ДекамеронЪ. День четвёртый. Новелла вторая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ.

НОВЕЛЛА ВТОРАЯ

Краткое содержание новеллы:

Монах Альберт уверяет одну женщину, что ангел Гавриил влюблен в нее, и в его образе несколько раз соединяется с нею; затем, убоявшись ее родственников, бросается из окна ее дома и находит убежище в доме одного бедняка, который на следующий день ведет его, переодетого дикарем, на площадь, где его признали, а его братия заключает в темницу.

Примечания:

*Минорит — член католического монашеского ордена францисканцев (официальное название — «Орден меньших братьев», лат. Ordo Fratrum Minorum). Название «минориты» (от лат. minor — «меньший») отражает идею смирения и жизни в бедности, проповедуемую основателем ордена святым Франциском Ассизским.
*Иоанн Дунс Скот (около 1266–1308) — знаменитый францисканец (минорит), один из крупнейших схоластических богословов Средневековья. За тонкость и изощрённость рассуждений получил прозвище «Тонкий доктор» (Doctor Subtilis). Его имя стало нарицательным для изощрённого казуиста — отсюда же слово «дунс», которым называли школяра-схоласта, а позже и просто глупца.
*Имола — город на севере Италии, на реке Сантерно, в провинции Болонья.
*Альберто делла Масса (автором произвольно изменено имя Берто на Альберто (Альберт), для поддержания рифмы и темпа канцоны).
*Такую характеристику во времена Боккаччо Венеция приобрела из за традиции использования в повседневной жизни масок. Они служили самым разнообразным целям: от романтических свиданий до совершения преступлений. Огромное количество путешественников, посещающих город, пребывали в полной уверенности, что беспорядочные половые связи были здесь в порядке вещей. Азартные игры шли с утра до вечера на всех улицах и во всех домах, даже в монастырях. Женщины стали одеваться более легкомысленно. Даже монахи и монахини, разодетые в пух и прах и увешанные драгоценностями, носили маски и занимались точно тем же, чем и большинство сограждан. Все это привело к запрету ношения масок вне карнавала незадолго до конца Венецианской республики.
*Франциск Ассизский (ок. 1181–1226) — христианский святой, проповедник, основатель ордена францисканцев.
*Сповидаться — (авт. сокращ.), исповедаться.
*Всяку — вольность автора вместо "всякому"; сохранено ради ритма строки.
*В оригинале Боккаччо использует итальянское выражение «тыква без  соли» (zucca senza sale), что означает «дурень», «глупец», «пустая голова». Слово zucc;ne, образованное от zucca («тыква»), в разговорном языке и сейчас значит «упрямая голова», «болван», «дурья башка»; речь идёт о мадонне Лизетте.
*Сольдо (итал. soldo, soldino) — это историческая разменная монета, которая ходила в итальянских государствах примерно с конца XII до второй половины XIX века. Название восходит к римскому золотому солиду (solidus — «твёрдый», «прочный»).
*В оригинале Боккаччо использует итальянское выражение che non le toccava il culo la camicia, дословно: «что нательная рубашка отстала от ее задницы»; эта фраза используется в переносном смысле для обозначения любовного возбуждения.
*Риальто — исторический квартал Венеции, расположенный в  районах Сан Поло и Сан Марко; со времен расцвета Венецианской республики и по настоящее время является финансовым и коммерческим центром Венеции.
*Своячница — свояченица, сестра жены.
*Плац — „плац“ в значении открытой площади — позднее заимствование (из нем. Platz, восходящего к франц. place); в Италии XIV века для такого пространства использовали слово piazza. Здесь „плац“ — авторская вольность: она делает описание привычнее для современного читателя, не претендуя на строгую историческую точность.
*Боккаччо, написавший «Декамерон» в 1352–1354 гг., в этой ироничной характеристике венецианцев, намекающей на их предательскую натуру, отразил обиду флорентийцев на  предательство венецианцев в  1338  г., когда они совместно с  флорентийцами воевали против Вероны, но затем заключили сепаратный мир. У Дж. Виллани в  «Новой хронике, или История Флоренции» есть глава «Как венецианцы предали флорентийцев, заключив мир с мессером Мастино, так что нашей коммуне пришлось последовать их примеру», в которой описываются эти события.
* Vil! — усечённая просторечная форма от итал. vile («подлый», «низкий»); в средневековой Венеции могла использоваться в криках толпы как резкое осуждение.
*Отсылка к Гомеру: как Кирка не отпускала Одиссея, так и здесь героя держат силой — не ради любви и бессмертия, а ради правды: брат Альберт притворялся Гавриилом, и народ не даст ему ускользнуть.


Не раз новелла та, открытая Фьямметтой,
Цедила слёзы тьмы из глаз её подруг.
Как кончилась она, король всем на заметку
С желаньем поучать, сказал сурово вдруг:
— Худая жизнь моя была бы малоценна,
Обязан если б был отдать её за часть
Той пламенной любви, зачатой так мгновенно
Гисмондой и Гвискардо, судьба которой –пасть.

Не следует тому сужденью удивляться,
Поскольку я, живя, сто раж уж умирал.
И не было дано за это наслаждаться
Ни раз судьбою мне, хоть я того желал.
Не будем обо мне, оставим это богу,
Пусть Пампинея враз продолжит излагать.
Имейте же в виду – держите тему строго,
Про жалость говорим, берусь напоминать.

Коль девушка пойдёт дорогой за Фьямметтой,
Падение росы в огонь мой ощущу.
Услышав тот приказ с иронией заметной,
Решила рассказать по плану своему.
Желанием подруг, доверившись их чувствам,
Оставив в стороне советы короля,
Желавшей их развлечь, чем следовать упрямству,
Смешную Пампинея новеллу начала:

— Среди простых людей в ходу есть поговорка:
Коль подлый человек слывёт хорошим вдруг,
Хотя такой живёт обманом и уловкой,
Тому уж места нет среди друзей, подруг.
Даёт мне повод та беседовать о темах,
Которые король возвёл нам всем в приказ.
И, кстати, доказать, что ханжество монахов
Настолько велико, что поражает глаз.

В одежде тот своей, пространной и атласной,
С искусственным лицом, побеленным под мел,
Смиренным голоском, при речи попрошайной,
И громким, при мольбе, – по сути глуп и сер.
Доказывают нам: спасаются, мол, браньем;
Кто отдаваньем жив, тот вовсе, яко бог.
Чтоб в рай тебе попасть – будь им туда избранным,
Как будто он уж стать владельцем его смог.

Отводят там места не в почесть паритету,
Кто больше завещал, тот святей остальных.
Хорошие места хранятся по завету,
И ждут там мертвяков, богатых и своих.
Обманывают тех, кто рясам доверяют,
И тех больных, кто сам обманываться рад.
Ох, если б я могла сказать, что те скрывают
В огромных капюшонах – посыпался бы ад.

Не дай бог, чтобы всем за их сплошное лганье,
Случилось пострадать, как брату одному.
Почтенный минорит советом полагался*
Как главный казуист в стать Скоту самому.*
О нём я расскажу, чтоб вместе посмеяться,
Потешиться сполна и тем поднять ваш дух,
Который так упал, могло мне показаться,
Рассказом о Гисмонде, разившим дамский слух.

Благие дамы, так, жил некогда в Имоле*
Альберто делла Масса, порочный человек.*
Преступные дела и все его крамолы
Предвидимо свели дела  его на нет.
В Илоне мало кто делился с ним речами.
Не верили вранью, не верили вообще.
Когда он говорил взаправду уже с вами,
Опять же гнали прочь, увязшего во лжи.

Поэтому, поняв, что здесь ему не место,
Отчаявшись, он сел на лодку и уплыл.
В Венецию взял курс, где было, всем известно,
Вместилище воров и жадных воротил.*
Рассчитывая здесь дела найти по вкусу,
Но способом иным, чем ранее вершил,
Католиком он стал, вобрав святого духу,
Как будто присмирел, забыв, что натворил.

Явился в монастырь, представился Альбертом,
Сам родом из Имолы – аскетствующий монах.
В таком обличье он представился усердно,
Суровую, мол, жизнь вёл праведно в горах.
Усердием внушал и бденьем покаяние,
Воздерживался есть, блюдя строги посты.
Ни мяса не вкушал, ни пил вина раскаяния,
Особенно когда те яства не вкусны.

Никто и не успел в заботах оглянуться,
Как с беглого лгуна, убийцы и шута,
Он сделался святым, в провидца обернулся,
Не покидая всех пороков никогда.
Священником так став, у алтаря лил слёзы
О Господа Страстях, и Девы скорби той.
Те никакой ему не стоили тревоги,
Готов был слёзы лить по прихоти любой.

И так слезами он и проповедью страстной
Сумел к себе сманить в Венеции уж всех.
Да так, что стал для них хранителем прекрасным
Завещанных богатств, что в рай пускали тех.
Гарантом став живым, вручённых ему денег,
Отцом духовным был, дающим им совет,
Из волка пастухом он сделался при деле,
И пастырем толпы, идущей за ним вслед.

И в тех местах молва о святости Альберта
Франциска самого была куда сильней.*
Случилось, что одна хорошенькая птаха
Решила сповидаться во грешности своей.*
Та женщина была слегка придурковата,
По молодости лет иль отроду – глупа,
Мадонна из Квирино по прозвищу Лизетта,
Красавица на вид и местная звезда.

Была женой купца, отплывшего галерой
Во Фландрию за тем, чтоб выменять товар.
Колени преклонив, стояла так манерно,
В вопросах к ней монах придирчивее стал.
Альберт спросил её, увидев в ней кокетство,
А нет ли у неё любовника сейчас.
С сердитым та лицом ответила прелестно:
«Неужели нет у вас, отец монах, уж глаз?

Да разве красота, какой я обладаю,
Вам видится такой, как красота вон тех?
Любовников с лихвой имела бы я, знаю,
Желанье лишь одно, и полный уж успех.
Но прелести мои дозволены не всяку,*
Таковским их любить едва позволю я.
Но, разве что, когда за сущую награду,
Ито, я посмотрю, что те за господа.

Вы многих зрите здесь, чья красота милее?
Я, будь, даже в раю – красавицей была!..»
И много ерунды плела ему, смелея,
Противно было уж внимать её слова.
И тотчас брат Альберт с восторгом догадался,
Что с придурью она, и в этом её вес.
И с пользой для себя он ею бы занялся,
И даже полюбил, имея интерес.

Однако оставлял на время улещанье,
До случая, когда удобно будет то.
И чтобы показать святое увещанье,
Он начал упрекать Лизетту горячо.
Что это, мол, нельзя, тщеславие негоже,
И в этом роде, так отчитывал её.
Она ему: «Дурак, ведь я же непохожа
Ни капельки на них, и дело в этом всё...».

Разгневать не хотел споведницу святейший,
И с богом отпустил с другими от греха.
Неделю обождав, взяв друга посвятее,
Отправился к ней в дом, чтоб всё  наверняка.
В сторонку отведя, упал он на колени,
И жалобно пропел: «Мадонна, виноват,
Простите уж меня за то, что в воскресенье
Был с вами слишком груб, ввиняя вам  ваш склад.

Жестоко был избит на следующую ночь я,
Не мог с постели встать до нынешнего дня».
«А кто же вас побил? — интригу та, почуя.
Сказал ей брат Альберт: «Скажу вам это я.
Стоял в молитве ночь, как делаю обычно,
Внезапно увидал великий в келье свет.
Всмотреться не успел, такое не привычно,
Увидел надо мной красивый силуэт.

Прекрасного юнца узрел с большою палкой,
Схватив за капюшон, метнул к своим ногам.
И столько всыпал мне, что вследствие нападок,
Изломан был я им и жалобно стонал.
Когда потом спросил, зачем он это сделал,
Он гневно отвечал: «За то, что порицать
Посмел сегодня ты все прелести Лизетты,
Какую, после Бога, люблю я восхвалять».

Тогда его спросил: «А кто же вы, откуда?»
На это он сказал, что ангел Гавриил.
«О боже, господин! — воскликнул я, тоскуя,
— Простите же, молю, ошибку допустил».
Архангел произнёс: «Прощу, имей терпенье,
Но следуй-ка ты к ней, и лучше поскорей.
Ей в ноги упади, и попроси прощенья,
И, если не простит, вернусь и дам плетей».

Что он сказал потом, вещать теперь не стану,
Пока вы наперёд, не сжальтесь надо мной».
Пустая голова, в которой соли мало,*
От сладостных речей гордилась уж собой.
Уверена была, что говорит тот правду,
И чуть повременив, сказала с высоты:
«Я говорила вам, отец мой, божий, правый,
Что прелести мои – небесной красоты.

Но, видит Бог, мне жаль, теперь вас брат Альберто,
И, дабы ангел вам не задал вновь леща,
Прощаю вас уж я, досталось вам, наверное,
Но вы должны сказать, что ангел мне вещал».
И брат Альберт сказал: «Мадонна, коль простили,
Охотно доложу об этом вам сейчас.
Прошу лишь об одном, чего бы не вкусили,
Побойтесь говорить о том кому из нас.

Мне ангел поручил сказать вам, что он любит
Давно уж вас с тех пор, как смог вас увидать.
Что хочет много раз побыть в пастушьей шубе,
Ночами подле вас, но чтоб не испугать.
Велит вам передать, что очень уж желает
Явиться ночью к вам, побыть наедине.
Но, так как ангел он, то ясно представляет,
Что тронуть вы его не сможете вполне.

И он хотел бы к вам, надев бельё монаха,
Прийти как человек, в обличии людском.
Архангел Гавриил велел спросить, однако,
Быть может вы желаете в обличии другом?
Вы можете считать себя уже блаженной,
Чрез ангела Господь почётно вас избрал
Для миссии святой, одну из всей вселенной,
Все дамы на земле завидуют уж вам».

Ответила ему на то разиня – дама,
Что ей приятно быть любимой у богов.
Архангел Гавриил и ей уже по нраву,
В четыре сольдо свечи та ставит на Покров.*
В какой бы час святой прийти ни затруднился,
Доброжеланным ей придётся он в тот миг.
Чтоб в комнатах её тот гость не заблудился,
Навстречу выйдет та ему и проследит.

Зависит от него, каким ему явиться,
Иль в шкуре пастуха, иль папы самого,
Мужчин лихих она уж вовсе не боится,
И в спальне ждать одна готова уж его.
Тогда монах сказал: «Не будете ль вы против,
Чтоб ангел вам предстал в обличии моём?
Я б этого хотел, решайте сами, впрочем,
Большая милость мне, а вам бы ни по чём.

Окажете мне честь – он вынет мою душу
Из тела моего, и поместит ту в рай.
А сам войдёт в меня, я даже не услышу,
И будет с вами мил и нежен через край».
Мадонна говорит (ума не наберёшься):
«Согласна, хорошо, желаю я, чтоб вы,
Утешились взамен, удары перенесши,
Как раз из-за меня, во время той мольбы».

Сказал тогда Альберт: «Итак, устройте, чтобы,
В ту ночь открыта дверь, была на входе том,
Чтоб ангел мог войти, живя в моей утробе,
Как всякий человек – с порога прямо в дом».
Ответила мадам, что это всё исполнит,
И брат Альберт ушёл, довольный уж собой.
Лизетта же пришла в такое исступление,
Что платье от спины отстала уж у той.*

Казалось ей часы идут довольно долго;
Ждала, когда придёт к ней ангел Гавриил.
А тот питал себя для скачек ночью бойких,
Не ангелом там быть – наездником лихим.
Он начал есть курей и сладким подкрепляться,
Не должно седоку с кобылы полететь.
Чтоб с женщиной такой на равных забавляться,
Учиться ремеслу потребно ему впредь.

И отпуск получив у старших монастырских,
Как ночь вошла в права, с товарищем пошёл
В знакомый дом один, куда для скачек быстрых,
Он хаживал всегда, когда резвиться шёл.
Всё белое надев, хозяйка постаралась,
Оставив друга там, подался в дом к мадам.
Войдя в него с крыльца, под ангела прибрался,
И в комнату вошёл без стука – ждали там.

Увидев силуэт, весь белый, невесомый,
Хозяйка пала ниц, на пришлого молясь.
Тот, вскользь благословив знамением крестовым,
Поднял её с колен, моментом насладясь.
И подал ей сигнал ложиться на постели,
Намёк та поняла и тотчас же легла.
Улёгся рядом он с молодкой в колыбели,
Пристроившись ладом, обняв её бока.

Собою брат Альберт красавцем слыл заметным,
Ногами был силён и корпусом ретив.
Поэтому когда сошёлся он с Лизеттой,
Такое показал, чему ей стыд претил.
Над нежной девой той, свежайшей и послушной,
Летал без крыльев он – той нравился полёт.
Всю ночь так провели в баталиях воздушных,
Испробовали всё, что муж ей не даёт.

А утром, налегке к товарищу вернулся,
Которому в ту ночь не дали заскучать.
Служанка пожелав, чтоб инок чуть встряхнулся,
Нашла ему одну, с кем время коротать.
Лизетта же в обед с подругою на пару
Подались в монастырь Альберта увидать.
При встрече важной с ним, поведала та брату
Об ангеле ночном, и что далось познать.

Альберт ответил ей: «Не знаю я, мадонна,
Уж как вам было с ним, но помню лишь одно:
Явился когда мне он ночью той бездонной,
То мною было всё ему доведено.
Как только сообщил о вашем поручении,
Он душу взял мою и в рай переместил,
В Эдемский сад, цветной, где много развлечений,
Растущих алых роз, Господь что посадил.

До утрени говел, букет густой вдыхая,
Что с телом сталось тем, не ведал я о том…»
«А я-то вам совсем того не рассказала! —
Очнулась дама тут, — О теле вашем сём!
Всю ночь оно в моих объятьях пребывало
С тем самым Гавриилом, который был со мной.
Его я приняла и даже целовала,
Не верите коль мне, взгляните под мошной.

Оставила я там отметину большую,
Горячий поцелуй, который не спадёт.
Пусть ангел помнит тот любовь мою земную,
Авось ещё ко мне когда-нибудь придёт!»
Сказал ей брат Альберт: «Так сделаю сегодня,
Чего давным-давно не делал во грехе.
Разденусь, погляжу, уж коли вам угодно,
Узнаю, правду ли, вещаете вы мне».

Довольно поболтав, домой вернулась дама,
А брат Альберт ходил к ней долго, без конца
В обличии своём, но в образе том – стража
– Святого Гавриила, небесного отца.
Случилось, к ней зашла кума про между прочим,
Болтали обо всём, о моде, красоте.
Желая вознести себя над всеми, впрочем,
Пустая голова сказала о себе:

«Ах, знали если б вы, кому я сильно нравлюсь,
Молчали б вы тогда, хваля при мне других!»
Кума, начав гадать, спросила ту по праву:
«Мадонна, может так, но знаю ли я их?!»
Не будучи звездой высокого полёта,
Лизетта говорит: «Об этом след – молчать.
Но страсть моя, кума, и мне его охота,
– архангел Гавриил, нетерпится сказать.

Так, по его словам, меня он любит больше,
Чем самого себя и женщин остальных…»
Кума от этих слов заёрзала на месте,
И, сдерживая смех, спросила: «А каких?
И Бог уж мне судья, пусть ваша страсть – архангел,
Но в толк я не возьму, возможно ли сие,
Чтоб целый Гавриил – посланник Божий, ангел,
Мог заниматься тем, – такое лишь во сне?»

«Послушайте, кума, — Лизетта возразила,
— Не правы в этом вы, клянусь я вам Христом.
Скакал бы он быстрей, коль я не тормозила,
И лучше мужа он то делает, притом!
И он мне говорит, что женщины на небе
Грешат все точно тем, чем мы здесь на земле.
Но любит он меня, находит, значит, в теле,
Красивой, знать, кажусь, – и нравится он мне!»

Когда кума ушла от чокнутой Лизетты,
Казалось тысячу лет держала всё в себе,
Покуда не пришла на праздник скоро летний,
Где высказалась всем, что было на душе.
Те женщины – мужьям и прочим горожанам,
И меньше, чем в два дня – округа знала вся.
Узнали и зятья сестры неосторожной,
Задумали найти того уж мотыля.

Хотели разузнать, умеет ли по правде
Архангел тот летать, как всем он подаёт.
И несколько недель сидели так в засаде,
И, быв на настороже, все ночи напролёт.
Случайно вести те дошли и до монаха,
Который ночью, раз, отправился в тот двор.
Хотел ту укорить, какого она ляха
Всем начала болтать, нарушив уговор.

Раздеться уж успел; зятья заблудшей дамы
Нагрянули туда, заметив, как он шёл.
Услышав их шаги, приник к оконной раме,
Укрытия у ней Альберт так не нашёл.
Фрамугу отворив, которая выходит
На главный гранд – канал, шагнул монах в окно.
Упав в ночную толщь, спасения находит,
Выныривает вмиг – он плавает давно.

Канал вплавь одолев, на берег тот выходит,
Стремительно бежит в незапертую дверь.
В прихожей старика безвласого находит
И просит защитить, мол, гонит его зверь.
Наплёл так небылиц, почто в ночи и голый,
И добрый человек кладёт его в постель.
Закрыв покой на ключ, уходит скоро в город.
Пред тем, сказав ему, чтоб ждал его покель.

К своячнице войдя, зятья нашли лишь* крылья,
А значит Гавриил без крыльев улетел.
В распахнутом окне торчали курьи перья,
Узнав, что тот провёл, ругали весь удел.
Меж тем уж рассвело, хозяин на Риальто*
Слыхал, как Гавриил к Лизетте  приходил.
Зятьями уличён, и чуть не пойман, жалко,
Но бросился в канал и рыбою уплыл.

И добрый человек теперь уж догадался,
Что тот, кого пригрел, и есть сам Гавриил.
Вернувшись и узнав, с тем беглым пообщался,
И стребовал с него, чтоб денег заплатил.
И так ему сказал, что если не желает,
Чтоб сдал его зятьям, иль голым отпустил,
Полста дукатов пусть за кров ему доставит,
И столько же за то, что пыль в глаза пустил.

Альберт исполнил всё и собирался выйти,
Но добрый человек сказал ему на то:
«Не сможете уйти, ведь вас повсюду ищут,
Одно лишь средство есть, решитесь ль на него?
Сегодня на плацу в Венеции наш праздник:*
Кто деверя ведёт в медведя нарядив,
Кто друга – в дикаря, с верёвкой за ошейник,
И вас я проведу, в горлана облачив.

На площади у нас, что в честь святого Марка,
Охота предстоит, вручение наград.
Потом уйдут домой все с ряжеными, в масках,
И вы могли б уйти неузнанным никак.
И, прежде, чем найдут зятья в моём вас доме,
У них ведь сторожа повсюду ищут вас,
Провёл бы я туда, где вас никто не тронет,
Решайтесь же скорей, пока не сыщут нас».

Хотя и тяжело принять такую меру,
Альберт пошёл на риск, иного нет пути.
Сказал куда вести, пускай его оденут,
Во что желает тот, и он готов идти.
Обмазав тот всего липучим сладким мёдом,
Обсыпав сверху пухом, замкнул на шее цепь.
Большую палку дав, собак приставив следом,
Глашатая послал вперёд озвучить весть:

«Желающих узреть господнего посланца,
Живого Гавриила – на площадь пусть идут!».
Так, верно поступив, на взгляд венецианца»,*
Повёл птенца вперёд, туда, где люди ждут.
Держа его за цепь, он шёл поодаль, сзади,
«А что это такое?» — кричали люди вслед.
«Che хе quel? Che xe quel?» — вопросы задавали,
И злились оттого, что им ответа нет.

Добравшись до моста с названием «Риальто»,
Ту птицу привязал к позорному столбу.
Все бабы, мужики, не верили реально,
Что это Гавриил, подобный петуху.
И маску петуха, сорвав с отца Альберта,
Сказал народу так: «Достойнейший народ!
Не загнан раз кабан, взгляните-ка на это,
То ангел Гавриил был пойман мною, вот!

Тот самый, господа, который ночью к дамам
Спускается с небес, даруя ласки им».
Как спала маска ниц, все ахнули тут разом,
Узнав монаха те, кричали ему: «Wil!»*
Одни подняли крик, бранили лиходея,
Другие прям в лицо – обидные слова.
Держали долго так, как Кирка Одиссея,*
Покуда от святых подмога не пришла.

Услышал монастырь о дерзости монаха,
И братию послал забрать духовника.
Народ не отдавал, он жаждал ему плахи,
Отбили те его, подальше от греха.
Надели рясу сверх, свели его в обитель,
Где умер, говорят, он в горе, взаперти,
Оплакав все грехи, свершённые, как житель,
И будучи отцом, канону вопреки..

(Продолжение следует)


Рецензии