Белые снегири - 79 -4-

4. НАША ПРОЗА
   ( Рассказы)

Валерий МОРОЗОВ
(г. Ногинск, Московской обл.),
Член Союза писателей России

ЯМСКАЯ ГАРМОНЬ

  В воскресенье утром Ивану Емельяновичу Козыреву пришло письмо. Он вымыл руки, сел поближе к окну и, подавшись назад от конверта, стал читать. Письмо было от сына. И сразу вспомнился тот день.
  Тогда они с Валькой ошкуривали на конном дворе берёзовые жерди на оглобли и ставили их в "костры" на просушку. Пришли раным - рано и сделали уже порядком. Горячее солнце зависло в обеденной поре. Иван Емельянович зачерпнул с полковша воды, напился, вылил остатки на крепкую седую макушку и, утерев рукавом бороду, пошёл под навес за куревом. Вот тут Валька ему и сказал:
  - Не, батя, всё! Финиш! Только в шофера!
  Козырев старший все понял сразу, но переспросил, сам не зная зачем фальшивым голосом:
  - Чего ты сказал, сынка?
  - А всё, говорю, - Валька, видимо, решился. -- Топоры в землю! Я уж сколько тебе намекал -- не лежит у меня плотником! -- Просовывая голову в рубаху, заорал вдруг, -- ну, чего смотришь? -- И, враз понизив в голосе, заторопился, не попадая в рукава. -- К сеструхе поеду, к Анне. Там курсы, батя, с первого уж занятия.  Мишка вон тоже едет, евоные родичи хоть бы что, а к тебе хоть на драной козе кругами подъезжай!
  -- И снова, срываясь на крик, - Пускать не будешь, сам уеду, понял? Чего я тут, на твоей конюховке, проклятый, что ли? Да и потом...
  - А вожжей ты давно не пробовал? -- проговорил Козырев и сел. -- Хошь, намекну? Намекал он!
  Рубаха оделась наизнанку, Валька нервничал.
  - На отца он будет тон брать, сосунок! -- И, как в лоб треснул, -- Сядь!
  Долго сворачивал цигарку, помогая одной рукой мозолистыми обрубками другой, курил, глядел на дым и молчал.
  - Ну, тех двоих увезли, -- усватали. Они ладно, девки, про них и лапоть не звенит. А ты -- то... Подмога, думал, на старости лет, - куда -- то в дым, будто самому себе проговорил Козырев и опять надолго замолчал.
  Валька немного выждал и опять подкрался:
  - Да чего ты, бать, на самом деле? Что я, в Магадан вербуюсь, или што? Райцентр. Полста кэмэ туда -- обратно. А, бать?
  Иван Емельянович затянулся напоследок три раза подряд, поплевал в уголёк и стал собирать инструмент:
  - Не Магадан, это точно, да уж и не дом родной. Нужен ты им больно тама. Родни нынче во-о-на, а своих -- никого. -- Постоял, подумал и, повернув голову из -- за сутулой спины, застучал стамеской по верстаку, - Но, чтоб перво -- наперво с санями мне подчистую закончил, понял!?
  - Е - есть! -- все понял счастливый Валька. - Все будет, как тренер велел, бать! Козыри мы, али как? - и, благодарно ткнувшись лбом в потную отцовскую спину, рванул за ограду.
  - Ко -- озыри вы, - проговорил тот, рассыпая табак, - сопли зелёные...
  - Нет, ты скажи, а? Ты только подумай, Петрович! - Иван Емельянович в распахнутом полушубке прямо на нательной рубахе, в валенках на босу ногу и без шапки стоял посреди избы своего соседа, конюха Арсения Петровича Мокина, держал на отлете руку с письмом, хлестал по нему левой клешней и вещал:
  - Что удумал, сосунок! Ведь ему в армию весной! Он ещё в жизни -- то, как слепой вдоль городьбы. Так нет, куда люди, туда и Марья крива! Не хочу, вишь, учиться, хочу жениться!
  Петрович сидел за свежевыскобленным столом, таскал щепотью мерзлую капусту из миски и, по поводу воскресеньица "причащался".
  - А чего ты, Ваня, хочешь, ёлки? -- философски наставлял своего друга Мокин, -- Нынче молодые на это дело куда как скорые. И даже больше могу сказать. Как другу, Ваня, могу сказать. Пущай. Пу -- щай! Продолжатель рода, ёлки, женится, а он, вишь ли, -- Петрович посмотрел на бутылку, -- в бутылку лезет. Темь. Давай -- ка вот лучше, помаленьку. За радостный привет, ёлки.
  Козырев уставился на него, не понимая, и переключился на Дусю, Арсеньеву жену:
  - Ну, вот ты, Дуся, послушай. -- И заявил нараспев, вытаскивая лист из конверта. -- Нет, нет. Ты только послушай, Дунюшка, какие речи мне сынок любезный шлёт!
  Он подошёл к окну, поперевертывал листок и, далеко отодвинув руки, медленно прочитал: "Мы с Ларисой это решили твердо, так что прими, батя, как есть и не серчай. Приезж..."
  - Ай? - Повернулся, скривившись, к хозяевам. -- Как есть, говорит, так и заполучи, отец родной! А чтоб посоветоваться с отцом, это они счас в гробу видали? Ну, не -- ет! -- и, запихивая письмо в карман, шагнул, было, к двери.
  - Ваня, Иван Емельянович, спохватилась Дуся, - что ты? Ну, что ты, матушка ты моя? Сядь. Сядь, охолони. Ведь может оно и лучше, что так -- то все складывается. К тебе переедут. Валя шофером пойдет, да и ей, Бог даст, работа найдется. А если и в армию заберут его -- вам вместе и ждать-то будет не тягостно. Пока внучка или какую девицу - красавицу на ноги ставите, он, гляди уж, и обернется. Ещё как заживёте -- то! Мария, покойница, уж как хотела на невестку поглядеть, да внучат покачать! Как мечтала, царствие ей небесное...
  Иван Емельянович как -- то сник, долго и отрешённо смотрел на тающий с валенок снег и не выступал из лужиц. Дусин говорок укачивал, как дождь и всплывало перед глазами памятное то ненастье.

  Сначала, с утра, тоже выпал снег. Прямо на осеннюю слякоть. Белый, укрывистый, нездешний. А ближе к обеду засучил тонкими ножками дождь, истерично втаптывая это слишком нарядное покрывало в грязь. Сапоги, колеса, копыта толкли у горького козыревского дома это месиво, делая его ещё непролазнее. Потом небо стало истекать сплошной тжелой моросью и, казалось, все оно собиралось здесь, не достанет ему сил тащить дальше столько воды в своем провисшем брюхе, и на Заозёрное с глухим шелестом рушились одна за другой плотные завесы мозглой мокрети.
  С кладбища шли все как -- то отдельно и молчали. Да и о чём было, Господи! Впереди мокрые черные бабы, дальше -- чёрные избы в мокрых косынках тесовых крыш и неуклюжих, набухших телогрейках срубов. Казалось, никаким огнем тут ничего не высушить, да и огня -- то не вздуть...

  -- Ваня, ну чего ты, ёлки? -- Петрович тряс его за плечо. -- Иван Емельяныч, да... Да пошло оно всё, поехало! -- он сорвал с простенка балалайку:
  - Как у наши - и - ива гармониста,
Чириз гармонь сопля па - ви - исла...
  - Ты давай тут не нюнь, ёлки. Ему радоваться велят, а он кобенится. Темь! Он снова сел за стол. Давай ка, лучше вот, помаленьку.
  - Налей. - Козырев снял локти с колен и виновато улыбнулся Дусе, - Натоптал я вам тут...

  Свадьбу приурочили к 23 февраля. Накануне, дня за три, приезжала Анна, старшая, и говорили что да как. Первый день, мол, надо там гулять, у них там вся родня и знакомые, столовую сняли. Ну, а на второй день, само собой, в Заозерном, в отчем доме отгуливать.
  Иван Емельянович расспрашивал и с интересом слушал про молодую, про сватов, про Вальку, сказал, что в столовую не поедет -- будет ждать здесь гостей -- и дал Анне приготовленные деньги.
  - Ну, поехала я. Ты уж, папка, давай тут. Люди они культурные, штаны я тебе погладила, тете Дусе наказала -- поможет, если что; водки много не бери -- мы привезём, а за Вальку я довольная. Ну, ладно, оставайся. Чмок. Пошла я. Чмок. Да кого попало -- то не зови. Чмок. Все вроде...

  Оставшись один, Иван Емельянович походил по дому без дела, поглядел в окно раз, будто бы ждал, пока Анна отойдет подальше, поглядел другой, закинул дверь на крючок, прошёл в горницу, и, став на колени перед крашеным суриком комодом, вытянул нижний ящик.
  Уж много лет Иван Емельянович не держал в руках этот свёрток. В редкие дни, бывало, наткнувшись случайно, разворачивал и звал Марию, если не было поблизости детей. Приобняв жену, поднимал он это маленькое литое чудо над головой и сильно встряхивал. Казалось, разом лопались все стекла в доме на мелкие -- мелкие льдинки и каждая, падая, пела своим редким звуком: светлой радостью и печальной свирелью, берестяным посвистом и тугим церковным бархатом, отчаянной тальянкой и унывной вьюгой, тишиной полей и закатными сполохами, далью и памятью, грустью и удалью, - каждая несла свою песню, сливая их в один немыслимый солнечный аккорд, который, пронзив и заполнив собой и всё и вся, не затухал, а уходил в высокую и ясную синюю глубину. Но и там, вознесясь, он звучит также неистово и ярко, плывёт, звеня, всё выше и выше, оставляя в душе тихий, медленно тающий след.
  - А мать? -- спрашивал он её тёплыми глазами и Мария улыбалась, прижавшись щекой к его рукаву.
  Была эта медная колодочка в виде резного коромыслица с восемью подвешенными к ней литыми колокольчиками. На колодочке продавлено:

  МЪДНЫЯ ЗАВОДЫ ДЕМИДОВА
  АРТЕЛЬ ШАРОВ И СЫНЪ

  Умелая рука древнего мастера перебрала, наверное, сотни этих колоколец, чуткое ухо взвесило тысячи звуков и их сочетаний, пока не вздрогнула, не замерла душа, от ударившего созвучья той неизьяснимой радостью, какой вздрагивает и замирает она у хлебопашца, увидевшего ранним утром чёрное своё поле сплошь покрытое ярко -- зелёными стрелками всходов.
  Откуда привёз эту диковину дед Ивана Емельяновича Фрол Козырь, никто не знал,  потому как не много у такого бирюка наспрашиваешь. Лишь раз, в ласковую минуту, услышал Ванька от захмелевшего деда, что зовётся это чудо -- ямская гармонь, что редкие ямщики в Москве имели такие и страшно этим гордились. И не для того, мол, эти гармони служили, чтобы в ночном метельном городе можно было за версту отличить тройку Его Сиятельства от тройки Его Превосходительства, почтовую тройку от экипажа ямской гоньбы, объяснял внуку дед, а чтобы ямщики, узнавая друг друга по звону ещё издалека, могли, разъезжаясь в темноте, меж собой "поздоровкаться", проявляя при этом "уважительство".
  - Здорово, Артёмка! -- орал Фрол страшно, размахивая невидимым кнутовищем, -- а они, собаки, мою гармонь издалёка слышат: -- доброго здравьица, Фрол Аникеич! Ясно тебе? Мне гармонь попалась в руки покалеченная, у Оловянишниковых на литейном заводе мне её долго страивали. Чтоб звучала, как надо. Это нам надо, ямщикам. А что до бар, так баре они баре и есть -- дрыхнут себе под медвежьей полостью, как ребятишки малыя. А на рассейских дорогах -- мы хозяева! Понял? Ванька! Понял?! Ни хрена ты не понял. А теперь, давай-ка, шасть отселева, недоуздок ты, веревошный...
  Сам Фрол знал каждый колоколец по имени: позвонец, гормотун, соловейко, как-то ещё, Иван Емельянович запамятовал, но навсегда запечатлелось лишь это -- название каждого непостижимо точно передавало извлекаемый звук. Будто, если верить Фролу Козырю, литые колокольца представлялись мастеру сами и не было нужды людям подыскивать им имена. Звон низкий -- "мужик", высокий тон -- "баба". Эта большая пара пела в терцию. К ней уже подбирались в ансамбль остальные, добиваясь согласного звука, чистого аккорда.
  - Ваня, чего ты её прячешь -- то? -- смеясь, говорила Мария, -- отдал бы ребятишкам, было б по деревне звону да радости!
  - Щас! -- сердился Иван Емельянович, -- нате, курочьте! Для баловства это, ли что? Сами с ней венчались, ещё, гляди вот, и Вальку женим! Скоро уж год мужику. Жених, считай!
  - Господи! -- отмахивались Мария и шла стирать жениховы пеленки.

  С полудня, как подъехали дорогие гости, все в доме Козыревых пошло на разворот. Давно эти стены не видели такого шумного веселья. И как только могло вместиться в эти четыре стены столько всего? Столы со всячиной, разноцветные женщины и девки, лавки, покрытые половиками, сугроб из пальто и губ на громадной кровати, потные мужики и парни, все, как один, в белых рубахах, синий ящик с пропастью громкой музыки, разнокалиберные стулья с пиджаками на спинках, невесомая, нездешне белая невеста, громкий разговор во всех углах, обрывки песен, поминутное "горько", смех, немного нарочитый, Арсеньева балалайка, частушки с "концовками", толчея любопытных в сенях, придыхающая от натуги ливенская гармозень, "топотуха", ребячьи рожицы в окнах, и звон посуды, и размах в движеньях, и яркий свет, и сизый дым под самый потолок!
  Иван Емельянович сидел сбоку от Вальки через длинного, наголо стриженного парня, дружка, что -- ли, и урывками глядел, улыбаясь на сына и тоненькую сноху. Валька, хоть и смущался немного, но всё же бодрился тем обстоятельством, что он в родном доме и кругом много своих. Невеста же, Лариса, пребывала, похоже, в постоянном неудобстве: поднять к застолью опущенное с самого начала лицо она стеснялась и ориентировалась в происходящем, лишь когда сдавала со лба белокурый локон; потом ей казалось, что она чересчур статична, и тогда она начинала теребить за рукав в удовольствие глазеющаго Вальку, изображая этакое воркование; а вдруг вспоминала она про постоянно мешающее ей новенькое колечко и, забыв про Вальку, завинчивала его под столом на тонюсенький пальчик и никак не могла завиньтить до точки. Локон на беломраморном лобике, между тем, знай себе подпрыгивал, и взгляд из-под него был цепок, иначе Валька бы сумел, таки, махнуть чего -- либо и покрепче шампанского.
  Стриженный сосед Ивана Емельяновича ежеминутно вскакивал и, макая галстуком в тарелки, разливал водку по толстогубым стаканам:
  - Так не пойдёт, не пойдёт! Давай, давай! -- кричал он, так далеко повисая над столом, что казалось, постаравшись, он сможет отсюда, с красного угла, налить кому-нибудь в сенях. Ему, наверное, сказали, чтоб заводил.
  Лысый, тщедушный отец невесты, высоко подняв в худой, окольцованной руке дымящуюся сигарету и рюмку одновременно, кричал позаголовам:
  - Ива Емельяч, Ива Емельяч! За детей? -- и споро выпивал, как-то не обжегшись.
  Арсений Петрович в который раз вскрикивал вместе с балалайкой:
  - Ех, братишка, брат родной, да буйная головушка - а... - дальше не помнил, или бабы не давали развороту.
  Ох, и быстро пьянеет, старый чёрт, - подумал Козырев и, отерев бороду, стал выбираться из за столов.
  Когда отошли с Петровичем до проулка, закурили. Отсюда весь Козыревский дом в ряду с другими темными дворами казался карнавальным фонарем, внутри которого все вертелось, звенело, смеялось и искрилось, отбрасывая на снег и в густеющую синюю сумеречь яркий круг.
  - Ну, Петрович, как договаривались, давай! -- сказал Иван Емельянович и запахнулся.
  - Ваня, ты чего, ёлки, меня не знаешь? -- пьяно удивлялся Мокин. -- Да щас я тебе такую тройку отгрохаю, ёлки! Лысана - в корень, обоих гнедых в пристяжку, и -- ех! Сам бы ещё с молодухой пропылил! Слышь, Ваня, - а давай, ёлки, я подлечу с разворотом? Уважь, а? Иван Емельяныч?
  - Не, Петрович, я сам. Заложи и жди. На вот тебе, чтоб не скучал, -- и, сунув Мокину "шкалик", подался к дому.
  - Пожалел, да? - бурчал ему в спину Мокин, -- Гляди, гляди. Сам -- то вот навернесся, так будешь знать, темь!
  - Да иди уж, ворона ты старая, -- смеялся Иван Емельянович, -- иди, а я подойду. Вот с Валькой поговорю и подойду. Иди, а то совсем уж темно становится...
  В кухне одетыми стояли Валька с невестой и её отцом.
  - Вот те на! -- сказал Иван Емельянович, -- гулять, что ль?
  - Ива Емельяч, дорогой! -- вылез вперёд хорошо развеселый сват. -- Спасибо, спасибо и ещё раз спасибо. Едем, друг мой, едем. Всё у тебя чудесно, но ... - его качнуло, а невеста чмокнула Козырева в бороду, -- ночевать же негде у Вас... - и добавила неслышно, - папа.
  Ты гляди, - подивился Иван Емельянович на "папу" и отодвинул животом Вальку к печи.
  - Да, вы чего, сынка, я же хотел вас на лошадях, на тройке... Сюрприз вам, по деревне всей, а? Как настоящая свадьба, по -- русски, а?
 - Да ты что, бать, какие лошади? -- говорил Валька, выбираясь к выходу за своими, -- теперь не на лошадях ездят, дорогой мой, на лошадиных силах! На самом ценном, что от них, от лошадок, осталось.
  Иван Емельянович растерялся. Сглотнул шумно и двинулся следом:
  - Так, постой, вы чего с ней, завтра, что -- ли приедете?
  - Зачем? -- спросил Валька.
  - Ну, как же? А это...как его? -- Иван Емельянович стушевался вконец.
  - А -- а! -- засмеялся Валька, - так Анна тебе не сказала разве? Фёдор Алексеич нам комнату оформил. Через автобазу. -- И садясь за руль, добавил: -- Свадьба -- сходу новоселье. Скоростной век! Приезжай, батя, теперь уж ты к нам!
  Пока прогревался мотор, Иван Емельянович стоял у блестящей дверцы и, ничего не слыша, мотал головой согласно на все "до свиданья", "спасибо" и "счастливо оставаться".
  - Ну, пока, батя, -- сказал Валька и включил передачу. -- Наблюдай прием с места!
  И крикнул, газуя: - А ты говоришь, лошади!
  Машина буксанула, легко вышла на дорогу и, набирая скорость, стала удаляться, хлопая куском уцелевшей ленты в красной дымке задних фонарей.
  Иван Емельянович постоял немного в оцепенении. Исподлобья глянул ещё раз на удаляющееся авто, медленно развернулся и пошёл в дом. Взял из рук длинноволосого бутылку, налил стакан и выпил. Посмотрел на парня, налил ещё полстакана и снова выпил.
  - От эт да! -- поднял палец длинный и икнул.
  В сенях над дверью Козырев снял свёрток и, сунув за пазуху, вышел. За спиной, перекрывая все звуки в доме, надрывался нерусский голос. "Сундук с музыкой на окошке", узнал Иван Емельянович, - "это ж надо как орёт, сволочь".

  В бытовке струилась чадом коптилка и через стекло было видно, что Петрович спал, растянувшись на лежаке. Иван Емельянович заходить в теплуху не стал, сразу открыл ворота и прошёл вглубь коновязи. Подвязал коренному узду и, уже на ходу собирая вожжи, боком упал в кошевку. Тройка ходко дала из ворот. Кони шли уверенно и сильно, будто делали привычную работу. Деревня вмиг осталась позади. У поворота на тракт Козырев остановился. Вытащил свёрток, отбросил на снег тряпку и, подвязав гармонь к коренному на дугу, оглянулся. Не заметил даже, как и взошла луна. Дорогу, поле и деревню было видно ясней и отчетливей, чем днём -- такой лунной ночью даже тени прозрачны. Гармонь легонько позванивала.
  Иван Емельянович тронул лошадей и они, выйдя на твердь, стали набирать. Широко расставив ноги, распахнул Козырев полушубок, поднял свободный конец вожжей над головой, закрутил и страшно, не узнавая голоса своего, закричав: "Аа -- и -- е -- эхх!" с силой вытянул коренного по крупу. Одурев, лошади кинули было в мах, но Иван Емельянович сдержал, чуть направил и тройка пошла. Да как пошла!
  Морозное небо дробилось поющими звёздами, звёздами горели вывернутые назад глаза у пристяжных, звёзды летели в лицо из -- под мерцающих копыт, шалые звёзды в очах бородатого ездока и тысячи звёздных искр сыплет ямская гармонь, трепеща под дугой, далеко вперёд разливая свою неудержимую яростную и печальную песню.


ТАКОЕ КИНО

  Слухи об этом фильме ходили давно. Кто-то видел его в городе, кто-то читал в газете заметку, а киномеханик Колька Орехов бил себя в грудь:
  - Привезу ленту -- пупки порвете! Цимус! В прокате глядел. Сплошные хохмы! Я на ней два плана сорву, как пить дать!
  И прибавлял свою профессиональную поговорочку:
  - Такое кино, пацаны...
  Ждали. Кто-нибудь, завидев его перед клубом с афишами, кричал:
  - Коль, не она?
  - Не, -- улыбался Колька, - и, вспоминая строчку из аннотации, поднимал палец, - но "... имеет большое познавательное значение для широкого круга зрителей"...
  Наконец он сквозанул на своем стареньком "ИЖ"е по людным в деревне точкам и развесил желанные афиши. У клуба прибил фанерный, грунтованный мелом щит с пляшущим разноцветным названием и в углу подрисовал клоуна в чернильном полосатом колпаке. Чтоб смешней.

  Вечером принаряженный Колька сидел в аппаратной и, поглядывая в зал, ждал полного сбора. Опасения были напрасными -- народ всё прибывал. Букетик ромашек сиротливо ник на пустом высоком табурете у просмотрового окошечка. Это место было только её, и никто, даже из близких ореховских корешей не имел на этот табурет никакого права. Колька вздохнул нетяжко, ещё раз протер оптику, заправил ленту и, хлопнув крышкой проектора, снова глянул из своей амбразуры в зал. На сцене стоял председатель:
  - Товарищи колхозники! -- привычно громко говорил он, - разрешите мне представить Вам нового завуча нашей школы. Алексей Васильевич Корнилов!
  С первого ряда поднялся высокий русый парень лет двадцати семи -- восьми и, повернувшись к залу, легко и изящно поклонился одной головой.
  - Таким образом, у нашего уважаемого Петра Николаевича, учениками которого мы с вами почти все являемся, будет молодой помощник, у школьников - новый учитель истории, а у всех у нас - односельчанин. Прошу, как говорится, любить и жаловать. Поздравляю! - председатель, неловко присев, протянул руку вниз, и Корнилов пожал её, снова изящно склонив голову. В зале жиденько захлопали. От этих хлопков Колька как бы очнулся и поискал глазами Настю. Та сидела с девчоками в середине зала и коса у неё была переброшена на грудь. Высокий табурет с букетиком сиротствовал.
  Корнилов плавно пошёл вдоль первого ряда и, прижав сцепленные пальцы к груди, спел голосом профессионального декламатора:
  - Друзья!
  Председатель на цыпочках пошёл со сцены.
  - Друзья! По просьбе руководства и для первого, так есть, знакомства, я прочту вам небольшую лекцию "О культуре поведения в общественных местах".
  Колька через зал подкрался к девчонкам сзади:
  - Ты чего не идёшь? - кивнул он Насте на свои окошки.
  - Совсем, что -- ли? Не видишь - лекция! -- С каким - то шипом ответила та и дернула подбородком, будто отмахнулась! Так надо было понимать. Он даже маленько офонарел от такой её реакции, да так и остался в вопросительной позиции, не решаясь разогнуться.
  - Молодой человек, - пел откуда-то сверху роскошный баритон. - Я к Вам, так есть, обращаюсь!
  Колька выпрямился.
  - Да, да! Присядьте, прошу Вас.
  У Кольки нестерпимо зачесалось в носу.
  - Сдаётся мне, что именно Вам, как никому, необходимо послушать эту лекцию, - явно красовался перед залом учитель.
  Зал подыграл ему, оживившись смешками.
  И тут, ну не было больше сил, Колька чихнул.
  - Будьте здоровы!
  Зал грянул! Настя опустила голову и покраснела, а Колька стиснул зубы и вылетел вон. Закинулся в кинобудке на крючок, с треском пнул пустующий Настюхин табурет, включил щит, зажёг в проекторе угли, вырубил в зале свет и погнал первую часть.
  Зал неистовствовал. Учитель легко запрыгнул на сцену, плавно, как и говорил, прошёл на середину и встал у экрана. Его высокая тень перечеркнула полотно пополам. Гремела весёлая музыка, по костюму и по лицу учителя весело побежали титры. Прошла минута, другая. Стали понимать, что это уже не шутки -- и зал смущённо умолк, остался только какой-то гул.
  В дверь кинобудки настойчиво барабанили, учитель упорно маячил в луче. Колька не знал, что делать. Он ещё раз взглянул в смотровое окошечко и, как-то враз обмякнув телом, махнул рукой, плюнул себе под ноги и выключил аппарат.
  После сеанса он подозвал одного с фиксой, сверканул в темноту окурком, и отдал ему ключи. Сказал хрипло :
  - Танцы кончатся -- клуб закроешь. Я домой. -- И так крутанул ручку газа, задрав "мотику" переднее колесо, что чуть было не цапнулся с отъезжавшим от клуба незнакомым белым "Москвичом".

  Бабье лето было уже на изломе. И будто в последний раз, перед долгим и горьким расставанием, солнце нежило и ласкало усталую и притихшую после трудной страды землю. Жаркая и призрачная синева простиралась далеко кругом.
  Дверь у кинобудки кинута настежь. Раздетый по пояс Колька, грохоча бобинами, перематывал пленку.
  - Дай па-а-русу вольную во-о-лю... - самозабвенно орал он, воздев очи к потолку.
  - Вот - вот! А сама же я сяду к рулю, - громко сказал посторонний голос.
  Колька обернулся.
  - Всё точно. Телепатия! -- в дверном проёме стоял фиксатый парень, что оставался в тот вечер с ключами. -- Песня, говорю, в самую жилу.
  Колька остановил бобины.
  - Сидит. На переднем сиденье. Губы тюрючком, крашенные. На проходящих товарищей ноль внимания, кило презрения!
  Колька всё понял, но, уставился на парня, не мигая.
  - Врешь.
  - Гадом быть! Можа, это у них выезд на природу, можа, собирание гербариев для родной школы, а если по твоей песне так: - "Поедем, красотка, кататься! Давно-о, - погрозил пальцем незваный гость, - я тебя поджидал"!
  Колька рывком натянул рубаху.
  - Орехов, тебе это надо? - струсил фиксатый и отодвинулся.
  - Доматывай! -- закусил губу Колька и, с грохотом пнув с дороги пустой жбан из-под кинопленки, скатился с крыльца. Прыгнув на своего "ИЖ"ака и прокричал этому доброхоту, газуя:
  - Ну, если соврал, сука! Башку оторву! Понял?
  Фиксатый проводил взглядом мотоцикл, сплюнул и сказал, скривившись:
  - Кина не будет. Киньщик заболел!
  Машину Колька заметил издалека. Она искрилась белой крышей на фоне береговой озёрной зелени, что желтеет и жухнет по осени позже любой другой травы. Он резко тормознул, будто споткнувшись обо что-то, и торопливо заглушил двигатель. Посидел немного в седле, глядя никуда. Спохватившись вдруг, откатил мотоцикл в придорожный колочек, опаханный вкруговую кусок берёзовой рощицы. Отсюда его нельзя было увидеть. Он машинально подгреб ногой палые листья, присев на корточки прикурил и сунул спичку под ворох.
  "Ну что, убедился, обормот? - говорил он себе. - Чего теперь будешь делать? Машину на таран брать? Или спросишь разрешения с ними рядышком на бережку посидеть? Коля, Коля! Не хватило тебе месяца, чтоб всё понять... Чего ты тут? Прячешься? Нет, не прячешься? Ай, молодца! Давай заворачивай своему "козлу" рога, да дуй до горы, пока тебя не прищучили за таким недостойным занятием, как подглядывание. Да не оправдывай ты её! Мало ли зачем... Затем!"
  Костерок занимался плохо. Колька подобрал какую-то банку и, сдернув с бензобака шланг, стал цедить в неё бензин.
  Машина на берегу сверкала белыми боками и крышей и от струящегося марева казалась какой-то неестественной, игрушечной.
  Банка переполнилась. Колька спохватился, закрыл краник и, переливая бензин, заторопился к костерку. Запнулся, припал на колено и выронил банку прямо у костра. Тлеющий листочек лизнул край лужицы и над ним взметнулся столб пламени. Какая-то внутренняя сила швырнула его назад, и он отлетел на спину, закрывая лицо руками. Огонь по расплесканной дорожке, как по бикфордову шнуру, пополз к мотоциклу. Колька бросился к нему и покатил, было, в сторону. Но шальной оранжевый язычок успел-таки вспрыгнуть на облитый движок -- мотоцикл загорелся. Он с остервенением хлестал по нему рубахой, потом швырнул её, горящую, обратно в огонь, стал хватать горстями землю и забрасывать ею двигатель. Наконец, затушил и, откатив мотоцикл для верности подальше, обернулся.
  Круг огня натужно гудел, неумолимо раздвигая по палой листве свои границы. У Кольки в животе что-то ослабло. Он сломил молодую берёзку и, торопясь, принялся хлестать по огню. Удары только вздымали копоть, снопы искр взлетали вверх, отчего низовое пламя только усиливалось. Деловито и с треском занялся путаный подсад и берёзка в Колькиных руках. Тихо. Только мерный треск и гудение. Ровное и страшное. И его охватил первобытный ужас. Панический. Леденящий. Трясущимися руками он выкатил мотоцикл на дорогу и огляделся по сторонам.
  "Где машина -- оттуда меня не видать, - кто-то посторонний ловко соображал за него, - больше вокруг ни души. Лесок занимается без дыма. Пока то, да сё, меня уж и Ванькой звали..."
  И он ударил по стартеру. Мотоцикл услужливо завёлся сразу. Колька втянул голову в плечи, и как нашкодивший сопляк озираясь по сторонам, газанул прочь от пожара. И столь же внезапно остановился. Что с ним произошло, он так и не понял.
  - Та-ак! -- заорал, кроя криком треск двигателя. -- До деревни дальше, надо к этому. У него, может, лопата, втроём потушим! -- И, резко развернувшись от дороги, погнал прямо по полю, к озеру.
  Настя с Корниловым сидели на бревнышке и смотрели на воду. Заслышав Колькин мотоцикл, они разом поднялись, будто вспугнутые.
  - Садись, - орал Колька учителю, - поедешь со мной. Там пожар! Лопату бери!
  Тот стоял подле своей машины. В белой рубашке, в белых брюках. Только губы у него были красные, будто он только что съел что-то жирное.
  - Ну! -- вопил Колька. -- Лопату, быстро!
  Учитель дрогнул щекой, но тут же улыбнулся криво:
  - Это у вас метод такой выяснять отношения? Никуда я с Вами не поеду. Какая ещё лопата? Протрезвитесь сначала...
  - Да ты... - Колька задохнулся и скрижанул зубами.
  Голый по пояс, перемазанный сажей, он был страшен. Учитель не зря дрогнул и даже немного зашагнул за машину, как за прикрытие.
  - Сука! -- заорал ему Колька. -- В белом! -- и, развернув мотоцикл, погнал к пожарищу. По дороге ему вдруг подумалось, что на Настю-то он и не взглянул почему-то.
  А она вдруг поняла, что всё это правда:
  - Немедленно поедемте, Алексей Васильевич! Немедленно за ним!.. Ну, почему?
  - Настенька, прошу, - пел баритоном учитель, - прошу тебя, успокойся. Уверяю, мне достаточно хорошо известна эта старая деревенская традиция среди молодежи. Приезжего парня, по их разумению, просто необходимо, так сть, поколотить. Поверь, там, куда он меня зовёт, наверняка засада. Они же не умеют честно, один, так сть, на один. А потом...
  - Вы! Вы... - Настя задрожала лицом, поискала глазами беспомощно вокруг и вдруг, схватив комок грязи из-под колес, с остервенением швырнула его прямо на сверкающий белый капот. И размазала. И зыркнула зло. И побежала, не оглядываясь, отирая слёзы грязной рукой.

  Колька бросил мотоцикл на обочину и окинул взглядом поле предстоящего боя. Сейчас он был собран и резок, чувствуя лишь колючий озноб вдоль позвоночника. Отшвырнув сиденье, выдернул пакет с ключами, достал оттуда огромный складень и, щёлкнув лезвием, пошёл на огонь. Определив его границы и отступив метра три, воткнул нож в дерн. Вырезая его полосами, заворачивал их, ломая ногти, в сторону огня. Он потерял все ощущения. Страх, боль ожогов, машина, Настя, учитель -- всё ушло, кроме одного: нужно отрезать очаг от всего остального. Он забыл и думать про то, что велик ли этот лесок и стоит ли он того, чтобы за него сражаться. Сгори бы он весь -- убыток не велик, только бы пашня увеличилась. И хлеб уже убран, одна рыжая стерня торчит кругом.
  -  Врешь! -- хрипел он, - вре - ешь! -- И знал одно: огонь -- это беда, а беду надо оставить.

  Не видел Колька, как прибежала Настя, помогая ему захлёстывать прорывающиеся языки пламени, не слышал, как били в деревне по тревожному лемеху, заметив всё - таки дым, не знал, что люди бегут к нему на помощь, обгоняя понурого мерина с пожарной бочкой. Он выпрямился только тогда, когда понял -- всё!
  Она подошла к нему, положила ладони на измазанную голую грудь, тронула ссадину на щеке, стряхнула рыжие завитушки с обгоревшего чуба и улыбнулась. А он бестолково и радостно заторопился, улыбаясь и заглядывая ей в глаза:
  - Настен, это я поджёг, я. Ты понимаешь, я!
  - Да, Коля, да. А зачем, дурачок? -- смеялись её глаза.
  - А я и сам не знаю, Насть. Вышло такое кино. И я испугался. Много огня. Я чуть не убежал, ты понимаешь? Я чуть не удрал с этого пожара, Настенька, я люблю тебя, ты понимаешь? Я... Только вот...
  - Да, Коленька, да! -- влажнели её глаза.
  - Смотри, у тебя руки какие грязные... -- смеялся он.
  - Это ничего, Коля...
  - Да это ничего, отмоется...
  - Да, Коля, да.
  - Я люблю тебя, ты знаешь...
  - Знаю, Коленька. Всё я знаю, милый...
  Их глаза плакали и смеялись, смеялись и плакали. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то обнял, спрашивали какие-то глупости, их разъединили. Он глядел бесстрастно на черный дымящийся блин со щетиной обгоревших деревьев, толком не понимая, о чём его спрашивали, искал среди людей исчезнувшую Настю и вдруг, вздрогнув всей спиной, обернулся, услышав автомобильный сигнал.
  Люди расступились, и белая машина с грязными разводами на капоте провезла её мимо Кольки. Лицо было закрыто грязными ладонями и Настю было бы трудно узнать, если бы не коса, перекинутая на грудь.


Рецензии