Блаженны те, кто не ведает...
Чистое, животное неведение, как у ребёнка до возраста осознанности, который не отдаёт себе отчёта, в какую юдоль, пустыню познания и горя его невежественные родители совершенно бездумно его привели. Ведь истинно счастлив лишь тот, кто смотрит на мир и видит в нём только игру. Счастлив тот, кто ещё не ведает, на какую бессмысленную жестокость способны те, кто ходит с ним по одним улицам.
Когда мне было лет восемь или девять, жил и я в этом блаженном неведении и был абсолютно счастлив, как и все мои сверстники. Но об этом тогда не знал.
Жили мы тогда в закрытом военном городке, обнесённом высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху. Сегодня ещё помню, как в нагретом воздухе там пахло гуталином, соляркой и утренней кашей из солдатской столовой, а по вечерам на плацу слышно было издалека, как чеканили шаг колонны под какую-нибудь нехитрую строевую вроде "Не плачь девчонка, пройдут дожди".
Для взрослых этот забор был границей режима и устава, а для нас, мальчишек, — выходом в лучший парк развлечений на свете. Стоило пролезть в узкий лаз за периметр, где бетонная плита чуть проседала в землю, в сторону старого полигона, как начинались настоящие приключения. Мы часами бродили в высокой, сожжённой азиатским солнцем траве, выискивая в песке и глине тусклые латунные гильзы, стреляные сплющенные пули и иногда целые капсюли. Мы доверху набивали ими карманы, тащили их домой, а вечером бросали в костёр на пустыре, заворожённо слушая, как они взрываются в огне, в своём неподдельном веселье не осознавая, что мы делаем. Мир вокруг был простым, понятным и прекрасным.
В один из таких дней я, как и раньше, отправился на полигон. В воздухе уже плавала тонкая осенняя паутина, но земля ещё хранила летнее тепло.
Прямо у серой бетонной плиты забора в траве копошился крошечный комочек — рыжий котёнок, которому от силы был месяц. Одна передняя лапка у него была в белом «носочке», а уши казались слишком большими для его такой маленькой, круглой головы. Он совсем не боялся. Увидев меня, он тонко, скрипуче мяукнул — как несмазанная калитка — неуклюже перевалился через сухую ветку и бесстрашно ткнулся своим влажным розовым носом мне в ладонь.
Я присел на корточки и ненадолго забыл о предстоящих приключениях. Котёнок оказался невероятно ласковым: он громко, как маленький трактор, тарахтел, стоило почесать его за ухом, и при этом смешно жмурился, словно от яркого солнца. Он неуклюже охотился за моей травинкой, заваливался на спину, смешно сучил задними лапами в воздухе и хватал меня за пальцы крошечными, ещё совсем не острыми коготками. От него пахло тёплым молоком, солнцем и радостью.
Когда я встал, чтобы идти дальше, он увязался следом, путаясь в траве, и мне пришлось аккуратно отнести его обратно к забору - вдруг его мама вернется. Наигравшись, я погладил его напоследок по мягкой макушке и пошёл в сторону полигона, твёрдо решив, что на обратном пути обязательно спрячу его за пазуху и унесу домой — плевать, что скажет мама.
У самого лаза в заборе мне навстречу попался один из местных пацанов — чуть старше меня, в вытянутой олимпийке, с пустым, вечно отбитым взглядом, словно ему не хватало в голове винтика или двух. Он был одним из тех непутевых сорванцов, что уже в десять лет прогуливали школу, вовсю матерились, курили за углом "Опал" и "Космос", а годам к шестнадцати уже делали свою первую ходку в колонию для несовершеннолетних. Я не знал его имени, но хорошо знал, что мама не хотела бы, чтобы я с ним общался. Он шёл, лениво сбивая прутом головки репейника и явно придумывая себе, чтобы такого сделать, чтобы стало повеселее. Мы коротко кивнули друг другу и разошлись. Я пошёл за гильзами, а он остался там, у бетонных плит.
Через пару часов, с полными карманами звонкой латуни, я возвращался домой. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая от бетонного забора длинные, холодные тени, и вокруг вдруг стало неестественно тихо — даже поднявшийся ветер в траве затих, и только где-то далеко за периметром кашлял, как больной, заведённый двигатель "Урала".
Подойдя к тому самому месту, где оставил рыжего, я заметил прямо у плиты большую картонную коробку из-под торта с выцветшим рисунком кремовых роз, как из нашего магазина. Раньше её здесь точно не было.
Коробка явно скрывала какой-то секрет и сердце мое сладостно забилось в ожидании тайны. Я наклонился, уловив слабый, приторный запах старой ванили от картона, и осторожно, почти тыкаясь носом в картонку, осторожно приподнял крышку, надеясь, что под ней обязательно окажется что-то чудесное и необычное.
И внезапно застыл, чувствуя, как воздух в моих лёгких мгновенно превращается в лёд.
Под коробкой, в тёмной луже лежал мой рыжий котёнок — тот самый, с белым носочком на лапке. Его крошечные бока судорожно, с тихим свистом вздымались, словно сломанный часовой механизм, который никак не может остановиться. Голова малыша была неестественно вывернута назад, вдавлена вовнутрь, шерсть на мордочке пропиталась густой, почти чёрной в снущающихся сумерках жидкостью, а один мутный, неподвижный глаз смотрел прямо на меня из-под его слипшихся ресниц. Из приоткрытого рта с каждым конвульсивным вдохом выдувался крошечный розовый пузырь — и лопался совершенно беззвучно. Котенок был ещё жив.
Меня замутило, к горлу подкатила горячая волна ужаса. Взгляд сам собой скользнул вверх по шершавой высушенной азиатским солнцем плите забора — туда, где на уровне моей груди темнело свежее бурое пятно словно там только что раздавили большой сочный помидор.
В ту секунду всё сложилось в единую, непостижимую картину. Тот мальчишка у лаза. Пустой взгляд и прут, которым он сбивал репейник. И здешние «традиции», о которых старшие со смешком болтали во дворах — как просто так, от нечего делать, местная пацанва могла взять живой тёплый комочек за задние лапы и с размаху швырнуть о бетон. А потом вот так аккуратно накрыть праздничной коробкой из-под торта, чтобы не мозолило глаза, и спокойно пойти домой ужинать.
Я в ужасе кинулся прочь - Мама! А-а-а! Мама! Мамочка!!!
Перед глазами мелькал белый носочек на лапке и прилипшие к окровавленной головке рыжие волоски, вздымавшиеся верх и вниз судорожно раздутые бока.
В карманах свинцовым грузом тянули вниз мёртвые латунные гильзы. В голове - тот же свинец.
В тот вечер за бетонным забором, наверное, закончилось моё детское неведение, а вместе с ним, казалось, и само детство. Я понял, что настоящие монстры прячутся не в темноте за периметром. Они живут здесь, среди нас, с самыми обычными скучающими лицами. И с тех пор я точно знаю: нет ничего страшнее этого знания. Потому что пока ты остаёшься в неведении относительно того, на что способны люди, ты ещё можешь быть счастлив. Счастлив в своем блаженном неведении. И уже после - никогда ...
Свидетельство о публикации №126111502073