Аполлон-26
расколотый в горсти у темноты.
Здесь высота не лечит, а калечит
привычку озираться с высоты
на глиняную скорлупу, где реки
текут по складкам высохшей коры,
и человек, зажмуривший навеки
глаза, вываливается из игры.
Тяжелый гелий в трубках охлажденья
сипит, как астматический сверчок.
Ни ангелов, ни точек восхожденья
лишь черный бархат, взятый на крючок
диодной вспышки, да в иллюминатор
вмороженный, лишенный берегов
архипелаг созвездий, чей локатор
не ловит наших маленьких богов.
Чем дальше вглубь, тем меньше остается
глаголов в пересохшем словаре.
Так ведро отрывается у колодца
и падает в колодец на заре,
не достигая дна, поскольку днища
не предусмотрено в чертежной тьме,
где тишина - единственная пища
для разума, запертого в уме.
Орбита выпрямляется в прямую,
как нитка, выдернутая из шва.
Мы вышли в область, совершенно злую
к вещам, имеющим свои слова:
тут камень забывает тяжесть камня,
ладонь теряет навык бытия,
и за стеклом шуршит сухая камедь
ничьего света, то есть - ничья.
И наступает равенство предмета
и пустоты, глядящей на предмет.
Корабль летит быстрее, чем примета
о том, что корабля помину нет.
В приборной клетке замирает стрелка,
достигнув абсолютного нуля,
и там, где раньше чудилась тарелка
родного неба, кружится зола.
Не жди ответа. Радиомолчанье
не поломка, но чистый перевод
с наречья тлена на язык отчаянья,
которым дышит внешний небосвод.
Мы не вернемся, ибо возвращенье
требует места, где тебя поймут,
а наш маршрут - сплошное превращенье
дыханья в холод, времени - в маршрут.
Свидетельство о публикации №126111502486