Иуда...

В саду ночном дыханье тлело,
Луна скрывалась в пелене.
Он шёл уверенно и смело
К своей предателя цене.

В кармане серебро звенело,
Как капли ледяной воды.
Его душа уже истлела
В лучах предутренней звезды.

А тишина глухие своды
Смыкала над его плечом.
Он шёл искать свою свободу
Под чёрным, бархатным плащом.

В кармане серебро звенело,
Как капли ледяной воды.
Его душа уже истлела
В лучах предутренней звезды.

За то, что взял -  награду ночи,
Был грешный счёт ему открыт.
Монеты покладут   на очи,
Ведь в спять судьбу не обратить.

И ещё зарисовка в прозе по которой и
зделана песня:

Старый галилейский тракт тонул в вязкой, маслянистой темноте. Тяжелый кошель, набитый тридцатью серебряными тетрадрахмами, оттягивал пояс и больно впивался в бедро при каждом шаге. Иуда не считал монеты — он чувствовал их вес, их мертвенный, липкий холод, который, казалось, уже просочился сквозь потертый лен пояса и теперь разливался по всему телу.

Над Масличной горой висело глухое, беззвездное небо. Из рваных, стремительно несущихся облаков лишь изредка пробивался тусклый, мертвенно-бледный свет луны. Она не освещала путь, а лишь выхватывала из мрака случайные детали: острый край придорожного камня, сухую, пыльную ветку перекати-поля, бледные, дрожащие кисти рук, судорожно сжимающие кошель.

Его тень — длинная, изломанная и уродливая — ползла впереди него, опережая шаги, и казалась куда более живой, чем сам Иуда. Она тянулась к невидимому Иерусалиму, словно пытаясь сбежать от хозяина. Воздух был плотным и пах остывающим камнем, горькой полынью и дорожной пылью. В этой вязкой тишине единственным звуком был мерный, глухой стук его сандалий по утоптанной земле, да едва слышный, зловещий звон серебра внутри мешочка, который отзывался эхом прямо в висках.

Лунный луч на мгновение упал на лицо идущего, обнажив не привычный фанатичный огонь, а пустоту. Глубокие тени залегли в глазницах, а плотно сжатые губы превратились в бескровную нить. Он не оборачивался назад, где остался дом Тайной вечери, но спина помнила тяжелый, прощальный взгляд, от которого не спасли и тридцать сребреников.

Сделка была заключена, товар передан, но покупатель — будь то первосвященники или сгущающаяся впереди тьма — еще не отпустил его. Серебряный звон становился все назойливее, сливаясь с глухим, неровным биением собственного сердца. Он шел, вжимая голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, слиться с этой черной землей, но монеты в мешке предательски выдавали его с головой, отравляя каждую секунду этого бесконечного ночного пути.


Рецензии