стиле народных песен написано –пожалуйста – вот доказательство:
<< А и гой еси, царь – государь,
Царь Иван Васильевич!
Все князи – бояра,
Могучие богатыри
Пьют, едят, потешаются
На великих на радостех.
Один не пьёт, не ест
Твой царской гость дорогой,
Мастрюк Темрюкович,
Молодой черкашенин…>> --
Это фрагмент из народной песни об Иване Грозном. А вот как начинается поэма Лермонтова:
<< Ох ты гой еси царь Иван Васильевич!
Про тебя нашу песню сложили мы,
Про твово любимого опричника
Да про смелого купца Калашникова;
Мы сложили её на старинный лад,
Мы певали её под гуслярный звон
И причитывали да присказывали.
Православный народ ею тешился,
А боярин Матвей Ромодановский
Нам чарку поднёс мёду пенного,
А боярыня его белолицая
Поднесла нам на блюде серебряном
Полотенце новое, шёлком шитое.
Угощали нас три дни, три ночи
И всё слушали – не наслушались.>>.
Смотрите – и размер практически один и тот же, и выражение тогдашнее «Ох ты гой еси» -- понятно, из какого источника черпал Поэт! И ощущение той эпохи, как я и сказал чуть раньше.
Кстати говоря – в сборнике «Песни, собранные П. В. Киреевским выходят «побороться» с Мастрюком Черкашенином «два брата родимые». По одним вариантам – «два калашничка», по другим – «два брата, дети-то Кулашниковы». Отсюда – купец Калашников; и вы, наверное, помните, что у него был брат – так что два брата Калашниковы, как в народной песне!
Вся история про царя, опричника и купца якобы спета гуслярами, а поэтом только записана. И заканчивается поэма так:
<< Гой вы, ребята удалые,
Гусляры молодые,
Голоса заливные!
Красно начинали – красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте.
Тороватому боярину слава!
И красавице боярыне слава!
И всему народу христианскому
слава! >>
По мнению Ираклия Луарсабовича Андроникова – «кроме фольклора, источниками в этой работе могли послужить Лермонтову и труды по истории России XVI – XVII веков, напр., «Сказание» Авраамия Палицына – т.е. чтобы Соз – Дать Шедевр – Поэт изучил много источников!
В начале мая 1837 г. вышел из печати номер «Литературных прибавлений», в котором была напечатана «Песня… про купца Калашникова». Тут же на поэму обратил внимание Белинский. Он написал, что «наша литература приобретает сильное и самобытное дарование.» Положим –приобрела: на дворе 1837 г., и н_е_м_а_л_о в_е_л_и_к_о_л_е_п_н_ы_х п_р_о_и_з_в_е_д_е_н_и_й, кроме «Песни…» Лермонтовым Соз – Дано! Но Белинский в_ э_т_о в_р_е_м_я ещё не знал Лермонтова; да и фамилии автора под поэмой не было: опальному Поэту не разрешили подписаться полной фамилией, и подпись была такая: «въ».
«Песня…» понравилась не только Белинскому –её заметили многие: слепой поэт и переводчик Иван Козлов, которого Лермонтов боготворил в 1820-е г. г., как пишет Виктор Афанасьев -- << высказал ему свой неподдельный восторг. К удивлению Лермонтова, он тут же прочёл всю «Песню…» наизусть и с таким декламаторским блеском, что до крайности взволновал всех слушающих. <…> Он крепко пожал руку Лермонтову:
-- Ваш друг Краевский бывает у меня. Приходите с ним.>>.
В 1838 г. из-под пера Великого Поэта выходит одно из самых знаменитых Его Стихо – Творений – «Казачья колыбельная песня». По словам Ираклия Андроникова, << сохранилось предание, что Лермонтов написал это стихотворение в станице Червлёной, на Тереке. В хате, где ему отвели квартиру, молодая красавица казачка напевала песню над колыбелью сына своей сестры. И казак, переносивший в комнату вещи поэта, рассказывал потом, будто Лермонтов присел тут же к столу, набросал на клочке бумажки свою «Казачью колыбельную песню», а потом прочёл её вслух, чтобы узнать его мнение. >>.
Правда, достоверность этого эпизода весьма сомнительна. А что действительно могло вдохновить Великого Поэта на Со – Здание Шедевра – так это песни, сложенные народом. По утверждению одного из исследователей, «вращаясь среди казаков, верных хранителей старой песни, поэт вновь прикоснулся к чистому роднику народной поэзии»…
«Как у нас-то было на тихом Дону,
Что у нас-то было во зелёном саду,
Что под грушею было, грушею зелёной,
Под яблоней было, яблоней кудрявой,
На цветочках было на лазоревых,
На травушке было на шелковенькой,
На кроватушке было на тесовенькой,
На перинушке было на пуховенькой –
Что мать сына воспородила,
Что белою грудью мать сына вскормила.
Пеленала мать сына в пелёночку камчату,
Что качала мать сына в зыбочке кипарисовой,
Берегла-то мать сына от ветра, от вихоря,
Берегла-то мать сына от солнышка от красного,
Берегла мать сына от сильных дождиков,
Не уберегла мать сына от службицы государевой.
Но не одна или две песни гребенских казаков были источником лермонтовского стихотворения; по словам Ираклия Андроникова, << верность Лермонтова казачьим песням может быть обоснована только всем песенным обиходом гребенского казачества, потому что «Казачья колыбельная песня» представляет собой художественное обобщение и похожа она не на одну и не на три, а на многие казачьи песни.>>.
М. Лермонтов.
«Казачья колыбельная песня».
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки –баю.
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою.
Стану сказывать я сказки,
Песенку спою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки – баю.
По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползёт на берег,
Точит свой кинжал;
Но отец твой старый воин,
Закалён в бою;
Спи, малютка, будь спокоен,
Баюшки – баю.
Сам узнаешь, будет время,
Бранное житьё;
Смело вденешь ногу в стремя
И возьмёшь ружьё.
Я седельце боевое
Шёлком разошью…
Спи, дитя моё родное,
Баюшки – баю.
Богатырь ты будешь с виду
И казак душой.
Провожать тебя я выйду –
Ты махнёшь рукой…
Сколько горьких слёз украдкой
Я в ту ночь пролью!..
Спи, мой ангел, тихо, сладко,
Баюшки – баю.
Стану я тоской томиться,
Безутешно ждать;
Стану целый день молиться,
По ночам гадать;
Стану думать, что скучаешь
Ты в чужом краю…
Спи ж, пока забот не знаешь,
Баюшки – баю.
Дам тебе я на дорогу
Образок святой:
Ты его, моляся богу,
Ставь перед собой;
Да готовясь в путь опасный,
Помни мать свою…
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки – баю.
Белинский отозвался восторженно о «Казачьей колыбельной песне»: «Всё, что есть святого, беззаветного в любви матери, -- писал великий критик, -- весь трепет, вся нега, вся страсть, вся бесконечность кроткой нежности, безграничность бескорыстной преданности, какою дышит любовь матери, -- всё это воспроизведено поэтом во всей полноте.»
Я сказал недавно, что Лермонтов, по преданию, написал «Казачью колыбельную песню» в станице на Тереке, т. е. на Кавказе.
С 1825-го г. Поэт бывал на Кавказе; до 1825-го там жили родственники Лермонтова – Хастатовы, Шан – Гиреи (потом они переехали в Россию – в Ставрополь), и не исключено, что Миша начал интересоваться Кавказом и кавказским фольклором ещё до первой своей поездки в этот удивительный край…
«Синие горы Кавказа, приветствую вас!
Вы взлелеяли детство моё;
Вы носили меня на своих одичалых хребтах,
Облаками меня одевали,
Вы к небу меня приучили ,и я с той поры
Всё мечтаю об вас да о небе.»
«Юный поэт заплатил полную дань волшебной стране, поразившей лучшими, благодатнейшими впечатлениями его поэтическую душу, -- писал Белинский о Лермонтове. – Кавказ был колыбелью его поэзии, так же, как он был колыбелью поэзии Пушкина и после Пушкина никто так поэтически не отблагодарил Кавказ за дивные впечатления его девственно величавой природы, как Лермонтов…»
Как я любил, Кавказ мой величавый,
Твоих сынов воинственные нравы,
Твоих небес прозрачную лазурь
И чудный вой мгновенных, громких бурь,
Когда пещеры и холмы крутые
Как стражи окликаются ночные;
И вдруг проглянет солнце, и поток
Озолотится, и степной цветок,
Душистую головку поднимая,
Блистает, как цветы небес и рая…
В вечерний час дождливых облаков
Я наблюдал разодранный покров;
Лиловые, с багряными краями,
Одни ещё грозят, и над скалами
Волшебный замок, чудо древних дней,
Растёт в минуту; но ещё скорей
Его рассеет ветра дуновенье!
Так прерывает резкий звук цепей
Преступного страдальца сновиденье,
Когда он зрит холмы своих полей…
Меж тем белей, чем горы снеговые,
Идут на запад облака другие
И, проводивши день, теснятся в ряд,
Друг через друга светлые глядят
Так весело, так пышно и беспечно,
Как будто жить и нравиться им вечно!..
Значительная часть поэм, много стихотворений Лермонтова написаны на кавказском материале и события происходят на Кавказе. Поэт со знанием дела и с глубоким проникновением в скрытую от посторонних глаз жизнь горцев – описывает её.
«В большом ауле, под горою,
Близ саклей дымных и простых,
Черкесы позднею порою
Сидят – о конях удалых
Заводят речь, о метких стрелах,
О разорённых ими селах;
И с ними как дрался казак,
И как на русских нападали,
Как их пленили, побеждали.
Курят беспечно свой табак,
И дым, виясь, летит над ними,
Иль, стукнув шашками своими,
Песнь горцев громко запоют.
Иные на коней садятся,
Но перед тем как расставаться,
Друг другу руку подают.
Меж тем черкешенки младые
Взбегают на горы крутые
И в тёмну даль глядят – но пыль
Лежит спокойно по дороге;
И не шелохнется ковыль,
Не слышно шума, ни тревоги.»
В основе яркой кавказской поэмы 1832 г. «Измаил – Бей» положены действительные исторические события – война кабардинцев с русскими в начале XIX в., а главный герой – реальное историческое лицо. В 1-й части поэмы Лермонтов сам указывает на источник своего произведения:
«…Старик чеченец,
Хребтов Кавказа бедный уроженец,
Когда меня чрез горы провожал,
Про старину мне повесть рассказал».
Сохранились сведения, что знаток кабардинского фольклора, просветитель кабардинского народа Шора Бекмурзин Ногмов рассказывал Лермонтову – ребёнку горские легенды.
«И на Тереке, и в Горячеводске (нынешний Пятигорск – В. К.) Лермонтов видел черкесов, -- пишет Ираклий Андроников, --черкесов в лохматых шапках и в бурках, скачки джигитов, слышал горские легенды и песни.»
Одна из них предположительно связана с горой Казбек, одной из высочайших вершин в Центральной части Кавказа; поднимается Казбек над долиной реки Терек и Военно – грузинской дорогой. Легенда эта распространена у местных осетин: по словам Андроникова – «на Бешлам Корте (вершина Казбека) обитает гордая фея Мягкинен, или Макхинан, не допускающая к священной горе смертных. Правда, её никто никогда не видел, зато слышали петушиный крик, которым она пугает тех, кто дерзает приблизиться к волшебному кругу, начертанному ею вокруг Бешлама. Охотников, посягающих на её дикие стада, Макхинан сталкивает в пропасть и, когда разгневается, засыпает Дарьяльское ущелье обвалами. При этом она плачет, и слёзы её брызжут в Терек, затопляя ущелье, и тогда в Дарьяльской теснине гремит буря. Когда-то она была добрым гением людей и помощницей самого господа бога, но, влюбившись в сатану, навлекла на себя божий гнев и обречена на вечное пребывание в снегах Бешлама. Дворец её стоит на самой вершине горы.»
Эта легенда могла повлиять на Соз – Дание Лермонтовым Великого Стихо – Творения «Дары Терека». «Терек воет, дик и злобен, // Меж утёсистых громад, // Буре плач его подобен,// Слёзы брызгами летят», -- начинается оно. Но в ещё большей степени на Поэта По – Влияли гребенские казачьи песни и сказы. Историк гребенского казачества И. Д. Попов в своей книге «Терские казаки» приводит рассказ, рождённый фантазией – о самом разрушительном наводнении в станице Червлёной в начале XIX в. Рассказ он напечатал под заглавием «Гнев Терека Горынича. (Легенда)».
«С ранней весны, -- начинается легенда, -- начал сердито ворчать терек Горынич да дуться на своих деток, гребенцов и гребеничек: замайорились, говорит, они, поганых пряников захотели, не по старине святой жить учали. И вот, наконец, вышел он из берегов терпения, порешил прогнать их с глаз долой, -- не то чтоб выделить по-божьему, с награждением, а просто вытолкать в три шеи. Вскипел, запенился , мечет волну за волной на свой любимый Червлёный городок, хлещет в двери и окошки, ломит плетни, ворота, тиной заволакивает виноградники, посягает даже и на скит святой. Пошёл войной не хуже чеченского абрека…»
Что касается песен гребенских казаков – излюбленные их образы, по словам Ираклия Андроникова -- <<
удалой казак, девица «с русою косой», вороной конь, упоминаются кабардинские уздени (дагестанск., кабардин. – феодальное дворянство на Сев. Кавказе – примеч. И. Андроникова) в кольчугах,
Теперь – стихотворение Лермонтова «Дары Терека»:
Терек воет, дик и злобен,
Меж утёсистых громад,
Буре плач его подобен,
Слёзы брызгами летят.
Но, по степи рзбегаясь,
Он лукавый принял вид
И, приветливо ласкаясь,
Морю Каспию журчит:
« Расступись, о старец море,
Дай приют моей волне!
Погулял я на просторе,
Отдохнуть пора бы мне.
Я родился у Казбека,
Вскормлен грудью облаков,
С чуждой властью человека
Вечно спорить был готов.
Я, сынам твоим в забаву,
Разорил родной Дарьял
И валунов им, на славу,
Стадо целое пригнал.»
Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий стихнул, будто спит,
И опять, ласкаясь, Терек
Старцу на ухо журчит:
«Я привёз тебе гостинец!
То гостинец не простой:
С поля битвы кабардинец,
Кабардинец удалой.
Он в кольчуге драгоценной,
В налокотниках стальных:
Из Корана стих священный
Писан золотом на них.
Он угрюмо сдвинул брови,
И усов его края
Обагрила знойной крови
Благородная струя;
Взор открытый, безответный,
Полон старою враждой;
По затылку чуб заветный
Вьётся чёрною космой».
Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий дремлет и молчит;
И, волнуясь, буйный Терек
Старцу снова говорит:
«Слушай, дядя: дар бесценный!
Что другие все дары?
Но его от всей вселенной
Я таил до сей поры.
Я примчу к тебе с волнами
Труп казачки молодой,
С тёмно-бледными плечами,
С светло-русою косой.
Грустен лик её туманный,
Взор так тихо, сладко спит,
А на грудь из малой раны
Струйка алая бежит.
По красотке молодице
Не тоскует над рекой
Лишь один во всей станице
Казачина гребенской.
Оседлал он вороного
И в горах, в ночном бою,
На кинжал чеченца злого
Сложит голову свою.»
Замолчал поток сердитый,
И над ним, как снег бела,
Голова с косой размытой,
Колыхаяся, всплыла.
И старик во блеске власти
Встал, могучий, как гроза,
И оделись влагой страсти
Тёмно-синие глаза.
Он взыграл, веселья полный, --
И в объятия свои
Набегающие волны
Принял с ропотом любви.
В статье о стихотворениях Лермонтова В.Г. Белинский назвал это Чудное Со – Здание Гениального Поэта «поэтическою апофеозою» (от греч. слова, означающего «обожествление» : прославление кого-либо, чего-либо)Кавказа, а в письме, написанном в феврале 1840 г. (заметьте – Лермонтову остаётся жить всего лишь полтора года!) великий критик писал: << Итак, о Лермонтове. Каков его «Терек»? Чёрт знает – страшно сказать, а мне кажется, что в этом юноше готовится т_р_е_т_и_й русский поэт и что Пушкин умер не без наследника >>.
Теперь – о том, как Лермонтов умел в своих произведениях передать менталитет (мировосприятие, умонастроение; применяется к различным народам) горских народов: Он настолько ч_у_в_с_т_в_о_в_а_л, я бы сказал – Г_л_у_б_и_н-н_о п_о_н_и_м_а_л их, что, когда читаешь лермонтовские произведения, кажется – это написал русский Поэт, конечно, и в то же время горец; не случайно – очень точное определение! – Гений армянской поэзии Ованес Туманян назвал Лермонтова «великий приёмный сын Кавказа»: приёмный, а всё-таки – Сын!
«И дики тех ущелий племена,
Им бог – свобода, их закон – война,,
Они растут среди разбоев тайных,
Жестоких дел и дел необычайных;
Там в колыбели песни матерей
Пугают русским именем детей;
Там поразить врага не преступленье,
Верна там дружба, но вернее мщенье;
Там за добро – добро, и кровь – за кровь,
И ненависть безмерна, как любовь».
Кстати говоря, тема кровной мести – этого жуткого кавказского обычая есть в ранних поэмах «Каллы» (каллы – в пер. с осетинского – «кровник» -- т. е. тот кто мстит за смерть родных – иногда через много лет – кровь за кровь!) и «Хаджи Абрек».
1.
Как сильный грозою
Сосну вдруг согнёт;
Пронзённый стрелою,
Как лев заревёт;
Так русский средь бою
Пред нашим падёт;
И смелой рукою
Чеченец возьмёт
Броню золотую
И саблю стальную
И в горы уйдёт.
2.
Ни конь, оживленный
Военной трубой,
Не варвар, смятенный
Внезапной борьбой,
Страшней не трепещет,
Когда вдруг заблещет
Кинжал роковой».
Это – Песня, которую поют черкесы в первой --- с_а_м_о_й п_е_р_в_о_й! – поэме Лермонтова, произведении, где десятки строк, заимствованных у – пяти! – поэтов. Но – какая живая, яркая, оригинальная сюда введена Песня – вот оно – незаёмное – у_ж_е т_о_г_д_а! а ведь Лермонтову только 13 лет, лишь несколько лет назад он впервые побывал на Кавказе, и казвказцев наблюдать вблизи у Него п_о_к_а не было возможности!
В 1837 году случится первая кавказская ссылка Великого Поэта, и с этого времени, как пишет Ираклий Андроников, «уже возмужавшим человеком, со сложившимися общественно – политическими взглядами, наблюдает быт и нравы кавказских народов, находясь в их среде, из первых рук знакомится с их историей и поэзией…»
Иными становятся и произведения Лермонтова – понимание кавказцев, и раньше глубокое – стало ещё более Глубоким, и – произведения – куда более зрелые.
Я сказал недавно, что Поэт умел передать менталитет горских народов.; так вот – наиболее Ярко и Сильно Понимание менталитета горского Вопло – Тилось в маленькой поэме 1838 г. «Беглец». У неё есть подзаголовок – «Горская легенда». Почему такой подзаголовок: исследователь творчества Лермонтова С. А. Андреев – Кривич в книге «Лермонтов. Вопросы творчества и биографии», приводит рассказ путешественника Тетбу де Мариньи, который в своём путешествии в Черкессию (Брюссель, 1821 г.) вспоминает содержание черкесской песни. В ней – жалоба «юноши, которого хотели изгнать из страны, потому что он вернулся один из экспедиции против русских, где все его товарищи погибли». Скорей всего эта -- или похожая песня послужила толчком для Соз – Дания поэмы «Беглец».
Гарун бежал быстрее лани,
Быстрей, чем заяц от орла;
Бежал он в страхе с поля брани,
Где кровь черкесская текла;
Отец и два родные брата
За честь и вольность там легли,
И под пятой у супостата
Лежат их головы в пыли.
Их кровь течёт и просит м щенья,
Гарун забыл свой долг и стыд;
Он растерял в пылу сраженья
Винтовку, шашку – и бежит!
И скрылся день; клубясь, туманы
Одели тёмные поляны
Широкой белой пеленой;
Пахнуло холодом с востока,
И над пустынею пророка
Встал тихо месяц золотой!..
Усталый, жаждою томимый,
С лица стирая кровь и пот,
Гарун меж скал аул родимый
При лунном свете узнаёт;
Подкрался он никем не зримый…
Кругом молчанье и покой,
С кровавой битвы невредимый
Лишь он один пришёл домой.
И к сакле он спешит знакомой,
Там блещет свет, хозяин дома;
Скрепясь душой как только мог,
Гарун ступил через порог;
Селима звал он прежде другом,
Селим пришельца не узнал;
На ложе мучимыйнедугом, --
Один, -- он молча умирал…
«Велик аллах! от злой отравы
Он светлым ангелам своим
Велел беречь тебя для славы!»
«Что нового?» -- спросил Селим,
Подняв слабеющие вежды,
И взор блеснул огнём надежды!..
И он привстал, и кровь бойца
Вновь разыгралась в час конца.
«Два дня мы билися в теснине;
Отец мой пал, и братья с ним;
И скрылся я один в пустыне,
Как зверь, преследуем, гоним,
С окровавлёнными ногами
От острых камней и кустов,
Я шёл безвестными тропами
По следу вепрей и волков;
Черкесы гибнут – враг повсюду…
Прими меня, мой старый друг;
И вот пророк! твоих услуг
Я до могилы не забуду!..»
И умирающий в ответ:
«Ступай – достоин ты презренья.
Ни крова, ни благословенья
Здесь у меня для труса нет!..»
Стыда и тайной муки полный,
Без гнева вытерпев упрёк,
Ступил опять Гарун безмолвный
За неприветливый порог.
И, саклю новую минуя,
На миг остановился он,
И прежних дней летучий сон
Вдруг обдал жаром поцелуя
Его холодное чело;
И стало сладко и светло
Его душе; во мраке ночи,
Казалось, пламенные очи
Блеснули ласково пред ним;
И он подумал: я любим,
Она лишь мной живёт и дышит…
И хочет он взойти – и слышит,
И слышит песню старины…
И стал Гарун бледней луны:
Месяц плывёт
Тих и спокоен,
А юноша воин
На битву идёт.
Ружьё заряжает джигит,
А дева ему говорит:
Мой милый, смелее
Вверяйся ты року,
Молися востоку,
Будь верен пророку,
Будь славе вернее.
Своим изменивший
Изменой кровавой,
Врага не сразивши,
Погибнет без славы,
Дожди его ран не обмоют,
И звери костей не зароют.
Месяц плывёт
Тих и спокоен,
А юноша воин
На битву идёт.
Главой поникнув, с быстротою
Гарун свой продолжает путь,
И крупная слеза порою
С ресницы падает на грудь…
Но вот от бури наклонённый
Пред ним родной белеет дом,
Надеждой снова ободрённый,
Гарун стучится под окном.
Там, верно, тёплые молитвы
Восходят к небу за него,
Старуха мать ждёт сына с битвы,
Но ждёт его не одного!..
«Мать, отвори! Я странник бедный,
Я твой Гарун! твой младший сын;
Сквозь пули русские безвредно
Пришёл к тебе!» «Один?» «Один!».
«А где отец и братья?» «Пали!
Пророк их смерть благословил,
И ангелы их души взяли».
«Ты отомстил?» «Не отомстил…»
Но я стрелой пустился в горы,
Оставил меч в чужом краю,
Чтобы твои утешить взоры
И утереть слезу твою…»
«Молчи, молчи! гяур лукавый,
Ты умереть не мог со славой,
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы,
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус -- и мне не сын!.»
Умолкло слово отверженья,
И всё кругом объято сном.
Проклятья, стоны и моленья
Звучали долго под окном;
И наконец удар кинжала
Пресёк несчастного позор…
И мать поутру увидала…
И хладно отвернула взор.
И труп, от праведных изгнанный,
Никто к кладбищу не отнёс,
И кровь с его глубокой раны
Лизал, рыча, домашний пёс;
Ребята малые ругались
Над хладным телом мертвеца,
В преданьях вольности остались
Позор и гибель беглеца.
Душа его от глаз пророка
Со страхом удалилась прочь;
И тень его в горах востока
Поныне бродит в тёмну ночь,
И под окном поутру рано
Он в сакли просится, стуча,
Но, внемля громкий стих Корана,
Бежит опять под сень тумана,
Как прежде бегал от меча.
Интересна история Со – Здания одного из главных «кавказских» стихотворений Лермонтова – баллады «Тамара», написанной в последние месяцы жизни Поэта.
Из статьи Ираклия Андроникова «Лермонтов в Грузии»:
«До сих пор все проезжающие по Военно – Грузинской дороге через Дарьяльское ущелье обращают внимание на развалины старинной башни, построенной на самой вершине неприступного утёса.
Внизу яростно клубится, кипит и хлещет свирепый Терек, содрогая перекинутый через него мост. И рёв Терека, и холодный полумрак ущелья, откуда даже в летний день небо кажется голубой лентой, и причудливые повороты дороги, вьющейся по карнизу отвесных скал, и ниспадающие с них прозрачные нити водопадов, и этот разрушенный замок, в который, по преданию, можно проникнуть только потаённым ходом, прорытым в скале до самой реки, -- всё это в совокупности придаёт картине какой-то сугубо романтический вид.»
Эта башня на вершине горы -- т. наз. «Замок Тамары», описана Великим Поэтом в Его замечательной балладе.
<< Однако до Лермонтова, -- говорит Андроников, -- никто не называл обитавшую в старинной башне царицу Тамарой. <…>
«По преданию, -- пишет автор «Писем о Грузии» Платон Зубов, -- в старину обитала тут женщина Дарья, атаман разбойников, наполнявших ужасом окрестные страны», -- и сообщает, что сохранившиеся на скале развалины называются «Дарьин дом».
Другой путешественник точно так же утверждает, что замок принадлежал какой-то Дарье, но называет её при этом «царицей». <…>
В книге французского путешественника Гамба говорится: Если верить местному преданию, Дарьяльский замок принадлежал в средние века какой-то княжне Дарье, которая взимала со всех путников огромную мзду, а того, кто ей нравился, задерживала, чтобы разделить с ним ложе, и приказывала бросать в Терек любовников, которыми была недовольна.»
Четвёртый путешественник сообщает, что «в замке сём жила молодая царевна».
Пятый уверяет, что это было жилище «волшебницы Дарии».
В действительности «никакой княжны, царевны или царицы, а тем более волшебницы Дарьи не существовало. Имя это возникло от самого названия Дарьяла.>>.
А Дариал на древнем персидском языке значит «ворота».
Так что – романтический вид, -- свирепый Терек – холодный полумрак ущелья – прозрачные нити водопадов -- разрушенный замок плюс многовариантная легенда плюс Могучее Воображение и Огромный Словесный Дар Великого Поэта, -- и – Ро – Дилось Чудо, которым Наслаждаются читатели вот уже больше чем полтора века. Насла – Димся и мы – Снова!..
В глубокой теснине Дарьяла,
Где роется Терек во мгле,
Старинная башня стояла,
Чернея на чёрной скале.
В той башне высокой и тесной
Царица Тамара жила:
Прекрасна, как ангел небесный,
Как демон, коварна и зла.
И там сквозь туман полуночи
Блистал огонёк золотой,
Кидался он путнику в очи,
Манил он на отдых ночной.
И слышался голос Тамары:
Он весь был желанье и страсть,
В нём были всесильные чары,
Была непонятная власть.
На голос невидимой пери
Шёл воин, купец и пастух:
Пред ним отворялися двери.
Встречал его мрачный евнух.
На мягкой пуховой постели,
В парчу и жемчуг убрана,
Ждала она гостя… Шипели
Пред нею два кубка вина.
Сплетались горячие руки,
Уста прилипали к устам,
И странные, дикие звуки
Всю ночь раздавалися там.
Как будто в ту башню пустую
Сто юношей пылких и жён
Сошлися на свадьбу ночную,
На тризну больших похорон.
Но только что утра сиянье
Кидало свой луч по горам,
Мгновенно и мрак и молчанье
Опять воцарялися там.
Лишь Терек в теснине Дарьяла,
Гремя, нарушал тишину;
Волна на волну набегала,
Волна погоняла волну;
И с плачем безгласное тело
Спешили они унести;
В окне тогда что-то белело,
Звучало оттуда: прости.
И было так нежно прощанье,
Так сладко тот голос звучал.
Как будто восторги свиданья
И ласки любви обещал.
Хочу напомнить вам слова Расула Гамзатова (я приводил их во 2-й лекции); на одном поэтическом празднике Великий к_а_в_к_а_з_с_к_и_й Поэт воскликнул: «Две вершины украшают Кавказ: Эльбрус и Казбек. Но главная вершина – Лермонтов!» В 1837-м году Великий р_у_с_с_к_и_й Поэт в прекрасном Стихо – Творении обращается к Казбеку – Вершина – к Вершине! –
Спеша на север из далёка,
Из тёплых и чужих сторон,
Тебе, Казбек, о страж востока,
Принёс я, странник, свой поклон.
Чалмою белою от века
Твой лоб наморщенный увит,
И гордый ропот человека
Твой гордый мир не возмутит.
Но сердца тихого моленье
Да отнесут твои скалы
В надзвёздный край, в твоё владенье,
К престолу вечному аллы.
Молю, да снидет день прохладный
На знойный дол и пыльный путь,
Чтоб мне в пустыне безотрадной
На камне в полдень отдохнуть.
Молю, чтоб буря не застала,
Гремя в наряде боевом,
В ущелье мрачного Дарьяла
Меня с измученным конём.
Но есть ещё одно желанье!
Боюсь сказать! – душа дрожит!
Что, если я со дня изгнанья
Совсем на родине забыт!
Найду ль там прежние объятья?
Старинный встречу ли привет?
Узнают ли друзья и братья
Страдальца, после многих лет?
Или среди могил холодных
Я наступлю на прах родной
Тех добрых, пылких, благородных,
Деливших молодость со мной?
О, если так! своей метелью,
Казбек, засыпь меня скорей
И прах бездомный по ущелью
Без сожаления развей.
В 1839 г. Лермонтов Соз – Даёт последнюю свою кавказскую Поэму – «Мцыри». «…он писал поэму о молодом чернеце, б_э_р_и, -- пишет Виктор Афанасьев в книге о Лермонтове, -- каждую ночь переносясь душой к месту слияния Арагвы и Куры, в горы Картли, к ущелью Армазис – Хеви… <…> Он вспоминал Грузию (о пребывании Лермонтова в Грузии я буду – подробно – рассказывать в 3-й части моего лермонтовского цикла – В. К.) с каким-то щемящим сердце восторгом, как вспоминает, верно, странник свою родину на далёкой чужбине. Это было необыкновенно и странно.»
«Немного лет тому назад,
Там, где, сливаяся, шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь…»
«Первоначально поэма называлась «Бэ’ри», что по-грузински означает «монах». Но главный герой этого Шедевра – не монах, он только готовится стать монахом, и Поэт отказался от заглавия «Бэри», и даёт поэме название «Мцыри» -- по-грузински –«неслужащий монах», нечто вроде послушника. Но есть предположение, что заглавие «Мцыри» более соответствует содержанию поэмы, т. к. означает не только «послушник», но и «пришелец», «чужеземец», одинокий человек, не имеющий родных, близких.
«Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребёнка пленного он вёз.
Тот занемог, не перенёс
Трудов далёкого пути;
Он был, казалось, лет шести;
Как серна гор, пуглив и дик
И слаб и гибок, как тростник.
Но в нём мучительный недуг
Развил тогда могучий дух
Его отцов. Без жалоб он
Томился, даже слабый стон
Из детских губ не вылетал,
Он знаком пищу отвергал
И тихо, гордо умирал.
Из жалости один монах
Больного призрел, и в стенах
Хранительных остался он,
Искусством дружеским спасён.
Но, чужд ребяческих утех,
Сначала бегал он от всех,
Бродил безмолвен, одинок,
Смотрел, вздыхая, на восток,
Томим неясною тоской
По стороне своей родной.
Но после к плену он привык,
Стал понимать чужой язык,
Был окрещён святым отцом
И, с шумным светом незнаком,
Уже хотел во цвете лет
Изречь монашеский обет…»
Поэма «Мцыри» построена не на легенде: существует рассказ лермонтоведа XIX в. Павла Вискоатого, основанный на свидетельствах кавказских родственников Лермонтова – рассказ о том, что Поэт, странствуя в 1837 г. (во время первой кавказской ссылки) по старой Военно – Грузинской дороге, «наткнулся в Мцхете… на одинокого монаха… Лермонтов узнал от него, что родом он горец, пленённый ребёнком генералом Ермоловым… Генерал его вёз с собою и оставил заболевшего мальчика монастырской братии. Тут он и вырос; долго не мог свыкнуться с монастырём, тосковал и делал попытки к бегству в горы. Последствием одной такой попытки была долгая болезнь, приведшая его на край могилы…»
Бежит из монастыря и герой лермонтовской Поэмы: это Бегство – его Бунт – Бун – Тует против судьбы, лишившей его Родины и бросившей в монастырь – хоть к нему и относятся там по-доброму – монастырская братия для кого-то другого стала бы семьёй, а для него монастырь – тюрьма; он бежит из тюрьмы – на Волю, и Свободу действительно обретает – на 3 дня; чуждый людям – с природой слиянности ищет, и – Сли – Вается с нею; Слиянность с При – Родой, и в то же время – её Враж – Дебность по отношению к Бун -- Тарю Мцыри: он попал в грозу; потом оказывается «на краю // Грозящей бездны», и ему становится страшно… Но это всё-таки лучше монастыря, ибо юноша ощущает себя Частью При – Роды… Но потом При – Рода и вовсе угрожает ему клыками – когтями хищника – барса, и схватка с ним оказывается роковой для только начавшего жить…
9 мая 1840 г. Лермонтов присутствовал на именинном обеде Гоголя в саду Погодина. Гостей было много. << Обед был весёлый и шумный, -- рассказывал С. Т. Аксаков со слов присутствовавших там. – После обеда все разбрелись по саду маленькими кружками. Лермонтов читал наизусть Гоголю и другим, кто тут случились, отрывок из новой своей поэмы «Мцыри» и читал, говорят, прекрасно…»
Есть свидетельства, что отрывок ,восхитивший и Гоголя, и его гостей – Сильнейшая сцена боя главного героя с барсом. Прежде чем дать её в лермонтовском цикле – я расскажу о том, что вдохновило Лермонтова на создание этой сцены. – По утверждению Ираклия Андроникова – «распространённая в горной Грузии старинная песня о тигре и юноше, одно из самых любимых в Грузии произведений народной поэзии. <…> Эта песня относится к грузинскому средневековью» (есть 14 вариантов песни о тигре и юноше)».
“Молвил юноша удалый:
Стадо туров я следил,
По тропам, обвившим скалы,
День и ночь с ружьём ходил.
……………………………………….
Тигр напал на раздорожье
Чёрной ночью на меня.
Взор, страшнее гнева божья,
Полон жёлтого огня…
Тигр и юноша сцепились
Средь полночной темноты.
Камни в пропасть покатились,
Обломалися кусты.
Щит свой юноша отбросил.
Щит в бою не помогал.
Был стремителен и грозен
Тигр горячий – житель скал,
Он на юноше кольчугу
Разорвал до самых плеч.
Вспомнил юноша о друге,
В руки взял свой франкский меч.
Взял обеими руками,
Тигру челюсть разрубил.
Тигр, вцепясь в утёс когтями,
Кровью крутизну облил.!»
(пер. с груз. Вл. Державина)
А теперь – из «Мцыри»:
«Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон,
Раздался вдруг… и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилёг,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертию грозил…
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надёжный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек…
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной,
Бой закипел, смертельный бой!
Ко мне он кинулся на грудь;
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Моё оружье… Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рождён
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я – и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык
К иному звуку не привык…
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз…
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно – и потом
Закрылись тихо вечным сном;
Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу!..»
Бегство Мцыри – это Могучее Желание самого Лермонтова убежать из этого мира (вспоминаются слова младшего современника нашего Поэта – Гения французской поэзии – тоже Бунтаря! – Шарля Бодлера – «Куда угодно – прочь из этого мира!»), так вот – Мо – Гучее Жела – Ние Лермонтова – Об – Рести Сво – Боду – если бы мог – сбежал бы из мира вечных условностей, где люстры в огромных залах не в силах сделать более ярким тусклое существование многих, ставших неотъемлемой частью сего мирка… Но Сво – Бодна Душа Поэта – Она Сво – Бод – На Из -- На -- Чально – Ро – Ди – Лась Такой – Без – оковность Души всегда Отличала (и Отличает!) Великих Поэтов, и наш Гений – Михаил Юрьевич Лермонтов – в Их числе!..
«Я знал одной лишь думы власть,
Одну – но пламенную страсть:
Она,как червь во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы…»
Когда я читал этот отрывок из «Мцыри», мне вспомнилось лермонтовское стихотворение 11831 г., по-моему перекликающееся с этим отрывком и Т_о_ж_е Рож – Дённое Крыла – Той Душой нашего Великого Поэта (не – явная, но, мне кажется, перекличка здесь всё-таки есть):
Зачем я не птица, не ворон степной,
Пролетевший сейчас надо мной?
Зачем не могу в небесах я парить
И одну лишь свободу любить?
На запад, на запад помчался бы я,
Где цветут моих предков поля,
Где в замке пустом, на туманных горах,
Их забвенный покоится прах.
На древней стене их наследственный щит
И заржавленный меч их висит.
Я стал бы летать над мечом и щитом,
И смахнул бы я пыль с них крылом;
И арфы шотландской струну бы задел,
И по сводам бы звук полетел;
Внимаем одним и одним пробуждён,
Как раздался б, так смолкнул бы он.
Но тщетны мечты, бесполезны мольбы
Против строгих законов судьбы.
Меж мной и холмами отчизны моей
Расстилаются волны морей.
Последний потомок отважных бойцов
Увядает средь чуждых снегов;
Я здесь был рождён, но нездешний душой…
О! зачем я не ворон степной?..
Предположительно в 1830 г. Лермонтов написал поэму «Исповедь», где – та же тема, что блистательно реализована в гениальной романтической поэме «Мцыри» -- исповедь заточённого – только в раннем произведении – в монастырскую тюрьму – молодого послушника; конечно, «Мцыри» -- по содержанию намного Сложнее – Глубже – Шире; но -- сравните начало исповеди юноши -- послушника:
«Ты слушать исповедь мою
Сюда пришёл – благодарю;
Не понимаю: что была
У них за мысль? – мои дела
И без меня ты должен знать –
А душу можно ль рассказать?»
Это – из поэмы 1830 г.
«Ты слушать исповедь мою
Сюда пришёл, благодарю.
Всё лучше перед кем-нибудь
Словами облегчить мне грудь;
Но людям я не делал зла,
И потому мои дела
Не много пользы вам узнать, --
А душу можно ль рассказать?»
Это – из «Мцыри» (1939 г.).
Видите? – некоторые строки – без изменения – и там, и там, другие – изменены; Лермонтов часто так делал – из одного произведения в другое переходили целые строфы, строки, или монологи героев произведений – или дословно, или в доработанном (иногда – в переработанном) виде.
«А душу можно ль рассказать?» -- говорит исповедующийся юноша. Но -- и_м_е_н_н_о Д_у_ш_у он и пытается рассказать – монаху ли? – да не понимает монах, и другие его собратья по монастырю не поняли бы: куда им – обитателям узкого монастырского мирка! – всё равно что крот – слепой подземный житель – захочет понять жизнь льва, волка или медведя; юноша обращается, по сути – через головы монахов – к нам – будущим читателям поэмы; впрочем, и к современникам тоже – вспомните чтение у Гоголя; и книжка стихов и поэм Лермонтова (туда и поэма «Мцыри» войдёт) будет издана в 1840 г. – о ней я буду говорить -- позже; всё-таки прежде всего – к нам – обращается Мцыри – Лермонтов.
В ещё одной поэме – «Боярин Орша» (1835 г.) – тема заточённости героя в монастырь. Вот эти два произведения и предшествовали Шедевру 1839-го г.
Вернёмся к Бунтарству Мцыри – Лермонтова. – В. Г. Белинский (как же обойтись без его замечательных – очень точных и часто образных суждений!) писал в 1840 г.: «…что за огненная душа, что за могучий дух, что за исполинская натура у этого Мцыри! Это любимый идеал нашего поэта, это отражение в поэзии тени его собственной личности».
Через двадцать лет после гибели Великого Поэта (в 1861 г.) Н. П. Огарёв скажет: «С упорной неизменностью провёл [Лермонтов] свою тяжёлую жизненную задачу, гениальной впечатлительностью понимая всю прелесть жизни и постоянно сознавая себя лишним человеком в этом мире, где ему душно, как в тюрьме или монастыре, и откуда ему хочется вырваться куда-нибудь на простор и дикую волю, как Мцыри, его самый ясный и единственный идеал».
Юноша – Мцыри говорит монаху:
<< Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас –
Зачем?.. Угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах
Душой дитя, судьбой монах.
Я никому не мог сказать
Священных слов «отец» и «мать»..
Конечно, ты хотел, старик,
Чтоб я в обители отвык
От этих сладостных имён, --
Напрасно: звук их был рождён
Со мной. Я видел у других
Отчизну, дом, друзей, родных,
А у себя не находил
Не только милых душ – могил!
………………………………………
Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил – и жизнь моя
Без этих трёх блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным – давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат,
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил…
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой,
Меж бурным сердцем и грозой?..
Мцыри по крайней мере бежит из монастыря, и на три дня обретает Вожделенную Свободу. Но сам Поэт хочет, а не – может бежать: Душа -- я уже говорил об этом -- Свободна – Сво Бодна Из – Начально, а тело всё в том же «монастыре» и бегство – в прямом смысле этого слова Бегство не воз – мож – но… Да и бежать-то куда? – Объявив войну дворцу великосветской жизни – поселиться в хижине? Есть, конечно, Друзья – они знают тебе цену, и более – менее (насколько это вообще возможно!) понимают тебя; но друзей – мало, а таких Гениев, как Жуковский, Иван Сергеевич Тургенев, или чуткая, тонкая, умная Евдокия Ростопчина – раз – два и и – обчёлся. Умирающий юноша – послушник, исповедующийся, быть может, в последние минуты своей земной жизни, обронил такую фразу – «Грозой оторванный листок» -- это он о своей судьбе. И у меня тут же возникло в памяти одно из последних Стихо -- творений Лермонтова, Стихо – Творение, в котором Он сравнивает себя как раз с оторванным листком.
Дубовый листок оторвался от ветки родимой
И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;
Засох и увял он от холода, зноя и горя
И вот, наконец, докатился до Чёрного моря.
У Чёрного моря чинара стоит молодая;
С ней шепчется ветер, зелёные ветки лаская;
На ветвях зелёных ласкаются райские птицы;
Поют они песни про славу морской царь – девицы.
И странник прижался у корня чинары высокой;
Приюта на время он молит с тоскою глубокой,
И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,
, До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.
Один и без цели по свету ношуся давно я
Засох я без тени, увял я без сна и покоя.
Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,
Не мало я знаю рассказов мудрёных и чудных.
«На что мне тебя? – отвечает младая чинара, --
Ты пылен и жёлт, -- и сынам мом свежим не пара.
Ты много видал – да к чему мне твои небылицы?
Мой слух утомили давно уж и райские птицы.
Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!
Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;
По небу я ветви раскинула здесь на просторе,
И корни мои умывает холодное море».
Образ листка, гонимого бурей – в русской и европейской литературе конца XVIII – первой половины XIX в. был символом судьбы политического изгнанника, а именно таким изгнанником и стал Лермонтов («Смерть поэта» -- конечно же – уже не просто литература, а – Огромной Силы Политический Акт!). Я не хочу спорить с Великим Поэтом – такой образ, я думаю, оправдан Его судьбой; но – хочу выразить своё отношение и к Судьбе, и к Гигант – Ской Личности Лермонтова: Господи – да какой там листок –маленький, лишённый навсегда родимой ветки! Господи – какой там листок – Лермонтов – Планета, Мечу – Щая – Ся в Прос –Торах Миро – Здания. И Не находящая Себе места ни в одной Галактике!!..
Свидетельство о публикации №126111603568