Свидетельство о смерти вдохновения
Ко мне явилось вдохновенье!
Схватил я ручку и тетрадь.
Но тут закончилось варенье,
И рифм порыв стал увядать
Пока на кухню шёл, шатаясь,
За бутербродом с колбасой,
Мой "гений" вытекал, прощаясь,
Оставив лишь "любовь" с "росой".
В моей душе — остывшая зола,
Где пеплом стал и замысел, и стих.
Сгорела вся артель, что в ней жила,
И голос мой безропотно затих.
15.11.2026
Свидетельство о смерти вдохновения, или Почему у классиков не было счетчиков на воду.
Я вам так скажу. Вдохновение — это не талант. Это диагноз. И справка к нему не прилагается.
Оно приходит не к тем, кто сидит и ждет. Оно приходит к тем, кто уже лег. Ты уже разделся, ты уже обиделся на правительство, ты уже мысленно попрощался с недосмотренным сериалом. И тут — стук. Не в дверь. В затылок.
Ты уже лежишь. Ты уже мысленно попрощался с ипотекой, с недосмотренным сериалом и с той мыслью, что завтра на работу. Ты уже почти спишь, обняв кота. И тут — бац! — по затылку. Как пыльным мешком.
Ко мне явилось вдохновенье! Не муза, нет. Муза — это для них, для дворян. Там няня, там свечи, там можно крикнуть: "Аркашка, бегом в погреб за брусничным!". Ко мне явилось Вдохновение в виде спазма мочевого пузыря и первой строчки.
Я взвился! Как укушенный! Схватил ручку! Тяжелую, шариковую, синюю, которая течет на пальцы в самый ответственный момент. Схватил тетрадь! В клеточку, девяносто шесть листов, с надписью "Для гениального (не кантовать, не мочить, не показывать теще)".
Сел. Коленки дрожат. В глазах — фаянс. Сейчас, сейчас… Сейчас польется то, за что мне дадут "Нобеля", квартиру в сталинке и право парковаться на газоне.
Я пишу. Я чувствую, как в голове ворочается глыба. Новый Пушкин! "Я помню чудное мгновенье…" — начал я для разгона, классика всегда заходит. Переделал под себя: "Я помню чудное мгновенье, Ко мне явилось вдохновенье! Схватил я ручку и тетрадь…"
И тут закончилось варенье.
Просто. Взяло. И. Закончилось.
Вы понимаете масштаб государственного бедствия? Это не просто конец продукта. Это крах продовольственной программы в отдельно взятой голове.
Там, на дне трехлитровой банки, сиротливо лежала последняя вишенка. Она плавала в сиропе, как крейсер "Варяг". Я берег ее! На сегодня! На случай, если я вдруг решу стать Пушкиным!
И она — всё. Финита.
И рифм порыв стал увядать. Я сижу. Ручка в руке, пальцы синие. В голове было "порыв — обрыв", а стало "порыв — перерыв". Какая "тень", какая "любовь"… Какая "духовная скрепа"?! У меня в организме кончился сахар! Мозг перешел в режим энергосбережения и требует батон!
Я мученик пера. Я встал. И пока на кухню шёл, шатаясь, цепляясь за косяки, как матрос за мачту в шторм, мой "гений" вытекал. Он не уходил гордо. Он полз по стенке, оставляя за собой слизь из банальностей. На паркете остались лежать только "любовь" (с ударением на "ю") и "роза" (с шипами от кактуса).
На кухне — трагедия. Открываю холодильник. Свет бьет в лицо, как софит на допросе. Пусто. Только кетчуп. И горчица. И какой-то засохший сыр, который уже пишет мемуары. Я стою в трусах. В одной руке — пустая банка из-под вишни. В другой — ручка, с которой капает на линолеум. И тут из-за спины голос жены:
— Ты чего крадешься? Таракана ловишь?
— Я… я творю! — шепчу я, как партизан. — У меня тут катарсис!
— Какой катарсис в три часа ночи в трусах с банкой? Иди спать, творец. Завтра на работу.
— Я не на работу! Я в вечность! Дай хлеба!
— Хлеб кончился. Вместе с твоим вдохновением.-жена ушла спать.
Диалог с вечностью был окончен. Я вернулся в комнату. Сел. Посмотрел на лист. И тут во мне сгорела целая контора.
Вы не видели, а я видел. Огромный офис. Потолки — четыре пятьдесят. Окна в пол. Тысяча человек. Все в очках, в нарукавниках, лица землистые от недосыпа. Это мой внутренний Союз писателей. Они там с восьми утра сидят, генерят нетленку. Стук клавиатур, как дождь по жести.
-Марья Петровна, у вас что?
- "И жизнь, и слезы, и любовь".
-В печать. Премию. Вениамин, а у вас?
-"Буря мглою небо кроет".
-Добавьте слякоть, ипотеку и чувство вины перед матерью.
И вот эта вся контора… Тысяча гениев… Взяла и сгорела. Синим пламенем. От одной пустой стеклянной банки. Они там задохнулись от моего разочарования.
Я сижу. Я — жертва редакторов портала. Это же особая порода людей. Они там, в интернете, пьют свой кофе, нога на ногу, и пишут тебе в комментариях под этим шедевром: "Ритм сбоит в третьей стопке. Образ колбасы не нов. Слово "варенье" затаскано. Попробуйте переписать в стиле верлибр, добавьте тоски и абсурда. И почему у вас герой в трусах? Это метафора уязвимости или вы просто дома и жарко?"
Какая тоска, родной?! Какой верлибр?! У меня сейчас будет гастрит! Я вам не Кафка! Кафка писал про жука, потому что у него на жука, извините, калорий хватало! А я не могу написать про жука, потому что я хочу написать про "Докторскую"!
Я попытался вернуть музу силой. Я начал биться головой о стол. Тихо, чтобы не разбудить жену, но с душой. — Ну! — шиплю я столу. — Давай! Рифму на "колбаса"! Стол молчит. Стол — деревяшка, ему плевать на высокое. — Ну?! "Колбаса — небеса"? Банально! "Колбаса — глаза"? Кроваво! "Колбаса — полчаса до конца"?! Что это вообще?!
Я схватил телефон. Стал гуглить "рифма к слову колбаса". Выпало: "оса", "коса", "беса". Я застонал. Я — жертва алгоритмов. Мой внутренний Пушкин умер, подавившись ссылкой на сайт "Стихи.ру".
Я вам так скажу. Настоящий поэт — это не тот, кто ловит музу за крыло. Настоящий поэт — это тот, кто перед "чудным мгновеньем" делает стратегический запас и вешает на дверь кухни амбарный замок.
Я встал. Убрал тетрадь. Она не справилась с управлением. Пошел в круглосуточный. Стою на кассе. В корзине — три банки (вишня, клубника, шпроты — на всякий случай), палка сервелата, батон и дюжина яиц. Кассирша, зевая:
-Праздник?
-Гражданские похороны, — говорю. — Хороним русскую литературу.
-А шпроты зачем?
-Это отпевание.
Пришел. Съел батон с колбасой прямо у холодильника. Стоя. И тут оно вернулось. Вдохновение. Заглянуло на кухню. Посмотрело на меня, на липкие пальцы, на скорлупу от яиц… Поморщилось. И сказало:
— Фи. Ну тебя. Ты пошл. Пойду к Пушкину. У него, небось, трюфели в трюмо. И няня с полотенцем.
И ушло. Навсегда. Оставило мне справку о смерти.
А я? А что я… Я теперь пишу прозу. Про то, как кончается варенье. В прозе, по крайней мере, можно честно написать: "Он пошел на кухню, и на этом его духовные искания закончились, потому что началась сервелатная".
И ни один редактор портала не придерется.
Во-первых, ритма нет — сбивать нечего.
Во-вторых, про колбасу — это уже не образ, это фактура.
В-третьих, тоска у меня теперь настоящая, изжога называется.
Вот я сижу, пишу… А в животе — хорошо. Тепло. И кажется, что где-то там, в районе печени, снова начинает стучать арифмометр. Но я им дверь не открою. Пусть проголодаются. А то придут — опять последнюю вишенку сожрут. А у меня только шпроты остались. На самый черный день.
Кстати, о черном дне. Пойду проверю, не кончился ли кетчуп. А то мало ли. Вдруг опять в классики потянет.
Свидетельство о публикации №126111506598