Мастер Кирилл. 16 часть. Сваха Василиса
Её знали все. И она знала всех. Это была её работа. Да ещё какая работа! Ноги её кормили, потому что она ходила по дворам, по улицам, по домам, от одной семьи к другой. Язык её уговаривал, потому что она умела говорить так, что и упрямый соглашался, и гордый смирялся, и скупой раскошеливался. Глаза и милая улыбка на лице кормили сваху безупречно, потому что она видела людей насквозь: кто чего хочет, кто чего боится, кто чего ждёт. И улыбалась так, что ей верили.
Она открыла дверь — невысокая, полная, в тёплом платке, с глазами, которые видели всё, и посмотрела на Ивана. Окинула взглядом быстрым, цепким: кто такой, зачем пришёл, что за нужда.
— Ну, — сказала она. — Заходи, коли пришёл. Чего на пороге стоять?
Горница у неё была маленькая, но тёплая. Пахло травами, воском, пирогами. Василиса усадила Ивана на лавку, сама села напротив. Сложила руки на коленях. Посмотрела внимательно:
— Ну. Говори. Кто ты, что тебе надо, и почему пришёл ко мне, а не к попу?
Иван вдохнул. И рассказал. Коротко, но честно. Про Прасковью. Про то, что она шесть лет живёт в его доме, тянет хозяйство, растит его детей. Про то, что она хочет быть счастливой бабой и иметь мужа, и детей. Про то, что он не может на ней жениться — церковь не позволяет. И про то, что он хочет найти ей хорошего человека. Настоящего. Доброго. Работящего. Такого, кто оценит её и даст ей жизнь, которую она заслуживает.
Василиса слушала молча. Не перебивала. Смотрела на него внимательно, будто взвешивала каждое слово. А когда он закончил, помолчала. Потом сказала:
— Значит, устроить хочешь. Не выгнать. Не избавиться. А устроить. Хорошо. Это по-божески. Это по-людски. Это я люблю.
Она встала, прошлась по горнице. Задумалась.
— Прасковья, говоришь. Сестра покойной жены. Шесть лет в доме. Детей растит. Хозяйство тянет. Собой недурна? Или как?
— Недурна, — сказал Иван. — Не красавица, как Марфа была. Но ладная. Работящая. Добрая. Характер тихий. Не сварливая. Не злая.
— Тихая, работящая, добрая, — повторила Василиса, будто записывая в памяти. — Это хорошо. Это очень хорошо. Таких ценят. Особенно вдовцы. Или одинокие. Которым нужна не красота, а руки да характер. Такие есть. Я знаю таких. Есть у меня на примете один. Вдовец. Кузнец. Не старый ещё. Лет сорока. Дом крепкий. Дети выросли, разъехались. Один остался. Хозяйство есть. Жену хочет. Не для красоты , а для жизни. Чтобы дом не пустовал. Чтобы щи варили. Чтобы рядом кто-то был.
Она повернулась к Ивану:
— Подойдёт?
Иван кивнул. Быстро. Обрадованно.
— Подойдёт.
— Ну и славно, — сказала Василиса.
— Дело нехитрое. Только… — она прищурилась.
— Ты, Иван. Ты подумал, как она к этому отнесётся? Прасковья-то твоя? Она согласится? Или упираться будет? Скажет: «Не хочу никого. Хочу тебя. И всё»?
Иван замялся.
— Я… я не знаю. Я не спрашивал. Я боялся спрашивать. Боялся, что она откажется. Что скажет: «Не нужен мне никто». Или: «Я тебя люблю». И что тогда? Что мне делать?
Василиса вздохнула. Села обратно. Посмотрела на него строго:
— Вот что, Иван. Ты мужик хороший. Работящий. Детей растишь. Но дурак ты. Прости меня, конечно. Но дурак. Ты думаешь, что если найдёшь ей мужа, то она сразу согласится? Что она обрадуется? Что скажет: «Спасибо, Иван, за заботу»? Нет. Не скажет. Она плакать будет. Она упираться будет. Она тебя любит. Тебя. А не какого-то вдовца-кузнеца. И ей больно будет. Очень больно. Ты это понимаешь?
Иван молчал. Смотрел в пол. Понимал. Слишком хорошо понимал.
— Но, — сказала Василиса, это не значит, что не надо пробовать. Надо. Только не так, как ты думаешь. Не сразу ей говори. Сначала найди. Посмотри. Поговори с человеком. Узнай, что он за мужик. А потом познакомь их. Не как «жениха и невесту». А как людей. Пусть увидят друг друга. Пусть поговорят. Пусть почувствуют. А там, как Бог даст. Может, полюбит она его. Может, привыкнет. А может, и нет. Но ты должен дать ей шанс. Не приказ. Не решение. А шанс. Понимаешь?
Иван кивнул.
— Понимаю.
— Ну и хорошо, — сказала Василиса, улыбаясь.
— Тогда так. Ты иди домой. Ничего ей пока не говори. А я завтра же найду того кузнеца. Поговорю с ним. Посмотрю, что за человек. А потом позову тебя. И вместе решим, как познакомить их. Тихо. По-доброму. Без слёз и без боли. Ладно?
— Ладно, — сказал Иван. — Спасибо, Василиса Константиновна.
— Не за что, — сказала она, провожая его до двери.
— Только запомни, Иван: это не значит, что ты от неё избавляешься. Это значит, что ты даёшь ей жизнь. Настоящую. Свою. А она заслужила. Шесть лет отдавала себя твоему дому. Теперь вот её очередь. Понял?
— Понял, — сказал Иван.
И вышел с лёгким сердцем. Впервые за эти дни.
И шёл Иван домой и песню напевал. Настроение было самое прекрасное. Как будто тяжесть с ног свалились. Не шёл, почти бежал. Дождь вперемешку со снегом, ветер бил в лицо, а ему было хоть бы что. Он улыбался по настоящему, широко, как мальчишка.
А сам всё думал об Анне.
«Аннушка. Ладушка ты моя. Свет очей моих. Жди меня. И я сделаю всё для нашего блага».
Он представлял её лицо. Её глаза. Её улыбку. Как она смотрит на него тихо, тепло, доверчиво. Как она говорит: «Иван». Как она ждёт его. Как она верит ему. И от этих мыслей у него внутри теплело.
Он думал: «Вот. Вот оно. Решается. Прасковью устроим. Найдём ей хорошего человека. Она будет счастлива. По-настоящему. Как она хочет. А я с Анной. И дети со мной. И всё будет хорошо. Все будут счастливы. И никто не будет в обиде».
Он верил в это. Хотел верить. Знал, что это правильно. Что это единственный путь.
Он ускорил шаг. Дом был уже близко. И в этом доме дети и Прасковья. И жизнь, которую надо было менять. Но теперь он знал, как. Теперь у него был план. Теперь всё было возможно.
Он остановился у двери. Постоял. Вздохнул. Улыбнулся сам себе и открыл.
В доме пахло щами. Акулина что-то рассказывала. София шила. Прасковья хлопотала у печи. Все были дома. Все его.
— Тятя! — крикнула Акулина, увидев его. — Ты чего такой?
— Какой? — спросил Иван, улыбаясь.
— Весёлый! — сказала она. — Такой весёлый, будто клад нашёл!
Иван засмеялся. По-настоящему. Громко. Счастливо.
— Может, и нашёл, — сказал он. — Может, и нашёл.
Он прошёл в дом. Сел у печи. И улыбался. А дети смотрели на него удивлённо, радостно, непонимающе. И чувствовали: что-то хорошее происходит. Что-то светлое. Что-то, чего они давно не видели.
А Иван думал об Анне. И улыбался. И жил. Наконец-то жил.
Свидетельство о публикации №126111505559