Гений и Трагедия М. Лермонтов. 1-я лекция
___________________________________________________________
«Гений и Трагедия» (страницы Жизненного и Творческого Пути Михаила Юрьевича Лермонтова).
Михаил Юрьевич Лермонтов, 3 (15 по н. ст.) октября 1814 г., Москва – 15 (27 по н. ст.) июля 1841 г., Горячеводск (нынешний Пятигорск).
Похоронен в Тарханах (Пензенская обл.).
1-я лекция.
Михаил Юрьевич Лермонтов… Гениальный
(без промежутка)
юноша русской литературы, успевший сделать лишь небольшую часть того что мог, и всё же оставивший нам невероятно много – Одаривший нас Своими Творениями… Про людей очень талантливых говорят – «Бог поцеловал его». Бог целовал Лермонтова на протяжении всей Его недолгой Жизни…
Когда волнуется желтеющая нива,
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И прячется в саду малиновая слива
Под тенью сладостной зелёного листка;
Когда, росой обрызганный душистой,
Румяным вечером иль утра в час златой,
Из-под куста мне ландыш серебристый
Приветливо кивает головой;
Когда студёный ключ играет по оврагу
И, погружая мысль в какой-то смутный сон,
Лепечет мне таинственную сагу
Про мирный край, откуда мчится он, --
Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, --
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу бога…
Полтора века (даже, наверное, уже больше) спорят о том, кто выше -- Пушкин или Лермонтов: одни ставят выше Пушкина, другие – Лермонтова. Впрочем, официально признано (я читал об этом), что Пушкин в русской поэзии – Поэт № 1, а Лермонтов -- № 2 – как будто в поэзии, в литературе, в искусстве возможен такой вот пьедестал, и за Творцами раз и навсегда закреплено какое-то определённое место. Это суждение (что Пушкин – Поэт № 1 и «Наше всё») кажется мне примитивным – по сути стереотип, внедрявшийся и внедряющийся до сих пор в сознание наших соотечественников; и Пушкин, и Лермонтов – Оба – Явления Колоссального Масштаба, кто из Них больше по меркам мировой Поэзии?
Я хочу процитировать суждение гениального русского человека уже XX века – Поэта и Философа Даниила Андреева. Он в своём философском трактате «Роза мира» пишет: «…не приходится надеяться, чтобы заложенный в поэзии Пушкина запас идей и образов или тем более его лирические напевы взволновали бы когда-нибудь по-настоящему культурную среду других народов. Характерно, что иностранцы любой национальности, с которыми мне приходилось разговаривать, будь то немец или японец, поляк или араб, заражаются эмоциональным звучанием и признают наличие мировых масштабов не у Пушкина, а у Лермонтова».
С Даниилом Андреевым перекликается выдающийся писатель, критик, философ русского зарубежья Дмитрий Мережковский, назвавший Лермонтова «поэтом сверх человечества.»
Чисто вечернее небо,
Ясны далёкие звёзды,
Ясны, как счастье ребёнка;
О! Для чего мне нельзя и подумать:
Звёзды, вы ясны, как счастье моё!
Чем ты несчастлив? –
Скажут мне люди.
Тем я несчастлив,
Добрые люди, что звёзды и небо –
Звёзды и небо! – а я человек!..
Люди друг к другу
Зависть питают;
Я же, напротив,
Только завидую звёздам прекрасным,
Только их место занять бы хотел.
Предком великого р_у_с_с_к_о_г_о поэта считается полулегендарный ш_о_т_л_а_н_д_с_к_и_й поэт Томас Лермонт из Эрсилдуна, живший в XIII в. Шотландцы считают его зачинателем своей национальной литературы. Английский классик Вальтер Скотт (тоже кстати шотландец по происхождению) писал: «Мало кто так прославлен в преданиях, как Томас из Эрсилдуна».
По легенде – Томас Лермонт сыграл на арфе Королеве фей, ей о_ч_е_н_ь п_о_н_р_а_в_и_л_а_с_ь его игра, и за это она наградила Томаса тремя волшебными дарами: Даром стихотворства, Даром пророчества и Даром правдивости – ни слова лжи никогда не произнесли его уста…
Лермонтов сам считал Томаса Лермонта своим предком. В юношеском стихотворении «Гроб Оссиана» (Оссиан – легендарный шотландский бард III в.) русский поэт называет Шотландию своей:
Под занавесою тумана,
Под небом бурь, среди степей,
Стоит могила Оссиана
В горах Шотландии моей.
Летит к ней дух мой усыпленный
Родимым ветром подышать
И от могилы сей забвенной
Вторично жизнь свою занять!..
Но дело не только в полулегендарном жившем в Средние века Томасе Лермонте: в начале XVII в. некий шотландский дворянин Георг (Юрий) Лермонт поступил на службу к царю Михаилу Фёдоровичу и был назначен «обучать хитростям ратного строения дворян и детей боярских». Михаил Юрьевич – потомок этого Лермонта в восьмом колене.
Но, по словам философа, поэта и литературного критика Владимира Соловьёва – Лермонтов был очень близок по духу к Томасу Лермонту – «древнему своему предку, вещему и демоническому […], с его любовными песнями, мрачными предсказаниями, загадочным двойственным существованием и роковым концом.»
Не смейся над моей пророческой тоскою,
Я знал: удар судьбы меня не обойдёт;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдёт;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
И я паду, и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
И я погибну без следа
Моих надежд, моих мучений.
Но я без страха жду довременный конец:
Давно пора мне мир увидеть новый;
Пускай толпа растопчет мой венец:
Венец певца, венец терновый!..
Пускай! Я им не дорожил.
В ночь со 2 на 3 октября 1814 года в Москве, в доме генерал – майора Фёдора Толя горел свет – почти всю ночь горел, и суетились люди. Наконец родился мальчик – он был крохотный, доктор опытным глазом сразу же увидел болезненные формы рук и ног – рождение т_а_к_о_г_о р_е_б_ё_н_к_а не вызвало воодушевления у доктора. А между тем в мир пришёл будущий поэт – один из величайших поэтов русской и мировой поэзии.
Его родители – отставной капитан Юрий Петрович Лермонтов и Мария Михайловна, урожд. Арсеньева – снимали несколько комнат у генерала Толя. Сейчас Мария Михайловна, измученная родами – чувствовала себя очень плохо, а Юрий Петрович был бледен, растерян – 27-летний (в этом возрасте впоследствии трагически оборвётся жизнь его гениального сына), 27-летний отец будущего поэта выглядел нездоровым.
«Но была в этом доме женщина, -- пишет современный биограф Лермонтова Георгий Гулиа, -- женщина, которая в трудные часы сохраняла – по крайней мере внешне – спокойствие и твёрдую решимость оказать помощь тому, кому она потребуется. Из уст её не срывались пустые слова утешения. Она негромко советовала, молча подавала воду или лекарство. Без суетливости. Не теряя присутствия духа, что было не так-то просто в эту тревожную ночь.»
Эта женщина -- Елизавета Алексеевна Арсеньева – бабушка Поэта. Её, по выражению Гулиа, «поздняя бабушкина любовь», станет легендарной и навсегда останется в истории нашей Поэзии…
«Малютка и мать его были окружены всевозможными заботами. Из Тархан, уже вперёд, до срока прислали двух крестьянок с грудными младенцами. Врачи выбрали из них Лукерью Алексеевну в кормилицы к новорожденному. Она долго потом жила на хлебах в Тарханах, и Михаил Юрьевич уже взрослым не раз навещал её там, справлялся о житье – бытье и привозил подарки. Из Москвы Лермонтовы с бабушкою и грудным ребёнком своим вернулись в Тарханы.»
Из книги Павла Висковатова, лермонтоведа XIX в.
Добавлю, что Мише во время переезда в Тарханы – село Чембарского уезда Пензенской губернии – было всего лишь 6 месяцев.
Ребёнок болел с ранних лет рахитом и золотухой – эти недуги надолго приковали его к постели и оставили следы на всю жизнь.
Семейная жизнь Марии Михайловны и Юрия Петровича не была счастливой. Елизавета Алексеевна ещё до свадьбы невзлюбила избранника своей дочери; Лермонтовы были неровня Арсеньевым – Арсеньевы не только родовитые, но и – богатые, и Елизавета Алексеевна гордится и своей родовитостью, и связями в обеих столицах (и в Петербурге, и в Москве). А Юрий Петрович, правда, дворянского рода, но – обедневшего.
И не допустила бы свадьбы суровая Елизавета Алексеевна, да Маша сильно влюбилась, и с этим ничего нельзя было поделать!
Но когда молодые поженились – неприязнь г-жи Арсеньевой к зятю стала нарастать не по дням, а по часам – и с этим тоже ничего нельзя было поделать.
Юрий Петрович человек добрый, мягкий, но – вспыльчивый, а когда разгневается – то способен на совершенно дикие поступки (однажды – даже! – поднял руку на жену – а ведь он любил её – свою Машу – да -- да!; правда – потом раскаивался – жалел о случившемся, но не всегда можно поправить то, что у_ж_е п_р_о_и_з_о_ш_л_о. Каково же Марии Михайловне, которая и ребёнком была слабым и болезненным, и взрослою женщиной став – казалась хрупким, нервным созданием – каково ей переносить постоянные конфликты с мужем – могло ли это не сказаться на её здоровье! «Она стала хворать, -- пишет Висковатый. – В Тарханах долго помнили, как тихая, бледная барыня, сопровождаемая мальчиком – слугою, носившим за нею лекарственные снадобья, переходила от одного крестьянского двора к другому с утешением и помощью, помнили, как возилась она и с болезненным сыном. И любовь, горе выплакала она над его головой. Марья Михайловна была одарена душою музыкальною. Посадив ребёнка своего себе на колени, она заигрывалась на фортепьяно, а он,, прильнув к ней головкой, сидел неподвижно, звуки как бы потрясали его младенческую душу, и слёзы катились по его личику. Мать передала ему необычайную нервность свою.»
Много лет спустя, когда его милая мама останется в далёком прошлом, 16-летний поэт напишет чудное стихотворение «Ангел» -- замысел его родится в связи с воспоминанием о песне его раннего детства: «Когда я был трёх лет, то была песня, от которой я плакал… Её певала мне покойная мать», -- это –запись Лермонтова, сделанная в 1830 г.
По небу полуночи ангел летел,
И тихую песню он пел;
И месяц, и звёзды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нёс
Для мира печали и слёз;
И звук его песни в душе молодой
Остался – без слов, но живой.
И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна;
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.
Поэтический шедевр, родившийся из песни матери… Бедная женщина скончалась от чахотки – ей не было ещё и 22-х лет… На мраморном памятнике на могиле матери поэта
изображён переломленный якорь – это означало несчастливую семейную жизнь…
Юрий Петрович овдовел -- жена умерла, но остался сын, которому лишь 2 года 4 месяца. У отца будущего поэта есть своё поместье – сельцо Кропотово Ефремовского уезда Тульской губернии; и он, нежно любящий сына – вероятно, забрал бы его к себе. Но Елизавета Алексеевна не пожелала расстаться с внуком: она по сути отняла Мишу у бывшего зятя. Как? Написала завещание, по которому всё, что ей принадлежит(имение, имущество) после её смерти переходит к любимому внуку, но только в том случае, если отец мальчика не будет пытаться забрать сына у бабушки. Если же заберёт, то Мишенька ничего не получит! Естественно – Юрий Петрович не делал попыток забрать сына, поскольку не мог оставить его без наследства.
Бабушка Лермонтова любила своего внука деспотической любовью – «М_о_й Миша!» -- и всё тут! В пьесе Бориса Лавренёва о Лермонтове поэт говорит: «Одна из самых несносных тягот моей жизни – это незрячая, злая любовь бабиньки» (так он называет в пьесе бабушку). Но я думаю, что Елизавета Алексеевна п_р_о_с_т_о л_ю_б_и_л_а внука как х_о_р_о_ш_а_я м_а_т_ь л_ю_б_и_т своего сына – он был для неё в_с_е_м.
Вообще-то жестокой она не была: у неё в имении никогда не секли крепостных, никогда не давали пощёчин провинившимся – т. е. не унижали, так что Миша был избавлен от диких картин крепостнического произвола, которые – несомненно – ранили бы его впечатлительную душу!
<< По рассказам знавших её в преклонных годах, -- пишет Висковатый, -- Елизавета Алексеевна была среднего роста, стройна, со строгими, решительными, но весьма симпатичными чертами лица. Важная осанка, спокойная, умная, неторопливая речь подчиняли ей общество и лиц, которым приходилось с нею сталкиваться. Она держалась прямо и ходила, слегка опираясь на трость, всем говорила «ты» и никогда никому не стеснялась высказать, что считала справедливым. Прямой, решительный характер её в более молодые годы носил на себе печать повелительности и, может быть, отчасти деспотизма, что видно из отношений её к мужу дочери, к отцу нашего поэта. С годами, под бременем утрат и испытаний, эти черты сгладились, -- мягкость и теплота чувств осилили их, -- хотя строгий и повелительный вид бабушки молодого Михаила Юрьевича доставил ей имя Марфы Посадницы среди молодёжи, товарищей его по юнкерской школе. В обширном круге её родства и свойства именовали её просто «бабушка». >>.
Дополним портрет бабушки Великого Поэта несколькими штрихами, процитировав из «Лермонтовской энциклопедии»:
«Арсеньева Елизавета Алексеевна (урождённая Столыпина) <…> Получила домашнее образование; обладала способностями и природным умом, развитию которых благоприятствовали культурные, в том числе литературные и театральные, интересы семьи. Пользовалась уважением многочисленных родственников и знакомых, любила молодёжь – друзей Лермонтова».
К чести Елизаветы Алексеевны и то, что она не препятствовала встречам любимого внука и его отца. – Юрий Петрович изредка приезжал в Тарханы и Миша радостно кидался к отцу – льнул к нему! И сам он любил бывать у отца в Кропотове – эти, не частые поездки – большая радость для него!
Когда Миша учился в Московском университетском благородном пансионе и закончил 4-й класс с отличием – перешёл в 5-й (это было в конце 1828-го г.) он приехал домой счастливый, гордый своими успехами. Дома, в Тарханах, застал отца. Надо сказать, что к 1828-му году Лермонтов относит начало своей поэтической деятельности, хотя ещё в 4 года – маленьким мальчиком – любил рифмовать: рифмы ещё, естественно, примитивные, но ведь «поэту» только 4 года! – «стол – пол», «кошка – окошко» -- скажет, и смеётся: к_а_к п_о_л_у_ч_а_е_т_с_я!
Миша читал в альманахе своей тёти стихи рано умершей мамы, Марии Михайловны: стихи, написанные технически грамотно, но лишённые индивидуальных черт – типичные стихи начала XIX в. Однако для маленького Миши и это – настоящая поэзия: он был бы счастлив, если б и он так смог написать, как его мама!
В 13 лет – начало с_е_р_ь_ё_з_н_о_г_о т_в_о_р_ч_е_с_т_в_а: «…я начал марать стихи в 18 28 году, -- запишет он в 1830-м. Мальчик мечтает быть поэтом, и – только Поэтом! Правда, и рисует он хорошо – это его второе призвание…
Приехавший в Тарханы, в гости к сыну, отец, конечно – интересуется его последними успехами.
Из книги Виктора Афанасьева о Лермонтове (биография начала 1990-х г. г.):
<< Миша развязывает большую папку с рисунками –это штудии, деланные под руководством учителя рисования, приходящего на дом… Здесь копии с гравюр. Юрий Петрович ставит листы на стул, рассматривает. « Не подаришь ли мне вот эти?» -- говорит он, откладывая два рисунка. «С большим удовольствием!» -- восклицает Миша и краснеет. Он засуетился, начал рыться в папках, нашёл пустую: «Положим их вот сюда», --сказал он, убирая рисунки в папку и отдавая её отцу. Потом в руках Юрия Петровича оказалась тетрадь со стихами. Он прочитал последнее…, -- «Поэт» -- и сказал: «У тебя талант… Это дар Божий… береги его». <…> … отец и не подозревал, какую волшебную опору дал он своему сыну в его мечтах о поэзии. >>.
Стихотворение «Поэт» (обратите внимание на то, что автору этого творения всего лишь 13 лет!).
Когда Рафа’эль вдохновенный
Пречистой девы лик священный
Живою кистью окончал:
Своим искусством восхищенный
Он пред картиною упал!
Но скоро сей порыв чудесный
Слабел в груди его младой,
И утомлённый и немой,
Он забывал огонь небесный.
Таков поэт: чуть мысль блеснёт,
Как он пером своим прольёт
Всю душу; звуку громкой лиры
Чарует свет, и в тишине
Поёт, забывшись в райском сне
Вас, вас! Души моей кумиры!
И вдруг хладеет жар ланит,
Его сердечные волненья
Всё тише, и призра’к бежит!
Но долго, долго ум хранит
Первоначальны впечатленья.
Миша очень любил читать. – Отец поэта, приезжая в Тарханы – обращал внимание – Юрия Петровича это радовало, конечно, но и удивляло немного – откуда? – что на полках книг становится всё больше: в книжной лавке мальчика хорошо знали – он брал интересующие его книги, а бабушка, Елизавета Алексеевна – потом расплачивалась с хозяином лавки – в деньгах внуку не отказывало, но на руки деньги не давала. Любимые авторы будущего Великого поэта – спутники его детства и отрочества: Байрон, Шекспир, Шиллер; русские поэты XVIII – первой четверти XIX в. – Ломоносов, Херасков, Державин, Капнист, Жуковский, Дмитриев… Ещё – слепой поэт и переводчик Иван Козлов (автор стихотворения «Вечерний звон», ставшего песней), с которым Лермонтов несколько раз виделся – в последний раз незадолго до смерти Козлова, в 1840 г.
Из книги Афанасьева:
<< Козлов был в постели, в своём кабинете. Боли ни на минуту не оставляли его, изрезанный морщинами лоб его блестел от пота, который часто промокала платком сидевшая тут его дочь. Узнав, что пришёл Лермонтов, Козлов протянул руку – пальцы его были сведены судорогой и разжались с большим трудом… Он заговорил, но и речь его была уже не та… Однако он заговорил о поэзии:
-- Я прочитал в «Отечественных записках» вашу «Молитву». Как вас благодарить? У меня действительно «минута жизни трудная», и я повторяю ваши стихи много раз в день вместе с другими молитвами… Уверен, что не только мне принесли вы отраду этим маленьким шедевром поэзии… >>.
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко –
И верится, и плачется,
И так легко, легко…
<< Я попытался сочинить и свою «Молитву», -- [продолжал Козлов]… Вот, не угодно ли… Это сонет.
И тут голос Козлова вдруг окреп, пропали медленность и нечёткость в произношении слов:
Прости мне, Боже, прегрешенья
И дух мой томный обнови,
Дай мне терпеть мои мученья
В надежде, вере и любви.
Не страшны мне мои страданья:
Они залог любви святой;
Но дай, чтоб пламенной душой
Я мог лить слёзы покаянья.
Взгляни на сердца нищету,
Дай Магдалины жар священный
Дай Иоанна чистоту;
Дай мне донесть венец мой тленный
Под игом тяжкого креста
К ногам Спасителя Христа.
Козлову оставалось жить всего месяц. >>.
О_с_о_б_ы_м было отношение юного Лермонтова к Александру Сергеевичу Пушкину – относился он к Великому Со – Брату по Поэзии, я бы сказал – трепетно, а ведь они были современниками – вполне могли встретиться, однако Пушкин для юноши – некая недосягаемость – почти классик. Перед моим мысленным взором – Лермонтов, ему лет 15 – 16 – юное лицо, и не по возрасту серьёзные – глубокие глаза. Он – наизусть, а может быть, и по книге – в_д_о_х_н_о_в_е_н_н_о, с у_п_о_е_н_и_е_м -- читает пушкинские строки – напр., эти:
Не спрашивай, зачем унылой думой
Среди забав я часто омрачён,
Зачем на всё подъемлю взор угрюмый,
Зачем не мил мне сладкой жизни сон;
Не спрашивай, зачем душой остылой
Я разлюбил весёлую любовь
И никого не называю милой –
Кто раз любил, уж не полюбит вновь;
Кто счастье знал, уж не узнает счастья.
На краткий миг блаженство нам дано:
От юности, от нег и сладострастья
Останется уныние одно…
Интересно, что в 20-х г. г. XIX в. Иван Козлов был для Лермонтова наравне с Пушкиным – тоже п_о_ч_т_и к_л_а_с_с_и_к.
Художественность натуры Михаила Лермонтова, его одарённость не только в том, что он писал стихи и рисовал, -- в отрочестве он любил заниматься лепкой – лепил самозабвенно:
бородатых рыцарей со щитами и мечами, сцены охоты – напр,, на зайца с борзыми, восковые сражения – горы, крепости, солдаты, военачальники…
Увлёкся Миша и кукольным театром: он сам сочинил пьеску на французском языке, -- он и его друзья разыгрывали её – всё было как в настоящем кукольном театре – ширма, отделявшая актёров от зрительного зала и куклы, которых они сами сделали (пригодилось умение Миши лепить – он лепил из воска головы, руки и ноги, а всё остальное делалось из всякой мишуры.
Когда Миша учился в пансионе – он участвовал в спектаклях, поставленных силами учеников.
Несомненно – большое значение для Лермонтова как для Поэта имело то, что в Московском пансионе – любили русскую словесность.
<< Начальство поощряло занятия воспитанников сочинениями и переводами вне обязательных классных работ, -- вспоминает один из тогдашних пансионеров (Дмитрий Милютин – В. К.). – В известные сроки происходили по вечерам литературные собрания, на которых читались сочинения воспитанников в присутствии начальства и преподавателей. Некоторыми из учеников старших классов составлялись, с ведома начальства, рукописные сборники статей, в виде альманахов (бывших в большом ходу в ту эпоху), или даже ежемесячных журналов, ходивших по рукам между товарищами, родителями и знакомыми. Так и я был одно время «редактором» рукописного журнала «Улей», в котором помещались некоторые из первых стихотворений Лермонтова… >>.
«…некоторые из первых стихотворений Лермонтова» -- отталкиваясь от этих слов с_в_и_д_е_т_е_л_я л_е_р_м_о_н_т_о_в_с_к_о_г_о н_а_ч_а_л_а я хочу поразмыщлять вот о чём. – Лермонтов Рос как Поэт Стре – Мительно – за месяцы проделывал путь, на который другим требуются годы, а иногда – и десятилетия. Т_а_к_о_г_о н_и_к_о_г_д_а н_е б_ы_л_о в истории русской литературы -- ни д_о, ни п_о_с_л_е – столь раннего развития Ума и Таланта, и столь Стре – Ми – Тельного Роста и как Личности, и как Поэта…
Я рождён с душою пылкой,
Я люблю с друзьями быть,
А подчас и за бутылкой
Быстро время проводить.
Я не склонен к славе громкой,
Сердце греет лишь любовь;
Лиры звук дрожащий, звонкой
Мне волнует также кровь.
Но нередко средь веселья
Дух мой страждет и грустит,
В шуме буйного похмелья
Дума на сердце лежит.
Это – стихотворение 14-летнего Лермонтова (начало 1829 г.). А вот – творение 1830 г.: Поэту – 15. И это – уже достижение, коих у Него – я говорю об этом с уверенностью – довольно много даже в 15 – 16 лет.
Я видал иногда, как ночная звезда
В зеркальном заливе блестит;
Как трепещет в струях и серебряный прах
От неё, рассыпаясь, бежит.
Но поймать ты не льстись и ловить не берись:
Обманчивы луч и волна.
Мрак тени твоей только ляжет на ней –
Отойди ж, -- и заблещет она.
Светлой радости так беспокойный призрак
Нас манит под хладною мглой;
Ты схватить – он шутя убежит от тебя!
Ты обманут – он вновь пред тобой.
В книге Афанасьева Лермонтов, наедине с собой – размышляет –
<< «Пятнадцать лет! – сказал он вслух. – Неужели мне всего пятнадцать лет!.. Но разве мои пятнадцать такие же, как и у других?.. >> .
Нет – Его пятнадцать – шестнадцать – семнадцать – совершенно не те, что у других! И благодаря Этому Масштабу Души и Таланта, и Благо – Даря Один – Очеству, которое Становится всё более и Более Глобальным и Без – выходным. Он, вынужденный бывать в обществе – а куда деваться, уж если ты з_д_е_с_ь живёшь – в этом мире столицы – Петербурга ли, Москвы ли – для Одиночества Поэта – это всё равно, хотя Москву Он любил – «И там же был слишком счастлив» -- признался в одном из писем, но – повторяю – для Одиночества – всё едино – в письме 1832 г. – 17-летний Поэт делится с женщиной, которой Он явно доверяет –
«Преглупое состояние человека то, когда он принуждён занимать себя, чтоб жить, как занимали некогда придворные старых королей; быть своим шутом!.. Как после этого не презирать себя; не потерять доверенность, которую имел к душе своей… одну добрую вещь скажу вам: наконец, я догадался, что не гожусь для общества, и теперь больше, чем когда-нибудь; вчера я был в одном доме NN, где, просидев 4 часа, я не сказал ни одного путного слова; у меня нет ключа от их умов – быть может, слава богу!»
Уж не потому ли Он впоследствии поступит в юнкерскую школу – чтоб подальше быть от этих людей – от их великосветских гостиных, балов и т. д. Наверное –не только поэтому, но и поэтому – я думаю – тоже!..
Не думай, чтоб я был достоин сожаленья,
Хотя теперь слова мои печальны, -- нет,
Нет! все мои жестокие мученья –
Одно предчувствие гораздо больших бед.
Я молод! Но кипят на сердце звуки,
И Байрона достигнуть я б хотел;
У нас одна душа, одни и те же муки, --
О, если б одинаков был удел!..
Как он, ищу забвенья и свободы,
Как он, в ребячестве пылал уж я душой.
Любил закат в горах, пенящиеся воды
И бурь земных и бурь небесных вой.
Как он, ищу спокойствия напрасно,
Гоним повсюду мыслию одной:
Гляжу назад – прошедшее ужасно;
Гляжу вперёд – там нет души родной!
Поверите ли – и это Стихо –Творение – Шедевр из Шедевров – Соз – Дано в 16 (или в неполных16) лет! Да такое впору писать человеку пожившему, много Ис – Пы – Тавшему – лет в 40, 50 (да и в зрелости многие ли о себе могут т_а_к_о_е и т_а_к сказать? – конечно – нет!); может быть, я ошибаюсь, -- но – По – моему (и во многих других стихотворных произведениях тоже – некоторые из них вы ещё прочитаете в этой моей работе!) здесь – не просто О_д_и_н _– О_ч_е_с_т_в_о Б_е_з_ -- п_р_е_д_е_л_ь_н_о_е, не просто О_с_о_б_е_н_н_о_й Д_у_ш_и (хотя и так мы можем сказать, и это – будет верно): З_д_е_с_ь – К_о_с_м_и_ч_е_с_к_о_е О_д_и_н_ – О_ч_е_с_т_в_о Д_у_х_а
-- Отделённого от других, не могущего быть со всеми: «Дух дышит, где хочет» -- слова из Евангелия; я бы сказал так: Дух дышит там, где нет других – они дышат в других местах; и в Этой От – Делён –Ности Духа – и Высочайшее Счастье Поэта – поскольку ОтдеЛённость – Знак Избранности, и – одновременно – Величайшее Его Несчастье, поскольку не даёт возможности прожить жизнь, наполненную нормальными человеческими радостями. Как раз об этом – об Одиночестве Великого Поэта и Его Особости – четверо – стишие замечательного современного поэта Игоря Шкляревского (из поэтической книги 1978 г.):
Земные взоры Пушкина и Блока
устремлены с надеждой в небеса.
А Лермонтова чёрные глаза
с небес на землю смотрят одиноко.
На рубеже 1820-х и 30-х г. г. Поэта преследуют мысли о смерти, о самоубийстве. Из-под Его пера выходят страшные стихи – «Ночь. I», «Ночь. II», и – примыкающее к ним – «Ночь. III»
Ночь. I.
Я зрел во сне, что будто умер я;
Душа, не слыша на себе оков
Телесных, рассмотреть могла б яснее
Весь мир – но было ей не до того;
Боязненное чувство занимало
Её; я мчался без дорог; пред мною
Не серое, не голубое небо
(И мнилося, не небо было то,
А тусклое, бездушное пространство)
Виднелось; и ничто вокруг меня
Различных теней кинуть не могло,
Которые по нём мелькали;
И два противных диких звуков,
Два отголоска целыя природы,
Боролися – и ни один из них
Не мог назваться побеждённым. Страх
Припомнить жизни гнусные деянья
Иль о добре свершённом возгордиться
Мешал мне мыслить; и летел, летел я
Далёко без желания и цели –
И встретился мне светозарный ангел;
И так, сверкнувши взором, мне сказал:
«Сын праха – ты грешил – и наказанье
Должно тебя постигнуть, как других:
Спустись на землю – где твой труп
Зарыт; ступай и там живи, и жди,
Пока придёт спаситель – и молись…
Молись – страдай… и выстрадай прощенье…»
И снова я увидел край земной;
Досадой вид его меня наполнил,
И боль душевных ран, на краткий миг
Лишь заглушённая боязнью, с новой силой
Огнём отчаянья возобновилась;
И (странно мне), когда увидел ту,
Которую любил так сильно прежде,
Я чувствовал один холодный трепет
Досады горькой – и толпа друзей
Ликующих меня не удержала,
С презрением на кубки я взглянул,
Где грех с вином кипел, -- воспоминанье
В меня впилось когтями, -- я вздохнул,
Так глубоко, как только может мёртвый, --
И полетел к своей могиле. Ах!
Как беден тот, кто видит, наконец,
Своё ничтожество и в чьих глазах
Всё, для чего трудился долго он, --
На воздух разлетелось…
И я сошёл в темницу, узкий гроб,
Где гнил мой труп, -- и там остался я;
Здесь кость была уже видна – здесь мясо
Кусками синее висело – жилы там
Я примечал с засохшею в них кровью…
С отчаяньем сидел я и взирал,
Как быстро насекомые роились
И поедали жадно свою пищу;
Червяк то выползал из впадин глаз,
То вновь скрывался в безобразный череп,
И каждое его движенье
Меня терзало судорожной болью.
Я должен был смотреть на гибель друга,
Так долго жившего с моей душою,
Последнего, единственного друга,
Делившего её земные муки, --
И я помочь ему желал – но тщетно –
Уничтоженья быстрые следы
Текли по нём – и черви умножались;
Они дрались за пищу остальную
И смрадную сырую кожу грызли,
Остались кости – и они исчезли;
В гробу был прах… и больше ничего…
Одною полон мрачною заботой,
Я припадал на бренные останки,
Стараясь их дыханием согреть…
О, сколько б я тогда отдал земных
Блаженств, чтоб хоть одну – одну минуту
Почувствовать в них теплоту. Напрасно,
Они остались хладны – хладны – как презренье!
Тогда я бросил дикие проклятья
На моего отца и мать, на всех людей, --
И мне блеснула мысль (творенье ада):
Что, если время совершит свой круг
И погрузится в вечность невозвратно,
И ничего меня не успокоит,
И не придут сюда простить меня?..
И я хотел изречь хулы на небо –
Хотел сказать: ………………………………………..
Но голос замер мой – и я проснулся.
.
Ночь. II.
Погаснул день! – и тьма ночная своды
Небесные как саваном покрыла.
Кое-где во тьме вертелись и мелькали
Светящиеся точки,
И между них земля вертелась наша;
На ней, спокойствием объятой тихим,
Уснуло всё – и я один лишь не спал.
Один я не спал… страшным полусветом,
Меж радостью и горестью срединой,
Моё теснилось сердце – и желал я
Веселие или печаль умножить
Воспоминаньем о убитой жизни:
Последнее, однако, было легче!..
Вот с запада Скелет неизмеримый
По мрачным сводам начал подниматься
И звёзды заслонил собою…
И целые миры пред ним уничтожались,
И всё трещало под его шагами, --
Ничтожество за ними оставалось –
И вот приблизился к земному шару
Гигант всесильный – всё на ней уснуло,
Ничто встревожиться не мыслило – единый,
Единый смертный видел, что не дай бог
Созданию живому видеть…
И вот он поднял костяные руки –
И в каждой он держал по человеку,
Дрожащему – и мне они знакомы были –
И кинул взор на них я -- и заплакал!..
И странный голос вдруг раздался:
«Малодушный!
Сын праха и забвения, не ты ли,
Изнемогая в муках нестерпимых,
Ко мне взывал, -- я здесь: я смерть!..
Моё владычество безбрежно!..
Вот двое. Ты их знаешь – ты любил их…
Один из них погибнет. Позволяю
Определить неизбежимый жребий…
И ты умрёшь, и в вечности погибнешь –
И их нигде, нигде вторично не увидишь –
Знай, как исчезнет время, так и люди,
Его рожденье – только бог лишь вечен…
Решись, несчастный!..»
Тут невольный трепет
По мне мгновенно начал разливаться,
И зубы, крепко застучав, мешали
Словам жестоким вырваться из груди;
И наконец, преодолев свой ужас,
К скелету я воскликнул: «Оба! оба!..
Я верю : нет свиданья – нет разлуки!..
Они довольно жили, чтобы вечно
Продлилося их наказанье.
Ах ! – и меня возьми, земного червя –
И землю раздроби, гнездо разврата,
Безумства и печали!..
Всё, всё берёт она у нас обманом
И не дарит нам ничего – кроме рожденья!..
Проклятье этому подарку!..
Мы без него тебя бы не знавали,
Поэтому и тщетной, бедной жизни,
Где нет надежд – и всюду опасенья.
Да гибнут же друзья мои, да гибнут!..
Лишь об одном я буду плакать:
Зачем они не дети!..»
И видел я, как руки костяные
Моих друзей сдавили – их не стало –
Не стало даже призраков и теней…
Туманом облачился образ смерти,
И – так пошёл на север. Долго, долго,
Ломая руки и глотая слёзы,
Я на творца роптал, страшась молиться!..
Ночь. III
Темно. Всё спит. Лишь только жук ночной,
Жужжа, в долине пролетит порой;
Из-под травы блистает червячок,
От наших дум, от наших бурь далёк.
Высоких лип стал пасмурней навес,
Когда луна взошла среди небес…
Нет, в первый раз прелестна так она!
Он здесь.Стоит. Как мрамор, у окна.
Тень от него чернеет по стене.
Недвижный взор поднят, но не к луне;
Он полон всем, чем только яд страстей
Ужасен был и мил сердцам людей.
Свеча горит, забыта на столе,
И блеск её с лучом луны в стекле
Мешается, играет, как любви
Огонь живой с презрением в крови!
Кто ж он? Кто ж он, сей нарушитель сна?
Чем эта грудь мятежная полна?
О, если б вы умели угадать
В его очах, что хочет он скрывать!
О, если б мог единый бедный друг
Хотя смягчить души его недуг!
<< …весной 1830 года, -- пишет ВикторАфанасьев, -- написал он (Лермонтов – В. К.) ещё одно стихотворение под названием «Смерть». Оно преисполнено… решимости уйти из жизни…
Закат горит огнистой полосою,
Любуюсь им безмолвно под окном,
Быть может, завтра он заблещет надо мною,
Безжизненным, холодным мертвецом;
Одна лишь дума в сердце опустелом,
То мысль об ней. О, далеко она;
И над моим недвижным, бледным телом
Не упадёт слеза её одна.
Ни друг, ни брат прощальными устами
Не поцелуют здесь моих ланит;
И сожаленью чуждыми руками
В сырую землю буду я зарыт.
Мой дух утонет в бездне бесконечной!..
Но ты! О, пожалей о мне, краса моя!
Никто не мог тебя любить, как я,
Так пламенно и так чистосердечно.
«Окончен путь, бил час, пора домой (домой – на «небесную родину», если по Жуковскому). «Пора. Устал я от земных забот…» И это не игра в смерть, это действительно мысли о самоубийстве, настолько тяжело даётся Лермонтову жизнь во всех её проявлениях. Он буквально изнемогает душой… Он любит земное, любит жизнь с её страстями, и никто, как он думает, не подвержен им так сильно, как он, -- любит даже мучения, но он устаёт, как пловец среди больших волн. И вот возникает некий протест, душевный срыв.
<…>
Ужели захочу я жить опять,
Чтобы душой по-прежнему страдать
И столько же любить? Всесильный Бог,
Ты знал: я долее терпеть не мог;
Пускай меня обхватит целый ад,
Пусть буду мучиться, я рад, я рад!
Хотя бы вдвое против прошлых дней,
Но только дальше, дальше от людей!
Лермонтов не совершил этого греха (т. е. греха самоубийства). Но главный герой драмы, которую он скоро напишет, Юрий Волин, всё-таки не вынес мучений жизни и покончил с собой. У пьесы сложное немецкое название –переводится оно как «Люди и страсти». В ней отразился конфликт в семье Лермонтова: здесь и мать героя, умершая, когда ему было всего лишь 3 года (Юрию об этом рассказывает его дядя), и распря между бабушкой Юрия Волина и его отцом, и многое др.
Следующая пьеса Лермонтова – «Странный человек». И тоже – Трагедия главного героя – Страшная Трагедия. И, не выдержав тяжких Испытаний, посланных ему Роком (какие испытания – чуть позже)он сначала сходит с ума, и вскоре умирает. Странного человека зовут Владимир Арбенин (эта драма написана за несколько лет до «Маскарада»). Арбенин – alter ego («второе я») Лермонтова: в драме есть стихи, якобы принадлежащие герою пьесы – стихи самого Лермонтова.
1.
Моя душа, я помню, с детских лет
Чудесного искала; я любил
Все обольщенья света, но не свет,
В котором я мгновеньями лишь жил.
И те мгновенья были мук полны;
И населял таинственные сны
Я этими мгновеньями, но сон,
Как мир, не мог быть ими омрачён!
2.
Как часто силой мысли в краткий час
Я жил века, и жизнию иной,
И о земле позабывал. Не раз,
Встевоженный печальною мечтой,
Я плакал. Но создания мои,
Предметы мнимой злобы иль любви,
Не походили на существ земных;
О нет! всё было ад иль небо них!
3.
Так! для прекрасного могилы нет!
Когда я буду прах, мои мечты,
Хоть не поймёт их, удивлённый свет
Благословит. И ты, мой ангел, ты
Со мною не умрёшь. Моя любовь
Тебя отдаст бессмертной жизни вновь,
С моим названьем станут повторять
Твоё… На что им мёртвых разлучать?
После того как в светском обществе узнают о сумасшествии Владимира – один из героев пьесы – из тех немногих, кто понимает несчастного поэта, сочувствует ему – говорит о нём (эти слова – лермонтовская автохарактеристика):
«…он имел характер пылкий, душу беспокойную, и какая-то глубокая печаль от самого детства его терзала. <…> Его сердце созрело прежде ума; он узнал дурную сторону света, когда ещё не мог остеречься от его нападений, ни равнодушно переносить их. <…> Обида, малейшая, приводила его в бешенство, особливо когда трогала самолюбие. У него нашли множество тетрадей, где отпечаталось всё его сердце; там стихи и проза, есть глубокие мысли и огненные чувства.»
Это – повторяю – Лермонтов говорит как бы сам о себе – в этой характеристике – особенности Его души, Его натуры. Но Поэт намного Сильнее героя своей драмы – Арбенина сломало обрушивающееся на него: Непонимание и даже Насмешки света (этакое покручивание пальцем у виска, через которое проходят незаурядные люди);серьёзный Конфликт с отцом – они – отец и сын – существуют словно в разных измерениях; смерть матери, и то что отец до самой её смерти не смог простить ей какой-то её давний проступок – может быть, и вина-то её перед ним была преувеличенной – но он остался непреклонен, и это усугубило Конфликт Владимира с отцом ; потом – любимая девушка Арбенина выходит замуж за другого – пустого щёголя, коего Владимир считал своим другом (т. е. ещё и предательство друга! ); в довершение всего – это уже можно сравнить с отравленной стрелой в сердце – отец его проклинает (а что значило проклятие родителями детей в XIX в. – объяснять не надо: благословения просили – чтоб жизнь удалась!).
Лермонтова, в отличие от Волина и Арбенина – обстоятельства жизни – а тяжёлых Испытаний и у Него было предостаточно – не ломают, а Закаляют – Он Ста – Новится ещё более Силь – Ным. Стихо – Творение, которое вы сейчас прочитаете – как раз говорит о том, -- какая Мяту – Щая – Ся и – Очень Силь – Ная Душа у Великого Поэта:
Я жить хочу! хочу печали
Любви и счастию назло;
Они мой ум избаловали
И слишком сгладили чело.
Пора, пора насмешкам света
Прогнать спокойствия туман;
Что без страданий жизнь поэта?
И что без бури океан?
Он хочет жить ценою муки,
Ценой томительных забот.
Он покупает неба звуки,
Он даром славы не берёт.
Во вступлении к пьесе «Странный человек» Лермонтов пишет: «Справедливо ли описано у меня общество? – не знаю! По крайней мере, оно всегда останется для меня собранием людей бесчувственных, самолюбивых в высшей степени и полных зависти к тем, в душе которых сохраняется хотя малейшая искра небесного огня!..
И этому обществу я отдаю себя на суд».
И вступление, и само произведение – лермонтовский При – Говор высшему обществу – Бездна, Пролегающая (у_ж_е т_о_г_д_а!) между Гением и великосветскими людишками!
По поводу замужества любимой девушки Владимира Арбенина – замечу: личная драма Лермонтова заставила Его сделать такой сюжетный ход: Он был влюблён в Наташу Иванову, а она вышла замуж за другого – в середине 1830-х, но разрыв с ней в 1831-м году (год создания пьесы) у_ж_е п_р_о_и_з_о_ш_ё_л; драматург дал героине драмы имя – отчество Ивановой – Наталья Фёдоровна, -- факт, по-моему – многозначительный! О влюблённостях Лермонтова (в т. ч. и об этой) я ещё буду рассказывать – в дальнейшем…
В октябре 1831 г.скончался отец Поэта, Юрий Петрович Лермонтов, умер в своём Кропотове в 44 года, от той же болезни, что и 14 лет назад его жена – от чахотки… Отец – это боль Лермонтова на всю оставшуюся жизнь: не раз в своих стихах Он будет с горечью писать об отце – самое, пожалуй, пронзительное – начальные строки стихотворения, написанного после смерти этого, родного Лермонтову, человека – «Ужасная судьба отца и сына // Жить розно и в разлуке умереть», -- вырвалось у Поэта как сгусток боли, кровоточащей и выброшенной в мир – зачем, кому? – тем, кто никогда не сможет э_т_о_г_о понять?!..
В другом стихотворении Поэт, обращаясь к отцу – восклицает:
«О мой отец? где ты? где мне найти
Твой гордый дух, бродящий в небесах?
В твой мир ведут столь разные пути,
Что избирать мешает тайный страх.
Есть рай небесный! – звёзды говорят;
Но где же? – вот вопрос – и в нём-то яд;
Он сделал то, что в женском сердце я
Хотел сыскать отраду бытия».
Влюблённости поэта, начиная с самой, как он сам считает, ранней – в 10 лет… Из записей Лермонтоа:
<< Кто мне поверит, что я знал любовь, имея 10 лет отроду? К моим приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я её видел там. Я не помню, хороша собою была она или нет… Один раз я вбежал в комнату. Она была тут и играла с кузиною в куклы: моё сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни о чём ещё не имел понятия, тем не менее, это была страсть сильная, хотя и ребяческая; это была истинная любовь; С тех пор я ещё не любил так… Надо мной смеялись и дразнили… Я плакал… Потихоньку, без причины; желал её видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату; я не хотел говорить о ней и убегал, слыша её название (теперь я забыл его), как бы страшась, чтобы биение сердца и дрожащий голос не объяснили другим тайну, непонятную для меня самого.
Я_ н_е_ з_н_а_ю, к_т_о б_ы_л_а о_н_а, _о_т_к_у_д_а.. И поныне
мне неловко как-то спросить об этом: может быть, спросят и меня, как я помню, когда они позабыли; или подумают, что брежу, не поверят в её существование – это было бы мне больно!.. Белокурые волосы голубые глаза быстрые, непринуждённость – нет, с тех пор я ничего подобного не видел, и_л_и э_т_о м_ н_е к_а_ж_е_т_с_я, потому что я никогда так не любил, как в тот раз… И так рано, в 10 лет. О,эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!.. >>.
В следующий раз Лермонтов полюбил в 12 лет – Софью Сабурову, сестру своего пансионского товарища Михаила Сабурова; она была немного моложе Его и влюблённость Поэта в Софью длилась, по Его словам – 3 года – с 1827-го по 1830-й . Они встречались в деревне, где было имение отца Лермонтова – в Кропотове Ефремовского уезда, и Поэт написал несколько стихотворений, навеянных этой детской и отроческой влюблённостью…
Глядися чаще в зеркала,
Любуйся милыми очами,
И света шумная хвала
С моими скромными стихами
Тебе покажутся ясней…
Когда же вздох самодовольный
Из груди вырвется невольно,
Когда в младой душе своей
Самолюбивые волненья
Не будешь в силах утаить,
Мою любовь, мои мученья
Ты оправдаешь, может быть!..
Весной 1830 г. 15-летний Лермонтов познакомился в Москве с Катериной Сушковой, которой было 17 – 18 лет. Подруга кузины Поэта, Сашеньки Верещагиной – красивая (огромные чёрные глаза – её называли черноокая), умная, ироничная – Сушкова увлекла юношу, но при этом оставалась к нему равнодушной. Юношеская влюблённость Лермонтова привела к созданию около полутора десятков стихотворений – т. наз. «сушковский» цикл – стихи о неразделённой любви…
Вблизи тебя до этих пор
Я не слыхал в груди огня.
Встречал ли твой прелестный взор –
Не билось сердце у меня.
И что ж? – разлуки первый звук
Меня заставил трепетать;
Нет, нет, он не предвестник мук;
Я не люблю – зачем скрывать? –
Однако же хоть день, хоть час
Ещё желал бы здесь пробыть,
Чтоб блеском этих чудных глаз
Души тревоги усмирить. –
Юный поэт мучился и страдал, а Сушкова насмешничала – иногда даже откровенно издевалась над ним. Очень показательно то как она отнеслась к стихотворению «Нищий» -- к Шедевру раннего Лермонтова. В своих «Записках», написанных через много лет, Сушкова рассказывает, как в августе 1830-го компания молодёжи направилась пешком на богомолье в Троице – Сергиеву Лавру. << На четвёртый день мы пришли в Лавру изнурённые и голодные. В трактире мы переменили запылённые платья, умылись и поспешили в монастырь отслужить молебен. На паперти встретили мы слепого нищего. Он дряхлою дрожащею рукою поднёс нам свою деревянную чашечку, все мы надавали ему мелких денег; услыша звук монет, бедняк крестился, стал нас благодарить, приговаривая: «Пошли вам бог счастие, добрые господа; а вот намедни приходили сюда тоже господа, тоже молодые, да шалуны, насмеялись надо мною: наложили полную чашечку камушков. Бог с ними >>.
Вернувшись в трактир, Лермонтов экспромтом сочинил стихотворение, посвящённое Катерине:
У врат обители святой
Стоял просящий подаянья
Бедняк иссохший, чуть живой
От глада, жажды и страданья.
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку,
И кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Так я молил твоей любви
С слезами горькими, с тоскою;
Так чувства лучшие мои
Обмануты навек тобою!
Лермонтов вручил своё Творение – подчёркиваю – Ш_е_д_е_в_р! – той, кому оно адресовано, и – что же? Красавица в очередной раз посмеялась над ним! Впоследствии она не постеснялась передать разговор с юным Гением – разговаривает с Ним высокомерно – насмешливо, -- будто взрослый с ребёнком:
«Поздравляю вас, с какой скоростью и_з с_а_м_ых н_ и_ч_т_о_ж_н_ы_х с_л_о_в вы извлекаете м_и_л_ы_е экспромты, но не рассердитесь за совет: обдумывайте и обрабатывайте ваши стихи… пишите п_о_к_а д_л_я с_е_б_я одного… вы и стихи ваши ещё в_ с_о_в_е_р_ш_е_н_н_о_м м_л_а_д_е_н_ч_е_с_т_в_е…»
На замечание Лермонтова – «Какое странное удовольствие вы находите так часто напоминать мне, что я для вас более ничего, как ребёнок», Сушкова ответила – «Да ведь это правда: мне восемнадцать лет, я уже две зимы выезжаю в свет, а вы ещё стоите на пороге этого света и не так-то скоро его перешагнёте.»
Первая любовь становилась для поэта всё мучительней – в ответ на колкости Сушковой Ему хотелось ответить Стихами – побольнее уязвить надменную. Она же всё больше дразнила юношу, рассказывая о своих светских успехах – о том как за ней ухаживают. «Мишель то бледнел, то багровел от ревности, и вот как он выразился»:
Стансы
(1830 года, 26 августа).
I.
Взгляни, как мой спокоен взор,
Хотя звезда судьбы моей
Померкнула с давнишних пор
И с нею думы светлых дней, --
Слеза, которая не раз
Рвалась блеснуть перед тобой,
Уж не придёт, как этот час,
На смех, подосланный судьбой. –
II.
Смеялась надо мною ты,
И я с презреньем отвечал –
С тех пор сердечной пустоты
Я уж ничем не заменял.
Ничто не сблизит больше нас,
Ничто мне не отдаст покой…
Хоть в сердце шепчет чудный глас:
Я не могу любить другой. –
III.
Я жертвовал другим страстям,
Но если первые мечты,
Служить не могут снова нам –
То чем же их заменишь ты?
Чем успокоишь жизнь мою,
Когда уж обратила в прах
Мои надежды в сём краю,
А может быть и в небесах?..
Стихотворение намного более зрелое, чем прежние (особенно первые) стихи, обращённые к Сушковой: это уже не влюблённый мальчик говорит, а Поэт с большой буквы, Который понимает: есть Нечто, что Важнее простого человеческого счастья: Пред -- Назначение Поэта – Его Высокий Жребий!..
Обстоятельства сложились так, что Лермонтов и Сушкова внезапно расстались. Постепенно влюблённость Поэта сошла на нет. И в 1831 г. Он пишет последнее стихотворение, обращённое к Катерине Сушковой – в нём прощается со своей любовью:
Я не люблю тебя; страстей
И мук умчался прежний сон;
Но образ твой в душе моей
Всё жив, хотя бессилен он;
Другим предавшися мечтам,
Я всё забыть его не мог;
Так храм оставленный – всё храм,
Кумир поверженный – всё бог!
Но первая в жизни Лермонтова Большая Любовь – на этот раз слово «Любовь» я написал с большой буквы -- всё-таки, мне кажется – не Сушкова. – На пансионском балу 1829 г., когда Лермонтов перешёл в последний, 6-й класс – Он – пишет Виктор Афанасьев, --«услышал один взволновавший его звук – голос… голос уст и глаз, тонкой талии и душистых локонов.. Это было знакомство, тайное от всех друзей, от всей родни, хотя и случившееся у них на глазах <…> Ему казалось, что и она любит его. Их встречи были редки и многозначительно – серьёзны. Он даже стал показывать ей свои новые стихи.»
Её звали Наташа Иванова, она была дочерью драматурга Фёдора Иванова, умершего ещё в 1816 г., который был автором нескольких известных в начале XIX в. пьес.
Лермонтов никогда не увлекался пустыми красавицами – для Него главное – глубина души, внутреннее содержание девушки. Наташа Иванова – серьёзная, глубокая, потому Он и тянется к Наташе – Ему с ней интересно, с ней Он может быть самим собой. А Его кузина, Сашенька Верещагина и её подруга Катерина Сушкова приглашают Его к себе в гости (в это время Он ещё встречался с Сушковой) – в соседние имения; Он съездил туда раза два, но Ему быстро прискучили их однообразные увеселения – завтраки на траве, в лесу, шумные кавалькады и многое другое, что не могло удовлетворить Его натуру. Будни Он, как правило, проводил в одиночестве: целые дни в своей комнате – навалившись грудью на край стола или на широкий подоконник – думает – думает – думает, и – постоянно пишет. В это время Он уже начал работу над своей Великой поэмой «Демон» -- писать её будет почти до конца жизни, сделав 6 редакций… Но о «Демоне» я ещё буду подробно рассказывать – в другой лекции. Сейчас же – о любовной лирике Великого Поэта, точнее – о стихах, посвящённых Наталье Ивановой. По выражению Ираклия Луарсабовича Андроникова, это – «дневник в стихах» (всего – 30 стихотворений), и писались они (а среди них есть подлинные шедевры) с 1830-го по 1832-й год.
«Счастливцы, мнил я, не поймут
Того, что сам не разберу я,
И чёрных дум не унесут
Ни радость дружеских минут,
Ни страстный пламень поцелуя.
Мои неясные мечты
Я выразить хотел стихами,
Чтобы, прочтя сии листы,
Меня бы примирила ты
С людьми и с буйными страстями», --
так Поэт обращается к любимой девушке в первом же стихотворении, ей посвящённом…
Кстати говоря, в драме «Странный человек», о которой я уже рассказывал, -- главному герою – поэту Владимиру Арбенину, -- Лермонтов приписал именно стихи из ивановского цикла.
Сначала Поэт относился к Наташе как к своему верному другу, который сумеет, по словам Ираклия Андроникова, << защитить и оправдать его в глазах «бесчувственной» светскойтолпы >>.
«Ты будешь ли моей защитой
Перед бесчувственной толпой?
О будь!.. О! Вспомни нашу младость,
Злословья жертву пощади,
Клянися в том, чтоб вовсе радость
Не умерла в моей груди,
Чтоб я сказал в земле изгнанья:
Есть сердце, лучших дней залог,
Где почтены мои страданья,
Где мир их очернить не мог.»
Я думаю – у Лермонтова какое-то время сохранялась Иллюзия, что это – Настоящая Любовь н_а_в_с_е_г_д_а, посланная Ему Богом.
Но вот – апрель 1831 г. Лермонтов – на балу, здесь – Наташа Иванова. И снова я обращаюсь к книге Виктора Афанасьева:
«Умными разговорами и светскими манерами Лермонтов очаровал мать и отчима Наташи и был приглашён в дом. Наташа, уверившись в том, что он её любит, доставляла ему, по своему произволу, то радость, то страдание. То кокетничала с ним и совсем не была похожа на себя, то делалась подчёркнуто холодна… И он уже сам не понимал, почему его любовь так сильна. И ему делалось всё больнее.
Мать не скрывала, что ищет для Наташи жениха. А Наташа посмеивалась, говоря, что замуж не собирается, что ей и так хорошо. … под разными предлагами отказывала ему, когда он приглашал её танцевать. И танцевала только с военными. <…> Злобное, мстительное чувство захлёстывало его. Но оно пропадало без следа, когда он смотрел в её глаза – тут он становился послушным её рабом и прощал ей всё сразу.»
Этот эпизод – уже – в преддверии перелома в отношениях двух молодых людей: его ещё нет, но – вот – вот…
Трагический перелом произошёл, по-видимому, летом 1831 г.: с этого времени Поэт пишет стихи, постоянный мотив коих – измена и неизбежная разлука…
«Я не достоин, может быть,
Твоей любви: не мне судить;
Но ты обманом наградила
Мои надежды и мечты,
И я всегда скажу, что ты
Несправедливо поступила.»
«Всевышний произнёс свой приговор,
Его ничто не переменит;
Меж нами руку мести он простёр,
И беспристрастно всё оценит.
……………………………………………………
Во зло употребила ты права,
Приобретённые над мною,
И, мне польстив любовию сперва,
Ты изменила – бог с тобою!»
«Не ты, но судьба виновата была,
Что скоро ты мне изменила,
Она тебе прелести женщин дала,
Но женское сердце вложила», --
И т. д., и т. д.
Но, по справедливому замечанию Ираклия Андроникова, Поэт «продолжал жестоко страдать от любви и ревности.»
«Я не хочу, чтоб сновиденье
Являло мне её черты», --
Это – из стихотворения «Ночь».
«Печалью вдохновенный, я пою
О ней одной, --
признаётся Поэт в другом стихотворении.
Правда, страдания Лермонтова не только в поэтических произведениях запечатлены: 7 июня 1831 г. Поэт пишет своему другу Николаю Поливанову:
«Любезный друг, здравствуй!
Протяни руку и думай, что она встречает мою; я теперь сумасшедший совсем. Нас судьба разносит в разные стороны, как ветер листы осени. Завтра свадьба твоей кузины Лужиной, н_а к_о_т_о_р_о_й меня не будет (?!); впрочем, мне теперь не до подробностей. Чёрт возьми все свадебные пиры. Нет, друг мой! Мы с тобой не для света созданы; я не могу тебе много писать: болен, расстроен, глаза каждую минуту мокры. [Неиссякаемый источник ]. (у Лермонтова эти два слова – по-французски – В.К.).
И опять – о стихах: как кульминация всего ивановского цикла Лермонтова – Вы – Плеснувшийся из Души весной 1832 г. Шедевр всей русской лирики XIX в.: подведена черта – Поэт прощается с Первой в своей жизни Большой Любовью:
Я не унижусь пред тобою;
Ни твой привет, ни твой укор
Не властны над моей душою.
Знай: мы чужие с этих пор.
Ты позабыла: я свободы
Для заблужденья не отдам;
И так пожертвовал я годы
Твоей улыбке и глазам,
И так я слишком долго видел
В тебе надежду юных дней,
И целый мир возненавидел,
Чтобы тебя любить сильней.
Как знать, быть может, те мгновенья,
Что протекли у ног твоих,
Я отнимал у вдохновенья!
А чем ты заменила их?
Быть может, мыслию небесной
И силой духа убеждён,
Я дал бы миру дар чудесный,
А мне за то бессмертье он!
Зачем так нежно обещала
Ты заменить его венец?
Зачем ты не была сначала,
Какою стала наконец!
Я горд!.. прости! Люби другого,
Мечтай любовь найти в другом;
Чего б то ни было земного
Я не соделаюсь рабом.
К чужим горам, под небо юга
Я удалюся, может быть;
Но слишком знаем мы друг друга,
Чтобы друг друга позабыть.
Отныне стану наслаждаться
И в страсти стану клясться всем;
Со всеми буду я смеяться,
А плакать не хочу ни с кем;
Начну обманывать безбожно,
Чтоб не любить, как я любил, --
Иль женщин уважать возможно,
Когда мне ангел изменил?
Я был готов на смерть и муку
И целый мир на битву звать,
Чтобы твою младую руку –
Безумец! – лишний раз пожать! --
Не знав коварную измену,
Тебе я душу отдавал;
Такой души ты знала цену? –
Ты знала -- я тебя не знал!
Между 1833-м и 1836-м г, г. Наталья Фёдоровна Иванова вышла замуж – ладно бы за человека просто заурядного – лермонтовых мало на свете, но – за кого вышла! – за проворовавшегося офицера! – некоего Николая Михайловича Обрескова – в богатом доме драгоценности украл, за что был разжалован в солдаты; потом бывал в походах, отличился – даже был награждён, получил «высочайшее прощение», был уволен со службы с чином 14-го класса – низшая ступень в тогдашней чиновничьей иерархии. В дальнейшем был чиновником – продвигался по служебной лестнице, дослужился до надворного советника (довольно-таки высокий чин в тогдашней России). Добавлю ещё, что он на 11 лет был старше Натальи!
Из статьи Ираклия Андроникова:
«Почему Наталья Фёдоровна Иванова, обращавшая на себя внимание в московском светском кругу, вышла замуж за этого опозоренного человека, для которого были закрыты пути служебного и общественного преуспеяния, этого мы, очевидно, никогда не узнаем. Полюбила? А может быть, потому, что у него в Тверской и в Новгородской губерниях насчитывалось около семисот пятидесяти крепостных душ и он считался состоятельным человеком?
Ираклий Луарсабович Андроников, наш выдающийся лермонтовед, в 30-е г. г. XX в. разыскал двух внучек Натальи Фёдоровны Обресковой, и на вопрос, почему столько времени их семья скрывала, что великий поэт посвящал стихи их бабушке, одна из них – Наталья Сергеевна Маклакова, ответила что-то вроде того чем, мол, гордиться что бабушка вышла замуж за дедушку, а не за Лермонтова?.. «У нас в семье известно, -- рассказывала Наталья Сергеевна Андроникову, -- что у Натальи Фёдоровны хранилась шкатулка с письмами М. Ю. Лермонтова и Его посвящёнными ей стихами и что это было сожжено из ревности её мужем Николаем Михайловичем Обресковым. Со слов матери знаю, что Лермонтов и после замужества Натальи Фёдоровны продолжал бывать в её доме. Это и послужило причиной гибели шкатулки.»
Вот так! Ещё и это сделал!! Уничтожил из ревности Национальное Достояние!!!
Рассказывая о любви Лермонтова и Натальи Ивановой, а также о её дальнейшей судьбе – я по этой дороге далеко ушёл вперёд. Возвращаюсь в 1830-й год. –
Свидетельство о публикации №126111603372